Gotham's Gambit

      Эдвард смотрел в разбитое зеркало, пытаясь вспомнить день, когда в последний раз его лицо внешне походило на нынешнее. Разбитое, заплывшее и кровоточащее, оно смотрело на него по ту сторону, растягивая рваные губы в хищной, злорадной улыбке, совершенно неуместной в сложившихся обстоятельствах. Красное от смеси собственной крови с чужой, обезображенное лицо тихо посмеивалось, поправляя на лбу съехавшую на него чёрную фуражку.       — Ты не торопишься, — Загадочник наклонил голову, насмешливо разглядывая задумчивое лицо.       — Я знаю.       Эдвард раздражённо поджал губы, застегивая последние пуговицы на пыльной, покрытой остатками чужих крови и соплей форме. Туфли, пришедшиеся не по размеру, нещадно сдавливали пальцы ног, принуждая их скручиваться и поджиматься в тесных объятиях лакированной обуви. Он кинул беглый взгляд на мёртвое тело под своими ногами, брезгливо поджав губы.       Пробивая себе путь на верхние этажи лечебницы, Эдвард с удивлением подметил, что дежурящий в коридорах персонал был абсолютно не подготовлен к случаю внезапного побега, будучи уверенным в том, что Джером держит всё под контролем. Они играли в карты, смотрели телевизор, пили пиво и, по всей видимости, считали, что шокер бьёт сильнее, чем найденная Нигмой монтировка.       Эдвард придерживался иного мнения, с чавкающим звуком разбивая хмурые, захмелевшие лица.       Неистово колотя местный персонал, с хрустом до мозгов проламывая черепа, он настойчиво крутил в голове мысль, что впервые за долгое время расправляется с кем-то столь безразлично. «Фабрика Загадок» стала удивительным местом, поистине гениальным, где каждая смерть была для него особенно запоминающейся и изощрённой. Он нашпиговывал тела гвоздями, окунал в кислоту, отдавал на съедение крысам, всегда наблюдая за ускользающей от человека жизнью с расстояния, никогда при этом не пачкая собственные руки.       Мараться в чужой крови было противно и безвкусно. Эдвард старался придумывать всё новые и новые способы расправы над человеком, насыщаясь одной только мыслью, чтобы по итогу это становилось красивым и запоминающимся. Смерть может быть привлекательной и элегантной, и даже в отдалённых, сдавленных криках есть нечто, что способно вызвать в душе кроткую сентиментальность.       Чувствуя раздражение по отношению к самому себе, Эдвард поочерёдно оттаскивал бездыханные тела в комнату для персонала, закрывая за собой дверь и спешно блуждая взглядом по помещению. Мысли вились в голове осиным роем, подбрасывая ему дальнейшие варианты побега, включавшие в себя также и уже опробованный ранее вариант с вентиляцией.       Эдвард отбросил его в момент, когда, упав на колени перед одним из охранников и ощупав его тело, нашёл во внутреннем кармане пластиковую ключ-карточку, исцарапанную из-за связки ключей с брелком, находящейся там же. План обрастал вариантами, следуя которому оставалось переодеться в форму и придумать для сидящего на выходе охранника достоверную вразумительную причину.       — А я знаю, почему ты хмуришься, — Загадочник откровенно забавлялся, указывая на Эдварда пальцем. — У твоего плана есть ещё одно значимое звено.       — Если я с разбитым лицом покажусь на выходе, возникнут вопросы.       — Но не возникнут, если ты будешь вести заключённого?       — Вероятно.       Загадочник заливисто рассмеялся, и, прищурившись, запрокинул к потолку голову. Придерживая фуражку ладонью, он вновь посмотрел на Эдварда, прикусив щеку изнутри.       — Снова за старое?       — Я не понимаю, о чём ты, — выплюнул Эдвард, морщась от ушибов на лице, практически полностью внешне его изменивших. Носовая перегородка пульсировала болью, а уголок губы понуро виснул и набухал с каждой минутой. Эдвард устало выдохнул.       — Ты позволяешь эмоциям руководить тобой.       — Мной не руководят эмоции, — Эдвард приблизил лицо к зеркалу, зло шипя на собственное отражение, — лишь следую плану, при котором, к сожалению, бежать одному рискованно.       — Мы оба знаем, что это вранье, — стерев с губ улыбку, зазеркальный Загадочник приблизился к Эдварду, пытливо заглядывая тому в глаза. — Признайся, что ты просто хочешь его отсюда вытащить.       Эдвард не ответил. Выпрямившись и одёрнув подол формы, он быстрым шагом приблизился к двери, подбирая по пути с пола монтировку. Игнорируя насмешливые фразы за своей спиной, он раздражённо дёрнул на себя дверь, скрываясь в коридоре и попутно стараясь прогнать из головы настойчиво бьющиеся в ней мысли.

