Звездный город смотрит вниз

      Что бы мы ни делали, нами всегда движет надежда на то, что это принесет нам счастье.       Так ты говорил на «Гертруде»?       — Лови! — крикнул Зиндро призраку, который, задрав голову, равнодушно наблюдал за своим фасмалистом, словно недоумевая, зачем тот залез на это дерево.       Крупный зеленый плод глухо плюхнулся на камни и треснул, как арбуз.       — Ну я же попросил! — взвыл Зиндро. — Так сложно было поймать? Тебе голову не проломит, кости не сломает, а ты… Эх ты, Лорам Водорез!       Он зажал зубами свой нож и подтянулся на ветвях, чтобы подняться повыше, к следующему плоду. Один такой пару дней назад Прорицатель нашел под деревом — плод был порядочно подгнившим с одной стороны, но вполне съедобным. От голода ли или на самом деле, но вкус почему-то напоминал свежий хлеб.       Допилил ножом толстый черенок, оторвал плод и прицелился так, чтобы попасть ровнехонько в призрака.       — Только попробуй не поймать! — предупредил Зиндро.       Призрак неподвижно следил за его действиями и остался стоять, когда плод шальным снарядом пролетел сквозь его бесплотное тело и разлетелся на куски об камни.       — Ах, чтоб тебя, — раздосадованно сплюнул Прорицатель. — Похоже, придется доставать по одному. Вот тварь… Слышишь, Лорам? Ты свинья!       Последнее слово гулким эхом разнеслось по пустынным улицам и запуталось где-то среди огромных бронзовых башен.       Я. Я. Я.       — Чтоб тебя, — повторил Зиндро и принялся срезать следующий плод.       Призрак так и остался неподвижен.       Вспомнил, как научился новому трюку, призыву призраков в городах, — ну и не замедлил испытать новые знания прямо там, возле «Танцующего кочевника». Зиндро не был профессиональным фасмалистом, но этот навык давался ему удивительно легко — даже легче прочих магических уловок, — поэтому одно время он всерьез увлекся сбором душ и разными способами спектрализации. Последний в его коллекции, легендарный хранитель Лорам Водорез, казался ему интереснее прочих. Он был сильным воином, отлично владел одноручным мечом, луком, умел налагать элементальные заклятия и вообще здорово выручал в бою. А кроме того, в глазах призрачного старика словно бы плескалось искреннее понимание, и в отличие от прочих призраков, его компания казалась Зиндро…человечной?       Как бы то ни было, призыв в городах осложнялся сбивчивым магическим полем и трудоемким установлением связи, но в тот момент все получилось — и Лорам возник возле Зиндро так же легко, как где-нибудь на безлюдной дороге.       — Благослови мой день, великий Серафим! — Один из орденских кандидатов, которого Зиндро уже много раз видел здесь, привычно склонился перед статуей, находящейся почти возле самой таверны.       Прорицатель с удивлением поднял голову на изваяние и только теперь вдруг осознал…       — О, этот памятник-то тебе, мой призрачный друг, — присвистнул он. — А ну, благослови-ка пареньку его день, великий Серафим, да погромче!       Призрак уставился на Зиндро с откровенным непониманием. Тем временем, кандидат трепетно воздел руки к изваянию, а затем согнулся в прощальном поклоне. Проходя мимо Прорицателя, он поклонился и ему — так, на всякий случай, а Зиндро с намеком указал кандидату на полупрозрачный силуэт:       — К чему молиться камням, когда вот он, собственной персоной! Лорам Водорез!       Кандидат с сомнением оглядел призрака, снова перевел взгляд на Прорицателя и поспешил ретироваться, так и не поняв, какой шанс ему предоставила судьба.       А жаль. Было бы смешно рассказать об этом Джеспару вечерком, да за кружечкой. Эх…       Спускаясь с дерева, Зиндро сильно свез предплечья и голени, но это все была ерунда. Оглядев раны, он подумал, что в следующий раз сделает себе страховку из лиан — привяжет какую-нибудь цепкую стальную хрень, закинет на ветку, другой конец закрепит, и вот будет за что держаться! А еще можно сделать сеть и притаскивать сразу несколько плодов, не рассчитывая на призрачного бездельника!       Это было хорошей мыслью.       