4 - unsteady
16 июня 2022 г., 20:11
Последний раз Эдвард чувствовал себя столь же опустошённым в первые дни после разморозки. Бесцельно скитаясь по грязным улицам Готэма, проводя долгие ночи под открытым небом, воруя еду и пугаясь малейшего звука, он настойчиво крутил в голове мысль о том, что никогда не думал, как закончит свой путь — словно бездомный пёс, выброшенный безразличными хозяевами на улицу за ненадобностью.
Последствия пребывания в заморозке его не мучили, экспонат наскучил Освальду за позорно короткий промежуток времени. Газеты в уличных киосках горели яркими заголовками, извещавшими Эдварда о резонансе, произошедшем после неожиданного заявления Освальда, что новости о пойманном и замороженном Нигме — не более, чем раздутые сплетни. Печатные буквы насмешливо обрамляли чёрно-белую фотографию ледяного пингвина, гордо возвышающегося над невысоким человеком с тростью, а Освальд улыбался Эдварду с фотографии, будто безмолвно прощаясь с ним и обременявшим их обоих прошлым.
Эдвард его не винил. Комкая в руках газету, сминая пальцами лицо, ставшее вмиг каким-то чужим, единственным, что крутилось в его голове, был короткий вопрос, на который ответить он не мог даже сам себе:
«Что делать дальше?»
Блуждая в собственной памяти, словно по затемнённым коридорам, он день за днём судорожно отыскивал хоть одну дверь, потянув за которую, смог бы найти кого-то знакомого, кого-то, кто встретил бы его с улыбкой и пригласил внутрь.
Но ни одна из них не поддавалась. Все некогда значимые для него лица нашли своё место в жизни, вне зависимости от его расположения: высоко на вершине или глубоко под землёй, не имело значения. Эдвард впервые оказался один с тех пор, как стал человеком, которому было необходимо чьё-то присутствие рядом. Паника постепенно набирала обороты, пока ноги рвались в поиске союзников, но Загадочник оказался сильнее. В один из очередных бесцельно прожитых дней он гордо поднял голову, грозно напомнив Эдварду о своём существовании, одной фразой успокоив беспрерывно шалившие нервы:
«Теперь, когда ты оказался на дне, единственный оставшийся тебе путь — двигаться обратно наверх».
Эдвард никогда не ставил перед собой цель оказаться на вершине. Его не привлекали власть и политические игры, а отдавал предпочтение собственным, кровавым. Он смотрел на затянутый грозовыми тучами город и думал о том, что способен раскрасить его яркими красками, за которыми словно мотыльки на свет будут слетаться люди столь же потерянные и одинокие, как и он сам. В место, где каждый сможет утолить свой голод тем, в чём остро нуждается, заглушая собственные душевные крики общим гомоном ревущих голосов.
Ослеплённый лучами прожекторов, Эдвард горел на сцене изумрудным пламенем, с каждым днём по крупице сжигающим болезненные воспоминания о прошлом. «Фабрика Загадок» стала маяком для всех заблудших, обволакивая своим спасительным светом души, тянущиеся к нему в поисках успокоения, пока Эдвард, сидя по вечерам в одиночестве, продолжал апатично перелистывать страницы газет, подолгу задерживаясь взглядом на редких новостях об «Айсберг Лаундж».