      ***

      К тридцатому году жизни Освальд Кобблпот пришёл к пониманию трёх простых вещей.       Во-первых, Готэм являлся городом, выживание в котором было сравнимо с игрой в лотерею. Можно было быть бесконечно умным и хитрым, обладать связями, не страшиться изменений и твёрдо стоять на ногах, но всегда оставался шанс упасть в грязь лицом в любую минуту. Никто не был застрахован от стремительного падения вниз по горе, именуемой «Влиянием». Готэм не делал разделений, для него все были равны, и даже самый безызвестный и малозначительный персонаж со временем мог занять место на вершине.       Второе, что осознавал Освальд, но до сих пор не мог примириться с этим фактом, было то, что доверять нельзя никому. Лгали все. Власти лгали горожанам о процветании города, неумело швыряя пыль в лицо, лгала полиция, когда ей это было на руку, друзья лгали о том, что они друзья, и даже родная мать, что было особенно сложно принять, лгала тоже, пусть даже её цель и можно было отдалённо назвать благородной. Она считала по-своему, а Освальд, наконец познавший, что значит иметь отца, придерживался другого мнения. Но случилось то, что случилось, и это уже не имело значения.       Третьей вещью, пожалуй, одной из немногих, что была способна поддерживать маленького человека на протяжении всей его жизни, была непоколебимая уверенность в том, что как бы ты ни был слаб, беспомощен и одинок — нужно отбиваться до последнего, пока не сдохнешь.       Жизнь Освальда с трудом можно было назвать лёгкой и спокойной, и не показывай он зубы каждому выродку, что намеревался выбить из него дух, возможно, и не было бы Пингвина. Ставшего, своего рода, альтер-эго Освальда, по своему назначению весьма похожим на альтер-эго Нигмы, с единственной лишь разницей, что Пингвина, в отличие от Загадочника, боялись. Он отбивался, швырялся вещами, гордо выпячивал грудь и выпускал кишки любому, кто намеревался причинить вред ему или его близким, со временем превращаясь в фигуру, которую стал любить и бояться весь Готэм.       «Аркхэм» решил по-своему, гадко посмеиваясь и втаптывая в землю лицом человека, некогда твёрдо стоявшего на ногах. Стоило отдать ему должное, сопротивляться грубым объятиям психбольницы оказалось не так просто, как Освальд думал изначально. За несколько месяцев пребывания в лечебнице, Пингвин с приглушённым писком залез под кровать, оставляя потерянного Освальда на растерзание местным психам. В одиночестве он блуждал по коридорам «Аркхэма», с опаской льнул к его стенам, прятал взгляд и держал своё мнение при себе. Скорбел по тому человеку, кем некогда являлся, безразлично наблюдая за снующими мимо него людьми, размышлял и тешил себя беспочвенными надеждами.       Но никому не было дела до скатившегося с горы Пингвина, растерявшего по пути самообладание, связи, друзей и, самое главное, корону. На самой вершине происходили жестокие баталии, а Освальд лежал у подножья, прислушиваясь к редким, доносящимся до него новостям, обессиленно глотая воздух и проваливаясь в беспокойный короткий сон.       Пока в один из дней во мраке не блеснули знакомые до боли стеклянные линзы. Обрамлённые чёрным, покоившиеся на чужом лице, завораживающие и насильно вцепившиеся в заснувшего на пыльном полу под кроватью Пингвина. Растолкали, влепили пощёчину и мерзко рассмеялись низким, гортанным звуком, тяжёлым и загадочным.       И так, постепенно стряхивая с себя пыль и гордо приподнимая голову, возвращался Пингвин, за которым когда-то шли испуганные толпы, размахивавшие в воздухе кроваво-фиолетовыми знамёнами.