Собрав еще два разбитых «хлебных фрукта», Зиндро поспешил обратно, в, как он его нарек, «святилище» под сине-золотым куполом, которое вот уже много дней служило им убежищем.       Джеспар лежал у жаровни, свернувшись в комок и болезненно подобрав ноги к груди. Ему все еще было плохо — хоть и не в пример лучше, чем было неделей раньше! — и сложность состояла в том, что исцеляющие зелья быстро кончились, а недомогание так и не отпустило его. Зиндро абсолютно ничего не понимал в целительстве и даже не представлял, какая болезнь мучает его друга, — он отдал бы что угодно за одного лишь толкового апотекария или хотя бы за плохонький алхимический стол, чтобы приготовить еще зелий, но ничего такого в близлежащих кварталах пустого Звездного города не было, да и быть не могло. Как и во всем опустошенном мире. Как и во всей безумной, темной вселенной, в глубинах которой хохотало зло, обожравшееся душами и людским отчаянием.       Может, оно урчало, как сытый и довольный кот, засыпая на руках хозяина. Может, оно было всего лишь сном — Высшие, светоч и безрассудный ужас последних дней выцвели, как гравюра в старой книге, и остались лишь очертания, проведенные дрожащей, несмелой рукой. Хоть Зиндро сотню раз спрашивал себя, а правилен ли был этот выбор, это не меняло ровным счетом ничего: нет, он не хотел быть богом дивного нового мира, но сделал это от ужаса, слабоволия и понимания, что ему в одиночку ничего не удастся изменить.       Ему не удастся ничего. И Звездный город, и недуг Джеспара, и даже призрак напоминали Прорицателю о его бессилии даже лучше, чем это сделало Очищение. Он не знал, для чего таскает еду, разводит огонь, охотится на амарантов и открывает одну за другой двери брошенных домов Звездного города.       Может, это приносит счастье?       Огромное, всесовершенное счастье, не покрытое ни патиной, ни пыльной паутиной.       В домах кое-где царил полнейший бардак: ожидаемо перевернутая мебель, разбросанная посуда, сгнившие книги. В некоторых же был необъяснимо идеальный порядок — словно хозяева этого дома отлучились буквально полчаса назад, вернутся с минуты на минуту и с удивлением застанут странного полуэтерна одичалого вида, да еще вооруженного костяным луком и ториевым мечом, и к тому же, слегка сумасшедшего, твердящего про гибель Вина и всего живого.       Мира, оставшегося там, внизу. Под облаками, что светились в золотых лучах заката, казалось бы, у самых ног — будто море у причала. Оставшегося на выжженной земле, что претерпела столько скорби, столько войн, боли и кровопролития, что теперь… Теперь ей впору только спать и ждать рассвета новых дней.       — Больно? — спрашивал Прорицатель, отлично зная ответ.       — Нет, — тихо отвечал Джеспар. — Брось, я нормально себя чувствую, а это… Это так, ерунда временная.       — Это из-за разреженного воздуха. На высоте меньше кислорода, и это вызывает подобные состояния. У нас, в Остиане, я болтал с путешественниками, которые бывали высоко на перевале, и они называли это «горной болезнью». Лечится путем привыкания. Просто нужно время.       — В Остиане все докеры такие умные? — усмехался Джеспар, отламывая кусочек «хлебного фрукта», который в поджаренном виде еще отчетливее напоминал хлеб. — Или только ты?       — Конечно, все, — с серьезной миной кивал Зиндро. — Дядюшка Ягал очень заботился об образовании докеров. К нам специально приплывали профессора из Аль-Рашимского университета, преподавали естествознание, алхимию и основы магического искусства. Они вещали, а мы загружали трюмы. В конце года — экзамен для тех, кто не сдох на погрузке или на эшафоте. Все как полагается!       — И дипломы давали?       — Само собой! Еще какие. Некоторым даже по два. Диплом — совершенно необходимая вещь в порту. Я вот — магистр богословия. Сириус — тот был доктор философских наук, особенно по вечерам, за кружкой.       — Ха! Я знал.       — Ну и другие ребята были один другого умнее. Математики, звездочеты, чародеи. Нет никого образованнее, чем черный от грязи работяга, — Зиндро осторожно выловил из закипевшей воды веточки чабреца, ромашки и, как он надеялся, мяты. Выглядело как мята, но пахло чуть кислее, и оставалось лишь молить мертвых богов, чтобы это была действительно она. — Давай стакан, чай готов.       — О, чай — это хорошо, — улыбнулся Джеспар. — Ночи тут, конечно, кошмарно холодные.       — Как в горах. А мы вот сейчас находимся намного выше гор. Я рассказывал, как меня однажды занесло на Южный путь? В Мердан?       — Неа.       — Я… Короче, начальник порта сговорился в одним капитаном, кажется, киранийцем, что поможет его каравану добраться до старой части Храма. Там у прикормленных Ягалом контрабандистов был склад. Ну и как он мог помочь? Послал докеров, конечно.       — Хитрая сволочь.       — Точно. Проводник его был олух, а мы с мужиками тащили на себе груз, потому что «караван» состоял из старой кобылы, хлипкой телеги и осла. То есть шестерых ослов, включая докеров. Завел он нас не на ту дорогу. Вообще в другую сторону, представь. Смотрю я: о, какой знакомый водопад. И дорога какая-то знакомая. А это оказался путь в Мердан. Чтоб его.       — Ты не был дома… С детства? — уточнил Джеспар.       — Да. Представь мою «радость» оказаться в тех краях. Я был готов буквально побросать мешки и рвануть вниз хоть с самого водопада, лишь бы не идти туда. Переволновался. Наорал на проводника. Тот… Ну, тоже переволновался и решил срезать, чтобы обойти Мердан как бы с запада. Но олух есть олух — в ту ночь крепко застряли мы в горах, без снаряги, без теплой одежды, без запаса еды.       — Помню я эти проклятые горы Южного королевства. У Мердана я, кажется, тоже побывал во время истории с Висельниками. Он на высоте, неправда ли? И там значительно холоднее, чем у моря, в Остиане.       — Вот именно. Это была самая холодная ночь в моей жизни, — кивнул Зиндро, отпив горячего чая и с радостью признав, что это все-таки была мята. — Ветер выл, как волчара в лесу, мы с мужиками чуть ли не в обнимку сидели, но все равно едва не подохли. А тут еще это место… Воспоминания. Я глаз не сомкнул и с горы той видел Мердан на рассвете. И мне… Черт, даже показалось, горят костры. И от этого сделалось жарко, словно холода там и не было совсем, словно…       Он замолк.       С той ночи ему часто стал сниться папочка и вся эта дрянь, которая удушала и тянула на дно какого-то слепого, неконтролируемого ужаса. И кошмары продолжались чуть ли не до самого Очищения.       А сейчас — исчезли, как и не бывало. Память об этом смраде обгорелой плоти, смешанным с вонью протухшего мяса и запекшейся крови, рассеялась под звездами, и что-то словно скрыло собою этот ужас — так же, как облако скрывало опустошенную землю внизу.       — А ты не думал?.. — начал было Джеспар, но осекся.       — Что?       — Ты не думал, что когда-нибудь мы сможем… Спуститься?       Сердце екнуло в груди Зиндро.       «И сделать этот кошмар снова явью?! Ни за что! Нет!».       — Может быть, — вместо этого произнес он. — Но, думаю, камни в светоче еще не выгорели. Он… Все еще работает. Мы… Ты умрешь, если приблизишься к земле.       — Я не могу отделаться от мысли, что кто-то еще выжил, — произнес Джеспар, дрогнувшей рукой отставив медный звезднинский стакан с недопитым чаем. — Не могу поверить, что это и вправду… Конец.       — Это не конец.       — Похоже, он самый, Прорицатель. Больше ничего нет, разве не видишь?       Джеспар тяжело лег на расстеленный тут же плащ Зиндро и несколько раз глубоко вдохнул.       — Тебе плохо?       — Не. Просто по-прежнему чувствую усталость. Наверное, эта самая «горная болезнь», о которой ты говорил. Что еще это может быть, в самом-то деле.       — Да, — неискренне согласился Зиндро и, обдумав, продолжил: — Мы спустимся, я обещаю тебе. На всякий случай сначала попробую я, и если светоч уже выдохся, то потом заберу и тебя. Хорошо?       Джеспар лишь неопределенно угукнул.       — Ты только выздоравливай. И… И все будет хорошо.       Но не как прежде.       Даже если спуститься — чем отличается теперь обезлюдевший Вин от этой сине-золотой тюрьмы?