***
— Эд? — Что? — Знакомое место, — Освальд развернулся к Эдварду, задумчиво поглядывая на поворот, скрывающийся заросшей дорогой в лесу. — Сколько мы уже идём? — Часа два. — Кажется, я знаю, где мы, — ответил он, и, сойдя с обочины, направился к деревьям, ускоряя шаг. Эдвард устало прикрыл глаза, медленно и протяжно выдохнув. Ночь постепенно опускалась на землю, обволакивая лес своей недружелюбной темнотой, пока холодный ветер подталкивал слабеющее с каждой минутой тело в спину. Идти в неизвестность не было ни малейшего желания, но вид стремительно удаляющегося от него Освальда тянул Эдварда за собой, принуждая ноги сойти с места. — Куда мы идём? — Увидишь, если я не ошибся, — отстранённо бросил Освальд, неуклюже спотыкаясь о пучки разросшейся на дороге травы. — Я и сейчас не много вижу. — Твоя хвалёная дань эстетике, — хрипло рассмеялся Пингвин, обернувшись. — Купи линзы. — Меня очки вполне устраивали, — Эдвард проигнорировал подколку и, приблизившись к Освальду, резко дёрнул на себя за воротник, язвительно усмехнувшись. — Смотри под ноги. Дёрнувшись на месте, Освальд повернул голову, хмуро разглядывая под своими ногами поваленный на дорогу ствол дерева. Нигма выпустил из пальцев воротник и, ловко перешагнув через преграду, пошёл по дороге вперёд, прислушиваясь к неразборчивому ворчанию за своей спиной. Оставляя позади густые заросли, они в скором времени вышли на небольшую опушку, освещённую лишь луной, горделиво взошедшей на звёздном небе. Под ногами простиралась высокая трава, на фоне которой возвышался мрачный одноэтажный дом, неприветливо встретивший их гнетущей тишиной и тёмными окнами. — Я был здесь однажды, — прошептал Освальд, бросив беглый взгляд в сторону. — В прошлой жизни. — Здесь давно никого не было, — согласился Эдвард, отлепляя от брюк прилипший к ним репейник. — Дом заброшен. — Надеюсь. Освальд направился в сторону дома, попутно пиная ногами колючие сорняки, путающиеся о ноги. С опаской оглядываясь по сторонам, он задержался взглядом на невысокой покосившейся пристройке, поскрипывающей дверными петлями из-за поднявшегося на открытом пространстве ветра. Надежда теплилась в груди, и Пингвин уверенно шёл к крыльцу, отыскивая глазами гору наколотых дров, наверняка отсыревших из-за многочисленных дождей, нещадно поливавших Готэм годами. Прежде, чем Освальд успел осознать случившееся, до его слуха донёсся щелчок, раздавшийся громом в звенящей тишине. Ступню пронзила чудовищная боль, и, схватившись за колено, он осел на землю, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу яростный крик. Сомкнувшийся на ноге заржавевший капкан злобно насмехался зубами, вонзившимися в кожу сквозь ткань, и Освальд, вскинув голову на подбежавшего к нему Эдварда, залился жутким рваным смехом, брызнувшим слезами из глаз. Эдвард нахмурился. Пингвин задыхался истерикой, и лишь трясущиеся пальцы судорожно ощупывали ногу, пачкаясь в проступившей на ткани крови. Он продолжал смеяться, изредка прерываясь, чтобы жадно глотнуть воздуха, на выдохе шипя от усиливающейся с каждой секундой боли. Пальцы оттягивали брючную ткань, пока глаза блуждали по сомкнувшейся ловушке, и Эдвард, устав от затянувшейся истерики, склонился над Пингвином, с размаху влепив ему пощёчину. Освальд проглотил смех, мгновенно замолкнув. Эдвард осторожно присел перед ним, в мнимом раздражении отводя его руки от ноги. Отсутствие очков и освещения усложняли задачу, но, нащупав пальцами края, Нигма с силой на них надавил, не без труда разводя в стороны. Послышался наполненный облегчением вздох, и Освальд, опершись на одну ногу, неуклюже поднялся, держась руками за хлипкие перила. — Чей это дом? — Эдвард брезгливо пнул в сторону окровавленную ловушку. — Марони, — отозвался Освальд, с трудом преодолевая каждую ступеньку, ведущую наверх. — Охотничий домик. Эдвард поднялся следом, прислушиваясь. Вокруг стояла тишина, и только Освальд громко сопел, безрезультатно дёргая на себя ручку. Дверь не поддавалась. Под светом луны нога начинала казаться чёрной, но Пингвин старательно скрывал боль, продолжая сражаться с дверью, пока та с громким хлопком не