      ***

      Освальд широко распахнул глаза, когда его, пребывавшего без сознания, жестко оттянули назад за волосы, намереваясь лишить последних остатков гордости.       Из того, что происходило с ним на протяжении всей жизни, самым гадким и унизительным стал момент его пробуждения. Когда ощутил на себе чьи-то мерзкие мозолистые пальцы, а ухо обдало вонючим жарким дыханием. Следом пришло осознание, что руки за спиной связаны, а колени упираются во что-то мягкое и противно скрипящее. Освальд поёжился.       Чувствуя рвущиеся на своём затылке волосы, он испуганно осмотрелся по сторонам, изучая место, в котором очнулся: высокое, не скрытое решетками окно, деревянный стол с рациями на нём, небольшой пузатый телевизор на тумбочке, и на стене, призывно выпятив женские прелести, потёртый плакат, приклеенный на небольшой кусок синей изоленты. Под самим Освальдом — ржавая койка, застеленная такими же грязными, как и везде, простынями.       Комната для персонала.       Последующее происходило будто в тумане. Преисполненный яростью, почувствовав возвращающуюся в его тело силу, Освальд резко ткнул ногой назад, удовлетворённо услышав вырвавшийся из горла охранника болезненный хрип. Мужчина протяжно застонал, отстраняясь от Пингвина, и тот, на миг ощутив преимущество, резво перевернулся на спину, поморщившись от боли во всём теле.       Скрюченный и багровеющий охранник лежал у Освальда в ногах, схватившись обеими руками за живот. Он судорожно глотал ртом воздух, пуская слюну в мятую потную простыню. Пингвин брезгливо скривил губы и, рыкнув самому себе под нос, выбросил вперёд ногу, несколько раз ударяя ею охранника по лицу. Взвыв раненым животным, тот откинулся спиной на стену, прикладываясь затылком о каменную поверхность и теряя сознание.       Освальд зло и тяжело дышал, не сводя взгляда с мужчины.       Крупный, как медведь, и вонючий, как дерьмо, тот лежал большим грузным мешком на кровати, вызывая у замершего Освальда подкатывающую к горлу тошноту. Мысли вились во встревоженной голове, набатом отдаваясь в ушах и ноющим ощущением в груди. Из всего, что с ним пытались сделать за всю его жизнь, он не мог вспомнить ни одного случая, когда в нём бы видели кусок мяса. Его били, унижали, бросали, поливали грязными словами, втаптывали его самомнение в землю, но никогда не порывались унизить его так. Это было в новинку, было странно, мерзко и страшно.       Бегло осмотрев кровоточащее неподвижное лицо, Освальд опустил глаза ниже на оттопыренную ширинку мужчины, в слепой ярости поджимая губы.       — Вот так значит, да? — выплюнул Пингвин, рывком поднимаясь с кровати и болезненно вздыхая.       В помещении было тихо. Из коридора за дверью не доносилось ни звука, и Освальд, судорожно мотая головой, быстрым шагом подошёл к столу, отыскивая на нём глазами что-нибудь, что могло бы помочь избавиться от сковавшей его запястья изоленты.       Наткнувшись взглядом на узкий ящик стола, Освальд повернулся к нему спиной, нащупывая трясущимися пальцами ручку. Потянув ее на себя, он развернулся, изучая содержимое ящика, на дне которого оказались стопка с документами, кошелёк и карманный нож, мгновенно вызвавший в душе Освальда бурю эмоций.       Расплывшись в дикой улыбке, он вновь развернулся, с трудом доставая из ящика свою находку. Провозившись с минуту, он, наконец, обхватил пальцами рукоятку, с осторожностью разрезая на себе изоленту.       Освободившись, Освальд громко и со вкусом захлопнул ящик, медленными шагами приближаясь к кровати. Присев на её край, он вогнал лезвие мужчине под шею, трясясь от переполняющих его смешанных чувств.       — Я обещаю тебе, моё лицо будет последним, что ты увидишь. Но сначала…       Освальд чувствовал себя ребёнком, впервые в жизни попавшим в парк аттракционов. Ребёнком, мотающим головой из стороны в сторону, кусающим губу и с горящими глазами мечущимся между яркими каруселями. Столько захватывающих умопомрачительных возможностей!       