Не сотвори себе кумира

На рассвете Грозный вернулся в опочивальню. Федька лежал на постели и безмятежно спал. Ресницы его слегка подрагивали во сне. На щеке алели чуть заметные царапины, оставленные тяжелыми царскими перстнями, а на запястьях виднелись синяки. Спутанные кудри разметались по подушке. Иван Васильевич осторожно присел на край постели, чтобы не потревожить сон своего молодого любовника. После вспышек гнева, терзаемый чувством вины, он был особенно нежен и ласков. Федька прекрасно знал эту особенность царя и беззастенчиво пользовался этим. Царь пришел не с пустыми руками. Он поставил на столик рядом с постелью чашу с крупным красным виноградом, выбрал самую спелую ягодку и провел ею Федору по губам. Федя открыл глаза, спросонья улыбнулся, но тут же, вспомнив вчерашнее, оттолкнул руку Ивана и накрылся одеялом с головой. — Феденька… — Уйди. Не желаю видеть, — глухо раздалось из-под одеяла. — Ну прости, ангел мой, знаешь же, что от ревности то было. Как увидел, что поганец этот целует да хватает тебя, так глаза будто пеленой кровавой застило. Федька откинул одеяло и сел, по-прежнему надутый и глядя в сторону. — Не то мне больно, что ударил меня! — приложил он руку к щеке. — А то что в верности моей и преданности сомневаешься! — Ну прости, Федюша, будто бес в меня вселяется в такие моменты! Забываю я вечно, что краса твоя для многих невольным соблазном служит. Да и использовать тебя люди злые хотят, видят, какой ты наивный и доверчивый. Ну, попробуй же, чистый мед, — снова он поднес виноград к федькиным губам. — Привезли из Черкесских сторон. — На этот раз Федя соизволил открыть рот. — Вот так, а теперь поцелуй, — Иван нежно провел рукой по Фединой щеке и впился в его губы долгим поцелуем. — Простишь государя своего? — Ммм…. Иван знал, что одним виноградом откупиться не получится, и продолжил: — Купцы сегодня венецьянские прибудут во дворец, ко мне лично. Со мной пойдешь, да выберешь сам себе гостинцы, какие пожелается. Ткани самые роскошные, каких ни в одной лавке не купишь, первый на Руси будешь щеголять. А может, зеркало новое приглянется, побольше твоего, или еще чего захочешь. — Он пропустил федькины кудри сквозь пальцы. — Хватит губы дуть, сокол мой, иди ко мне, делом свою любовь к государю-батюшке докажи! С этими словами Иван повалил Федьку в подушки и начал раздевать, покрывая поцелуями его тело. Когда все закончилось, и они, окончательно примирившись, лежали в постели, Федя, чья голова покоилась на царской груди, все же решился спросить то, что его мучало, хоть и боялся вновь вызвать подозрения и ревность Ивана: — Так а что фрязин-то тот? Отправишь его на родину теперь? — он старался говорить как можно более безразлично. — Не поверишь! Засланец оказался, специально окрутить тебя хотел, чтоб до меня добраться! Хорошо, Малюта выпытал все у него. — Так что… казнишь его теперь? — спросил Федька осторожно. — А я разве не сказал? Издох он. Я вчера в гневе глаза выжечь ему велел, — усмехнулся Иван Васильевич, — уж больно похотливо он взирал на тебя! Так Малюта и ждать не стал, а тот и признался во всем, да почти сразу и помер. У Федьки холод прошел по спине и он подумал: «У Малюты, пожалуй, и святой во всех грехах признается». Еле вымолвил трясущимися губами: — Когда… преставился он? — Так ночью и помер, говорю. Ты чего побледнел так? — насупил брови царь, и былая подозрительность вновь всколыхнулась в нем. — Изменника жалеешь? — Не то! А явился он мне нынче ночью! Сон больно поганый был… — Ох, Феденька, да чего бояться-то тому, чья душа чиста да невинна? — Иван погладил его по голове, — не зря я с тебя ангела велел писать. Не чета ты мне, грешнику. Одевайся, в Храм сейчас пойдем, помолимся за усопшего, чтоб эти сны не докучали тебе боле, — поцеловал он Федора в лоб.