отворилась, хрустнув замком. — Варвар, — прокомментировал он, пропуская перед собой выбившего дверь Эдварда. — Прояви уважение. — Мёртвым двери ни к чему. — А замёрзшим живым? Дом встретил их мрачной затхлостью и ударившей в нос пылью. Помещение пустовало без своего хозяина не один год, разрушаясь изо дня в день без тщательного ухода и уборки. Темнота была, что глаз вырви, и Освальд, ощупывая пальцами стены, начал ковылять на одной ноге по помещению, щурясь в попытках разглядеть некогда бывший в доме камин. Обогнув диван и обеденный стол, попутно ударившись пару раз в темноте, он наконец нащупал пальцами рельефную каменную поверхность, победно улыбнувшись самому себе. — Помоги мне. Глаза начинали постепенно привыкать к темноте, и Эдвард, смутно ориентируясь на очертания согнутой фигуры, приблизился к камину, осматриваясь. С трудом различив в лежащей на полу груде колотые поленья, Эдвард забросил пару из них в очаг, попутно обыскивая верхние полки. — Найди бумагу. В оглушающей тишине понуро вспыхнула спичка, освещая измождённые лица стоящих перед камином людей. Пламя жадно облизывало деревянную ножку, и Эдвард, забрав из руки Освальда бумажный свёрток, поджёг края, подсовывая его под поленья. Очнувшись ото сна, камин постепенно начинал разгораться, освещая помещение сантиметр за сантиметром, и когда огонь перебросился на дерево, Освальд грузно упал на диван, не сводя с пламени пустого взгляда. — Каждый раз, когда я начинаю верить в то, что снова смогу ходить как нормальный человек, происходит, — Освальд неопределённо махнул в воздухе ладонью, — это. — Думаешь, это невезение? — протянул Нигма, встречаясь с Пингвином взглядом. — Чем выше ты поднимаешь голову, тем меньше видишь то, что у тебя под ногами. — Найди аптечку, а? — устало ответил Освальд, прикрывая глаза. — У меня больше нет сил препираться с тобой сегодня. Нигма не ответил. В нём самом практически не оставалось сил, единственным желанием было упасть на любую мягкую поверхность и провалиться в долгий, беспробудный сон. Отставив в сторону кочергу, он обогнул диван, изучая глазами находящиеся в доме комнаты. За пределами гостиной шёл узкий коридор, встретивший Эдварда двумя закрытыми дверями, расположенными друг напротив друга, и, повернув наугад одну из ручек, он оказался в крохотном помещении, отдалённо похожем на подсобку. Электричества в доме, разумеется, не было. Отбрасываемого от камина света хватало лишь на то, чтобы различить содержимое полок, находящихся на уровне глаз, заставленных одинаковыми картонными коробками, педантично стоящими в ряд друг за другом. Эдвард протянул руку к одной из них, поднимая крышку, когда за спиной послышался наигранный кашель, заставивший злобно сцепить зубы. — Уйди, — шепнул он, рассматривая содержимое коробки, и, не найдя ничего полезного, вернул её на место. — Если хочешь доставать меня, то, прошу, не сегодня. — Планируешь остаться? — насмешливые нотки в голосе Загадочника закладывали уши, вызывая спавшее ранее раздражение. — Уверен? — В мои планы не входит навернуться ночью в лесу о корягу. — Ох, Эдвард, — голос зазвучал тише и глубже. — Продолжай искать, пока твоя птичка не потеряла лапку. — Да сколько можно! — громко крикнул Эдвард, бросив коробку с инструментами на пол. Загадочник не ответил. Растворившись в пространстве, словно его и не было, он оставил за собой лишь язвительный смешок, отдающийся набатом в ушах. Эдвард передёрнулся всем телом, устало прикрыв глаза. — Только не говори мне, что Марони заминировал кладовку, — послышалось из гостиной. — Или мышь встретил? — Я надеялся, что ты отключился, — проворчал Эдвард, и, нащупав в темноте нераскрытую пачку с бинтами, подхватил коробку, возвращаясь с ней к Освальду.***