Перед головой поплыли красочные картины кровавой расправы: отрезанные пальцы на руках и ногах, вспоротые кишки, хлещущая во все стороны из артерии кровь, отрезанный язык, выколотые глаза. Пингвин почувствовал, что тает. Сравнимый с самыми лучшими мелодиями на свете, призрачный крик набивался Освальду в уши, расталкивая приподнявшую голову кровожадность. Она довольно облизнулась, уверенно поднимаясь на ноги, горя глазами и неистово требуя выбраться на волю.       Освальд хищно сощурился. Схватив мужчину за волосы и не переставая улыбаться, он со вкусом вонзил нож в закрытую глазницу, с упоением ощутив на своём лице брызнувшие на него кровяные капли.       Оставшийся глаз распахнулся, а над комнатой разнёсся закладывающий уши оглушительный вой.

      ***

      — Выход в другой стороне, — прозвучал саркастичный голос из-за спины Эдварда.       — Замолкни, — буркнул он в ответ, поднимаясь по очередной лестнице.       Нигма медленно шёл по опустевшим коридорам, сжимая в расслабленной руке ржавую монтировку. Покрытая кровавыми ошмётками и прилипшими к ней волосами, она мерно покачивалась в воздухе, время от времени соприкасаясь с полом и оставляя на нём липкие отпечатки. Щурясь из-за отсутствия очков и заплывших после ударов Джерома век, Эдвард с трудом разглядывал расположенные по обе стены от него двери камер, внимательно высматривая каждую и прислушиваясь к малейшему звуку.       — Ты нервничаешь, — вновь начал разговор Загадочник, лениво ступая за Эдвардом, — думаешь, опоздал?       — За всю свою жизнь я не встречал никого более живучего, чем Освальд. Уверен, с ним всё в порядке.       — И тем не менее мы всё е…       — Тихо, — резко бросил Эдвард, внезапно остановившись на месте.       Из дальнего конца опустевшего коридора до его слуха начали долетать обрывки едва различимых фраз, явно произнесённых на повышенных тонах. Крепче сжав в руках монтировку, Эдвард неторопливыми шагами двинулся по коридору по направлению к закрытой двери, отмахиваясь от навязчивых, льющихся бурным потоком вопросов Загадочника.       Дойдя до источника звуков, приблизившись к двери, он осторожно приложил к ней ухо, удивлённо распахнув глаза. Знакомый голос неистово надрывался с той стороны, бросаясь едкими, ядовитыми фразами, и Эдвард, обхвативший ручку обеими руками, в последний момент успел отскочить в сторону, ошарашенно наблюдая за развернувшейся перед ним картиной.       Пятясь спиной к стене, спотыкаясь о собственные ноги, из-за двери вывалился охранник, со сдавленным криком прижимающий к своему лицу ладони. По его пальцам стекали струи крови, и, запутавшись в ногах, он грузно упал на землю, глухо прикладываясь затылком о пол. Рвано гогоча, из комнаты следом вылетел Освальд, и, не замечая притихшего у распахнутой двери Эдварда, резво запрыгнул на мужчину сверху, осыпая его грудь резкими, сбивчивыми ударами ножа, с упоением продолжая пронзать постепенно ослабевающее тело. Форма насквозь пропиталась кровью и, окончательно убедившись, что мужчина мёртв, Освальд поднял бездыханную голову за воротник и со вкусом сплюнул в обезображенное лицо.       Опомнившись, Эдвард вежливо прокашлялся, игнорируя издевательские смешки Загадочника за своей спиной.       — Смотри-ка, нашёл, — гадко хихикал он, крутя в руках фуражку.       — Нашёл, — шёпотом согласился Эдвард, встречаясь взглядом с одичавшим Освальдом.       Неуклюже вытерев руки о чужую одежду, Пингвин медленно поднялся на ноги, и, вмиг изменившись в лице, подлетел к Эдварду, сгребая его в цепкие объятия. Трясущиеся пальцы сжали ткань пиджака на его спине, а крючковатый нос уткнулся в плечо, рвано вздыхая.       — Пора уходить, — тихо отозвался Эдвард, и, осторожно накрыв ладонью подрагивающую спину, перевёл взгляд на расплывающееся под охранником багровое озеро. — Есть план.

