Не сотвори себе кумира

Иван Васильевич мощными шагами вошел в опочивальню, таща за собой Басманова, и захлопнул дверь. Он был в ярости. — Ты что удумал, смерд? Собачью свадьбу мне учинить? — загремел он. — Али люб тебе итальяшка? — Не гневайся, батюшка, — Федька грохнулся на колени и стал поцелуями покрывать руку царя. — Нет в том моей вины! Сам он! И как для фрески я позировал, он непристойности мне говорил, трогал, говорил, что эллинского бога Диониса с меня рисовать станет, чтобы совсем без одежи, что больно люб я ему. Пристыдить хотел я его перед всем честным народом, не думал, что шутка эта так далеко зайдет! Царь крепко схватил Федьку за запястье и швырнул на кровать. — Брешешь все, ирод, сучья ты кровь, пригрел змеюку на груди, золотом, жемчугами осыпал, а ты!!! — вслед за этим раздалась звонкая пощечина, и Федька приложил руку к пылающему лицу: — Не в чем мне виниться, батюшка, не виноват я! — уже в слезах закричал он. Царь одним сильным движением рванул кафтан Федора за воротник, с мясом выдирая застежки и обнажил ему грудь. — Сука ты течная, ни одному слову твоему не верю, на одно ты потребен, — продолжал он. — Велика Федора, да дура! — Ни в жизнь ни с кем, с тобой только, все тебе отдал, убью за тебя, — захлебывался рыданиями Федор. — Вот и посмотрим, как художник твой у Малюты запоет, — зло промолвил Иван Васильевич, стаскивая с Федора портки. Молча царь овладел им, стал резко вбиваться в трепещущее под ним тело. Опочивальня оглашалась непритворными стонами Басманова. Иван рукой закрыл ему рот. «Ненавижу!» — выдохнул царь, изливаясь. Басманов продолжал тихо скулить в подушку. Его плечи сотрясались от рыданий. Царь встал с кровати, оправил свою одежду и вышел из комнаты. Федя так и остался лежать в темноте, униженный и растерзанный, уткнувшись лицом в мокрый шелк. Он и сам не заметил, как провалился в тяжелый сон. В тишине со скрипом отворилась дверь. В дверном проеме показалась белесая фигура, в которой Басманов узнал Джованни. Было в нем что-то жуткое, но в темноте Федя не мог разобрать, что именно. — Ты? — не поверил своим глазам Басманов. — Тебя же в темницу уволокли прямо с пира…— он приподнялся и сел в постели, всматриваясь в ночного гостя. — Я, — почему-то совсем без акцента проговорил Джованни. Голос его звучал глухо, — Зачем погубил ты меня, Федор Алексеевич? Одурачил, соблазнил, оклеветал. На посмешище всем выставил. Не смог пережить, что равнодушен я к твоей красе остался, когда фреску писал? Он двинулся вперед, к кровати, и в лунном свете стало заметно, что у него вместо глаз зияли пустые глазницы, с запекшейся кровью вокруг, а все лицо было в кровоподтеках. — Замолчи! Уйди прочь! — закричал в страхе Федька, вжимаясь спиной в роскошное изголовье царского ложа и зажмуриваясь, чтобы не видеть этой безобразной картины. — Злое дитя ты, Федор Алексеевич, всё игрушки ломаешь, да только то не куклы и лошадки уже, а люди живые. Тебя не виню, себя виню, что соблазнился, да только и ваша кара не за горами. Басманов попытался подняться с кровати, но тело его не слушалось, попытался закричать, но из глотки вырвался только приглушенный стон. Яркая молния сверкнула, озарив комнату, и тут Федька проснулся. Сердце колотилось как бешеное, ладони вспотели. Он перевел дыхание и оглянулся вокруг. В опочивальне уже светало, никого не было. «Всего лишь глупый сон», — подумал Басманов, — «Сейчас Иван Васильевич успокоится, вышлет этого итальяшку и дело с концом. Ну разыграли, подумаешь», — Федька ухмыльнулся, вспомнив пир. Он опять прилег, и скоро снова уснул. *** Тем временем Иван Васильевич стоял на коленях в личной молельне, перебирая четки, и горько каялся в своей вспышке гнева, которую он не смог сдержать. — Искушение бесовское… огнь пожирающий…— шептал он себе под нос. — Да и пес бы с ним, с дураком этим фряжским, выслать его надо и всего делов. Соблазнился на Федьку, так то не диво, а откуда ж ему знать, что мне он принадлежит? Ох, а Федюша… ангел мой невинный, что претерпел от меня, — Иван Васильевич вспомнил давешнюю ссору и с еще большим рвением принялся класть поклоны. На глазах его блестели слезы. Тут в дверь тихонько поскреблись. Иван Васильевич знал, что только один человек может отрывать его от молитвы и то, только, если дело серьезное. Слегка склонив голову, вошел Малюта Скуратов. — Не вели казнить, надежа-Государь! — Что еще? — Художник тот, фрязин, который бесстыдство на пиру учинил... ты его еще в темницу за то бросить повелел... — Ну? Может, выслать его немедля? Дурак он и есть дурак, ежели за это казнить, так народу и не останется. Так что он? Малюта замялся: — Да поздно, государь, мы ему сразу глаза выжгли, как ты приказал, чего утра-то ждать, думаем… — Иван Васильевич возвел глаза к небу и вновь начал перебирать четки, — так он сразу во всем и признался: Федьку соблазнить хотел, через него к тебе подобраться да измену учинить! Всю вину на себя взял, собака фряжская, во всем признался! Не успели мы ничего сделать, токмо щипцы разогрели, он и издох, как пес. Тьфу, — с презрением добавил Скуратов, — соплёй перешибешь этих иноземцев. — Упокой Господи душу усопшего... Хоть и не нашей веры крещеного. Кругом измена, Малюта, кругами европейские государи ходят, бродят, пособников себе ищут на Руси, ко мне путь найти пытаются. — Вздохнул Иван Васильевич.— Хорошо ты мне служишь, измену на Руси каленым железом выжигаешь! Ступай! — А Басмановы? — Иди, я сказал. Скуратов вышел из покоев и захлопнул дверь. С одной стороны, хорошо, что царь не стал винить его в гибели художника. Хлипковат оказался итальянец, самых простых пыток не выдержал. Ни в какой измене он, конечно, не признавался, как потерял сознание в первую минуту, когда зрения лишился, так уж и не приходил в него, пока совсем дух не испустил. С другой стороны, его собственная интрига в сторону Басмановых пока не увенчалась успехом. Люб царю больно Федька, щенок Басмановский. А ночная кукушка дневную завсегда перекукует. Но, по крайней мере, государь убедился еще раз, что Скуратов не зря хлеб свой ест.