Тёплое пламя лениво облизывало неподвижные фигуры, расположившиеся бок о бок на тесном диване. Потягивая оставленный хозяином недопитый виски, они блуждали сонными взглядами по пространству перед собой, поочерёдно прикладываясь губами к мутным стаканам. В помещении стояла гнетущая обоих тишина: никто из них не знал, стоит ли говорить что-либо, спрашивать, думать. Отвечать. Разморенные и обессилевшие, они лениво выпивали последний подарок дона, боясь разрушить тишину словами. Атмосфера навевала воспоминания, возвращала память, забытые моменты, случившиеся давным-давно в прошлом, и Эдвард вновь чувствовал себя потерянным. Полулёжа расположившись на мягких подушках, он думал о собственном невезении и насмешке судьбы, что вновь свела их с Освальдом вместе, думал о брошенных по пути словах, об Изабелле, «Фабрике», нехотя думал об «Аркхэме» и о том, что ждёт их дальше. Они сбежали, оставив позади себя горы трупов и, вероятно, разгневанного лидера психов, брошенного истекать ядом в стенах злополучной больницы. Безумец следовал плану, каждый глотал его слово, будто спасительную влагу в пустыне, двери вновь были открыты, готовые выпустить на волю новое несчастье Готэма. Джером. Сумасшедший юноша, стремящийся превратить город в свой собственный парк развлечений. Парк, где каждому удостоившемуся великой чести психопату было выделено свое место, были свои задачи и роль на последнем представлении. Пингвин должен был стать фрегатом, стремительно плывущим по правую сторону от флагмана, разрушительным, мощным и готовящимся потопить любого, кто покажется в поле видимости. Но Освальд тонул сам, попутно утягивая за собой на дно безрезультатно брыкающегося Эдварда, потерявшего всю спесь при виде измученного знакомого лица. Безразличие уходило, сердце вновь билось сильнее и чаще, и только Пингвин продолжал вести себя так, будто с ними ничего не случилось. Наспех перемотав бинтами ногу, он жалко ковылял по дому в поисках съестных припасов, осматривал комнаты, периодически бросаясь нелепыми фразами и пытаясь тем самым разговорить притихшего на диване Эдварда. Нигма подыгрывал, поправлял кочергой горящие в очаге поленья, краем глаза поглядывая на перебинтованную ногу, волочащуюся за своим хозяином. Пингвин вновь становился собой, прятал боль, расплывался в язвительных улыбках, в притворной бодрости перемещаясь по комнате. Они перекусили найденными консервами, опустошили бутылку воды, Освальд нашёл алкоголь, после чего оба решили, что с них достаточно. Расположились на диване, разлили жидкость по бокалам и, наконец, надолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли, заворожённые тёплыми языками пламени. Освальд прокашлялся: — Расскажи мне о своём детстве. — Ты никогда раньше не спрашивал, — Эдвард пытался скрыть удивление, старательно игнорируя взгляд, прожигающий его насквозь. — Сейчас спрашиваю. — Зачем тебе это? — Эдвард повернул голову, хмуро взглянув из-под бровей. — Завтра ты уйдешь. Можешь не отвечать, но я знаю. Джером, Готэм, справедливость, месть, всё это… — Освальд ненадолго замолчал, и, откинувшись на подлокотник, забросил на подушки ноги. — Судьба снова свела нас вместе, и её намерения остаются для меня тайной, которую даже тебе разгадать не под силу. В связи с этим, почему бы нам просто не поговорить? Как раньше. К тому же, я вижу, что резать мне горло ты сегодня не собираешься, чему я немало удивлён, должен признаться. — Как раньше уже не будет, Освальд, и в этом виноват только ты сам. — Как чудесно тебе, должно быть, живётся, будучи праведником неприкаянным, — Освальд расплылся в хищной улыбке, распаляясь и обводя взглядом заплывшее лицо. — Непонятый, преданный, униженный и обделённый, жалей себя, Эд, но легче тебе от этого не станет, поверь мне. — Не тебе давать мне советы, — выплюнул Нигма в ответ и, обхватив раненую лодыжку, злобно сжал ее пальцами, ответно раздражаясь из-за очередной попытки Пингвина покапать на мозги. — Оставь свои проповеди при себе. — Ты слышишь меня, но не слушаешь, — ядовито прошипел Освальд, поморщившись. — Столько времени прошло с момента нашей последней встречи, а ты до сих пор упрямишься, отрицая явное. Ты никогда не обретёшь спокойствие, если будешь отвергать самого себя. Ты — убийца, Эд. Хладнокровный и расчётливый. Всегда следуешь тщательно продуманному плану, отрицаешь эмоции, но по итогу остаёшься ни с чем. Как думаешь, почему? — То, что я сразу не всадил тебе нож в сердце, — оскалился Нигма, с силой сдавливая перебинтованную рану, — ещё не