      ***

      — Ты уверен?       — Можешь остаться здесь, если хочешь.       — Нет, знаешь, пожалуй, не стоит.       Освальду казалось, что с каждым пройденным им шагом тело становилось всё более невесомым, а неистово колотящееся сердце рвалось наружу, отдаваясь в тишине стыдливыми быстрыми ударами. Не поднимая головы, он разглядывал чёрные лакированные туфли Нигмы с натянутой в районе носков кожей. Из груди Освальда чуть не вырвался смешок, но в последний момент поджав губы, он исподлобья посмотрел перед собой, разглядывая очертания представшего перед ними охранника, сидящего у выхода с газетой и жадно грызущего яблоко.       Пальцы Эдварда на воротнике сжались крепче и Освальд, опустив глаза, покорно поплёлся следом, продолжая горбиться и держать руки за спиной в замке.       — Ого, — сипло рассмеялся охранник, оторвавшись от чтения, со вздёрнутыми бровями рассматривая изуродованное лицо Нигмы. — Кто это у нас такой красивый?       — Пошел в задницу, Дэн, — протянул Эдвард, мельком взглянув на именной бейдж мужчины. — Дверь открой.       — Это он тебя так? — охранник тяжело поднялся со стула, и, приблизившись к напрягшемуся Эдварду, поднял голову Освальда за волосы, брезгливо всматриваясь в его лицо. — Пингвин.       Уже привыкший к постоянным болевым ощущениям, Освальд беспристрастно смотрел в лицо охранника, едва сдерживая пляшущие на языке ругательства. Пальцы на воротнике предостерегающе сжали в кулаке ткань, оттягивая на себя, перекрывая Освальду доступ к кислороду.       — Куда ты его ведешь? — задумчиво обратился к Эдварду мужчина, наконец отпустив волосы Пингвина.       — В соседний корпус, — раздражённо ответил Нигма, делая очередные шаги в сторону выхода, но охранник перекрыл им дорогу, встав в проходе. — Открой дверь, я сказал.       — Удостоверение.       Освальд невесомо покачал головой, поджав губы. План с самого начала казался ему слабым, и надежды на то, что пачкать руки больше не придётся, рассыпались в прах с каждым прозвучавшим в тишине проходной словом.       Эдвард зло посмотрел перед собой, свободной рукой потянувшись ко внутреннему карману пиджака. Нащупав пальцами пластиковую карту, он медленно выудил её на свет, протягивая пропуск постепенно теряющему бдительность охраннику. Хмуро буркнув себе под нос, он протянул руку навстречу, внезапно распахивая глаза в холодном ужасе.       Судорожно хватаясь за горло, зажимая бьющую из артерии кровь, он жадно хватал ртом воздух, жалко хрипя перерезанным горлом на выдохе. Упав на колени, он трясущейся рукой потянулся к рации на своём бедре, но подскочивший к нему Освальд успел выхватить её до того, как липкие от крови пальцы успели нащупать кнопку экстренного вызова.       — Ты, — хрипло выдохнул охранник, безвольно обмякая на полу. Кровь не останавливалась, а теряющая силы ладонь расслаблялась, позволяя алой струе течь по шее, впитываясь в белоснежный воротник.       Не меняясь в лице, Эдвард подошёл ко бьющемуся в конвульсиях мужчине, залезая в карман его брюк и доставая из него другой ключ, отпирающий главную входную дверь «Аркхэма». Шлёпнув по слабо сопротивляющимся ладоням, он медленно поднялся на ноги, встречаясь взглядом с горящими глазами Освальда.       — Карточка, Эд? — завороженно выпалил он, расплываясь в дикой улыбке. — Ты перерезал горло карточкой.       Не удосужившись ответить, он провел пластиковым ключом в специальном разъёме, судорожно выдохнув, когда дверь, тихо пискнув, разблокировалась, открывая им путь к долгожданной свободе. Оглянувшись напоследок, Эдвард подождал, пока Освальд пройдёт перед ним, и, зло поджав губы, направился следом, оставляя за своей спиной место, в которое он поклялся себе никогда больше не возвращаться.       Загадочник продолжал заливаться гортанным смехом, не сводя настойчивого тяжёлого взгляда с Эдварда.

      ***

      Освальд медленно плёлся по крошащейся грунтовке, лениво пиная ногами попадающие под них мелкие камешки. Ёжась от пронизывающего ветра, он глубоко прятал руки в широких карманах, не видя дороги перед собой, потерявшись в собственных неоднозначных мыслях.       Они выбрались. Внезапно и глупо. Судьба улыбалась им в спины, насмешливо подталкивая в неизвестном направлении, поглаживая своими призрачными пальцами торчащие позвонки на спине Освальда, пуская по ним волны мелких мурашек и продолжая тихо посмеиваться.       Месяцами он блуждал во тьме, боялся чихнуть, опускал взгляд и не предполагал, что конец его мучениям положит человек, больше всех остальных желавший ему смерти. Эдвард снова ворвался в его жизнь также внезапно, как и тогда, в далёком прошлом, беспристрастно и непоколебимо переворачивая всё с ног на голову, придавая окружению новые краски, другие и более яркие. Прежде забытые, кроваво-изумрудные.       Но будущее оставалось столь же туманным, что и раньше, и Освальд поймал себя на мысли, что чувствует себя потерянным больше, чем когда находился в стенах психлечебницы. Сложившаяся за месяцы хмурая рутина была пусть и истощающей, но определённостью, изо дня в день напоминавшей ему, что ждёт его на следующий день. Побои, издевательства, насмешки — распорядок не менялся, и только обводя взглядом выпрямленную спину идущего перед собой Эдварда, Освальд с неприязнью понял, что в «Аркхэме» было проще.       — … выбраться в город, Освальд, — вырвал его из размышлений голос, и Пингвин, натянуто улыбнувшись, поднял голову, едва не столкнувшись с остановившимся Эдвардом. — Ты меня слушаешь?       — Да, — ответил Освальд, остановившись взглядом на лице напротив. С каждой минутой кожа приобретала новый оттенок, нос, казалось, становился всё больше, а на глазах начали расползаться ярко-красные полосы от лопнувших капилляров. Порванная губа свисала к подбородку, вызывая в груди у Освальда жалость от отталкивающего вида некогда привлекательного лица.       Удручённо выдохнув, Эдвард недовольно наклонил голову в сторону, сведя брови к переносице.       — Я сказал, нам нужна машина, чтобы добраться до города.       Освальд бегло огляделся по сторонам, разведя в стороны руки и истерично усмехаясь.       Выбравшись из «Аркхэма», они первым делом бросились в сторону леса, скрываясь в его густых мрачных зарослях. Они слепо блуждали между елями, пока не набрели на пустынную, казалось, заброшенную дорогу, вдоль которой продолжили свой путь в неизвестность, молясь о том, чтобы за их спинами в мёртвой тишине не прозвучал истеричный, пронизывающий до костей смех Джерома.       — Разуй глаза, Эд. Мы несколько часов топаем у дороги, и за всё время мимо нас не проехало ни одной машины, — Освальд шагнул к Эдварду, вскинув подбородок. — Или ты думаешь, что я щёлкну пальцами и сразу…       — Да что с тобой? — чувствуя рвущуюся наружу злость, Нигма с силой притянул к себе Освальда за воротник, встряхивая в руках, как тряпичную куклу. — Из-за тебя я во всё это вляпался! Если бы не ты, я бы сейчас был дома, мирно спал в своей постели, а не пёрся с разбитым лицом где-то за городом, слушая твоё нытьё! — он снова тряхнул Освальда, срываясь на крик. — Смотри на меня!       Освальд смотрел покорно и удивлённо, не веря тому, что он видит. Гневно раздувая ноздри, Эдвард полностью отдавался накрывшим его эмоциям, несдержанно высказывая Пингвину всё, что в нём накипело за время пребывания в лечебнице, не отдавая отчёта словам, срывавшимся с губ.       — Почему я каждый раз должен оказываться в неприятностях из-за тебя, а? У меня ничего не осталось, ничего! Ты всё забрал у меня! У меня была новая жизнь, своё место в ней, и теперь из-за тебя я никогда не смогу вернуться домой! — продолжал кричать он, игнорируя цепкие пальцы, высвобождающие воротник из захвата.       — Дорогой мой Эд, — зло выплюнул Освальд, наконец оторвав от себя руки Нигмы, — я не отрицаю, что на этот раз в «Аркхэм» ты попал из-за меня, но не смей обвинять меня во всех своих бедах так, будто я причастен к каждой!       — Не делай вид, будто не понимаешь, о чём я, — задохнулся яростью Эдвард.       — Ты жалок, — брезгливо протянул Освальд, разглядывая потряхивающие руки Нигмы. — Держишься за свою необоснованную злость как грёбаный утопающий.       — Ты убил Изабеллу, Освальд, не смей говорить мне, что…       — Говорить что, Эд? Что твоя злость не обоснована? Я буду тебе это говорить, потому что это правда. Ты как заезженная пластинка, снова и снова мычишь об утраченной любви, предательстве, мести, плюёшься злобой, но скажи мне честно, и, пожалуйста, я увижу, если ты мне соврёшь, со дня убийства Изабеллы ты хоть раз приходил на её могилу?       — Причём здесь…       — Приходил в библиотеку? — продолжал Освальд, не обращая внимание на появившийся на лице Эдварда оскал. — Связывался с её родственниками? Нет? Может быть, ты хранишь в бумажнике её фотографию? Вижу, что тоже нет…       — К чему ты клонишь? — прошипел Эдвард сквозь зубы, отдалённо слыша рваный смех Загадочника.       — К тому, что твоя злость — глупый фарс. Твоя абсурдная одержимость Изабеллой подпитывается не желанием наказать виновного, а жалкой потребностью во враге, с помощью которого ты надеешься раскрыть свой потенциал и стать, наконец, тем, чьё имя будут с опаской шептать в тёмных углах.       — Я давно отказался от мысли о мести, твоя персона не вызывает во мне ничего, кроме пренебрежения.       — Да что ты? — Освальд хрипло рассмеялся, запрокинув голову. — Чего ж ты тогда не бросил меня в «Аркхэме», а?       — Не заставляй меня жалеть о своём решении, — неубедительно ответил Эдвард, сдаваясь под напором пытливых вопросов Освальда. — Когда выберемся отсюда, дальше каждый сам по себе.       — Да бога ради, — сплюнул Пингвин и, злобно толкнув плечом Эдварда, продолжил свой пеший путь вдоль дороги, не оборачиваясь и упрямо устремив свой взгляд к горизонту.