значит, что я не могу сделать этого сейчас. — Ты отвергаешь всё, что присуще человеку! — выкрикнул Освальд, безуспешно пытаясь освободить ногу. — Эмоции, чувства, желания, инстинкты, ты отвергаешь всё это, следуя прописанному алгоритму, словно машина, поэтому каждый раз падаешь в грязь лицом! Ты делаешь то, что нужно, а не то, что тебе хочется, разделяя вещи на правильные и нет, поэтому ты пыжишься и злишься! Потому что испытывать ненависть к человеку, убившему твою возлюбленную — правильно! Пытался отомстить, потому что правильно! — Освальд срывал голос, содрогаясь всем телом. — Полюбить незнакомку с лицом твоей бывшей — правильно! Скорбеть — правильно! Чёрное и белое, Эдвард, ты отвергаешь полутона, потому что они не отвечают на вопросы «да» или «нет», но, чёрт тебя побери, отпусти мою ногу! Гневно и рвано дыша, Эдвард медленно разжал пальцы, брезгливо отталкивая от себя подрагивающую ступню. Голова кипела, руки рвались обхватить тонкую шею, сжать её изо всех сил, держать, пока не послышится хруст, с удовлетворением выпивая остатки жизни с ошарашенного лица. Нигма смотрел на огонь в жалких попытках успокоиться, Освальд продолжал: — Дружеский совет, — Пингвин подтянул к себе ноги, не сводя взгляда с наполовину опустевшей бутылки, оставленной на журнальном столе, — если хочешь обрести покой, будь собой. Делай, что тебе хочется, убивай того, кого хочется, люби, кого тебе хочется и не ври самому себе. — Даже если я захочу убить тебя? — сокрушённо вымолвил Нигма, встречаясь взглядом с Освальдом. — Потому что верю, что от этого станет легче? — Даже если так, да. Мне нечего терять, и за мгновение до смерти я буду рад хотя бы тому, что ты, наконец, движешься в правильном направлении, — улыбаясь, Освальд вновь приблизился к Эдварду, заискивающе прищурившись. — Опустим то, что сейчас ты этого не хочешь? — Тогда чего же я хочу по-твоему? — Рассказать мне о своем детстве, — усмехнулся Освальд, наблюдая за растерянностью, появившейся на измождённом лице. — И спать. Я тоже хочу, но больше всего хочу послушать твою историю. Уверен, она того стоит. — Никогда не стоила, — Эдвард чувствовал, что начинает сдаваться, теряя из-за препирательств последние силы. — И всё же? — Нечего особо рассказывать. Мать, отец, я, обычный дом, обычная жизнь, всё как у всех, — осторожно начал свой рассказ Эдвард, слабо радуясь тому, что получилось уйти от предыдущей темы. — Но что-то ведь было не так? Мать или отец? — Отец. — Он бил тебя? — Не так часто, как ему бы хотелось. Мать иногда ловила его за руку, хотя результатов это особо не приносило. Он был сам себе на уме, поверженный паранойей и собственной несостоятельностью. У матери не было рычагов давления, а я по детской глупости закрывал глаза на его пренебрежение по отношению ко мне. — Ты был сложным ребенком? — Не знаю, наверное, да, — Эдвард наполнил бокал виски, задумчиво крутя его перед собой. — По крайней мере, в глазах отца. Он не верил в мои способности, убеждал во вранье, давил на меня, пока я не признавался в том, что он хотел от меня услышать. — И по итогу стал человеком, остро нуждающимся в одобрении и принятии, — Освальд лениво зевнул, укладываясь на подушки всем телом. — Жаждущим убедить всех в том, что поступает правильно. — Не всех. Освальд не ответил. Повернувшись на бок и подтянув к груди ноги, он уже тихо посапывал в диванную подушку, забывшись в долгожданном сне. Его тело продолжало подрагивать, несмотря на прогревший помещение камин, а щёки горели от выпитого алкоголя и постепенно заживающих ран. Нигма смотрел в расслабленное лицо, растерявшее все свои ухмылки, на закрытые подрагивающие веки, потрескавшиеся губы, крючковатый нос и впервые задумался о том, каким образом Освальд умудрялся выживать раньше. Душой и телом он был слаб, одинок, он был непредусмотрительным и чересчур доверчивым, но раз за разом поднимался из грязи, горделиво поднимая подбородок. Вновь расплывался в язвительных речах, выпячивал грудь, срывал голос, демонстрируя окружающим всю свою сволочную натуру, на которую Эдвард давно перестал реагировать. Каждый выживает как может, и Освальд вновь выбирал прежние методы. — Как я и сказал — ничего интересного, — бросил в пустоту Эдвард, неторопливо поднимаясь с дивана. Освальд неразборчиво буркнул в ответ, но Нигма решил, что это не имеет значения. Он опустошил свой бокал одним глотком, недовольно поморщился, и, оставив Пингвина в одиночестве, отправился гулять по дому в поисках спальни, которая обнаружилась в самом конце коридора. — Удивительно, но я чувствую, что тебе стало легче, — вновь послышался собственный голос за спиной, пока Эдвард наощупь шёл к кровати. — Всё-таки надо отдать ему должное — он знает, за какие ниточки тянуть. — Я же просил. — Мне кажется, будет полезно закрепить ваше перемирие разговором самим с собой. — Можешь говорить, пока я не усну, — вяло отозвался Эдвард, укладываясь на постели и укрывая себя лёгким одеялом. — Надеюсь, это случится скоро. — Не отрицай, ты сам думал о том, что сказал тебе Освальд. К тому же, до «Аркхэма» ты не позволял себе следовать слепым порывам, пускай и хотел. — От эмоций мало пользы. Если бы не они, мы бы всё ещё были друзьями. — Вы оба виноваты, будем честны, — Загадочник пристроился сбоку от Эдварда, крутя в руках свой неизменный котелок. — Подумай сам, проанализируй, если тебе так хочется, но чем твои пороки отличаются от его собственных? Он хотел быть с тобой и делал всё, чтобы добиться этого, ровно также, как ты в своё время делал всё, чтобы отомстить. Слепо шёл по головам, использовал, убивал, только ради того, чтобы достичь желаемого. — Я сплю. — Освальд в гостиной, блаженно спит, разморенный вашей душевной попойкой, никто не мешает тебе перерезать ему горло и покончить со всем. Но прислушайся к себе и услышишь, что хочешь протянуть руки к раненой птице не для того, чтобы сжать ей горло, — Загадочник хищно улыбнулся, повернувшись к Эдварду, не сводящему глаз с потолка, — а чтобы спрятать от тех, кто по-настоящему желает лишить её жизни. — Какие помпезные речи, — опешил Эдвард, приподняв брови. — Ему не нужна моя защита, даже раненый он будет отбиваться до последнего. — Не нужна. Но это не значит, что он её не хочет. — Ведёшься на его манипуляции? Серьёзно? — Эдвард отвернулся, зарываясь носом в подушку. — Ты знаешь не хуже меня, зачем он… — Эд? Нигма обречённо прикрыл глаза, прощаясь с последними остатками сна. Слышать собственное имя осточертело. Хотелось накрыть голову подушкой и прикинуться мёртвым. В голосе звучали незнакомые нотки: шепчущие, осторожные, практически сливающиеся с тихими шагами, раздавшимися в комнате. Эдвард нехотя повернул голову, вздыхая. Во мраке спальни, на расстоянии вытянутой руки над ним стоял Освальд, больше не произносящий ни звука. Темнота мешала разглядеть его лицо, но Эдвард чувствовал всем телом настойчивый взгляд, не отрывающийся от него ни на секунду. По спине невольно пробежали мурашки, и Нигма приподнялся на постели, непонимающе уставившись на тёмную фигуру перед собой. — Чего тебе? Столь же безмолвно, Освальд приблизился к постели, невесомо и осторожно садясь на Эдварда поверх одеяла. Пальцы легко прошлись по его поверхности, пока наконец не достигли горящей шеи, нежно поглаживая её огрубевшими подушечками. Освальд улыбался. Стиснув ногами бёдра, он придвинулся ближе, лишая Эдварда воздуха в лёгких, пока не приблизил лицо к его собственному близко настолько, что носы начали касаться друг друга. — Это что-то новенькое, — протянул Эдвард, всматриваясь в острые черты и начиная постепенно осознавать происходящее. — Думаешь добить меня этим? — Получается? — ответил голос, звуча всё тише. — Нет, хотя я начинаю задаваться вопросом, зачем тебе это. Чего ты хочешь? — Повеселиться, разумеется! Что может быть веселее, чем разобраться с парой тройкой психов? — задорно ответил Загадочник голосом Освальда. — По всей видимости, издёвки надо мной? — Не без этого, но ты не меньше моего хочешь поквитаться с Валеской, я лишь подталкиваю тебя к принятию причины, по которой ты можешь передумать уйти. В конце концов, я смогу немного повеселиться, а ты, — Освальд провёл пальцем по нижней губе Эдварда, слегка оттянув её вниз, — перестанешь жевать сопли и займёшься делом.
