Gotham's Gambit

      Освальд проснулся от громкого, неустанно повторяющегося рыка мотора. Солнце пробивалось сквозь широкое резное окно в гостиную, ослепляя слипшиеся ото сна веки. Он медленно приподнялся на локтях, ощущая навязчивый дискомфорт в ноге, которая, казалось, за время крепкого сна успела порядком опухнуть. Звук с улицы вновь повторился, и насторожившийся Освальд живо огляделся по сторонам.       Стараясь лишний раз не наступать на повреждённую ногу и недовольно морщась от гадкого сонного налёта во рту, Освальд неспеша поднялся, нащупывая в своём кармане рукоять украденного в лечебнице ножа. Пальцы ощутили холодную сталь, и, продолжая подпрыгивать на одной ноге, Освальд припал к окну, обегая взглядом заросшую опушку у дома.       Никого не было. Пингвин с трепетом надеялся, в то же время боясь, обнаружить во дворе подъехавшую машину с неизвестными попутчиками. Машины не было, впрочем, как и Эдварда, которого Освальд, сжимая в руках нож всё крепче, продолжал активно, но безуспешно высматривать в окно. Разумеется, он знал, что Нигма оставаться с ним не собирается, и что месть и возвращение власти в его планы не входят. Освальд хмуро и обречённо ухмыльнулся.       Очередной рёв прокатился звуком по дому, и Пингвин невольно дёрнулся, ударяясь ногой о стену. Злобно выругался, отстранился от подоконника и, взяв себя в руки, толкнул дверь, ведущую на улицу, выходя наружу с целью обнаружить источник звука.       При свете дня поляна у дома казалась уже не такой жуткой и брошенной, пускай и целиком обросла густыми сорняками. Цветов не было, что не сильно удивило Освальда, но при свете дня сквозь зелёные заросли отчётливо проглядывалась каменная узкая дорожка, простиравшаяся от дома к покосившейся пристройке. Вновь заревел мотор, и Пингвин, державшийся до этого мёртвой хваткой за перила, разжал пальцы и неловко заковылял в сторону сарая, осторожно заглядывая внутрь.       Эдвард сидел на земле, упершись в неё коленями, и отчаянно тянул за пусковую рукоять генератора, пылившегося в самом углу. Шум вновь наполнил помещение, но уже более размеренный и тихий, и Освальд, не скрывая своего удивления, наконец отпустил дверь пристройки, неуклюже приблизившись к Эдварду.       — Проснулся? — вскинул голову тот, поднимаясь с колен и быстро их отряхивая.       — Вроде, — Освальд кивнул на рычащий генератор, в сомнениях на него поглядывая. — Рабочий?       — Как видишь, хотя его все равно нужно проверить. В гостиной стоит телевизор, думаю, если не сломан, должен заработать.       — На кой чёрт тебе телевизор?       — А ты, когда выходил, нашёл на пороге утреннюю газету? — Эдвард, не меняясь в лице, обошёл Пингвина, вытирая скомканной тряпкой руки. — Я хочу знать, чего нам ждать после возвращения в город.       — Погоди, нам? — Освальд приподнял брови, коротко усмехнувшись. — Давай начнём с того, почему ты вообще всё ещё здесь?       — Прошу прощения?       — Господи, не ушёл почему, я спрашиваю? Ты же собирался, я видел по тебе вчера. Мы не первый день знакомы, не думай, что я не догадываюсь, о чём ты думаешь.       — Ох, Освальд, — Эдвард расплылся в снисходительной улыбке. — Может, и догадываешься, но далеко не обо всём.       Освальд крякнул нечто неразборчивое, а на его лицо легла тень недоумения. Эдвард кинул беглый взгляд на поджатую опухшую ногу, перемотанную пропитавшимся кровью бинтом, и после вышел на улицу, возвращаясь в дом.       Телевизор был старым, пыльным, обитым по бокам деревом и позорным, если учитывать, в чьём доме он стоял. Нащупав на передней панели кнопку, Эдвард с хрустом вдавил её внутрь, щурясь от ударившего по глазам излучения.       Когда Освальд зашёл в гостиную, прикрывая за собой дверь, Нигма уже сидел на диване, расположив подбородок на сцепленных в замок руках. Глубокий взгляд блуждал по пестрящему событиями экрану, хмурясь всё сильнее с каждой произнесённой репортёром фразой. Освальд осторожно опустился рядом, вытянул перед собой ногу и обратил всё своё внимание новостям.       — По последним сводкам, полученным от полицейского департамента, за последнюю неделю преступность в городе выросла на семнадцать процентов. Утром в окрестностях района Нэрроуз произошла серия поджогов, причастные к совершённому лица остаются не найденными. Накануне поджогов в том же районе произошла перестрелка между преступными группировками на заброшенном складе металлоконструкций. Четверо погибших, как сообщает департамент, среди которых числится дочь бывшего мафиозного дона — София Фальконе. По словам медиков, девушка скончалась на месте. Будем держать вас в курсе событий, с вами была…       Освальд сипло расхохотался, не сводя взгляда с экрана, по которому теперь шла реклама очередной новинки из мира прохладительных газированных напитков. Смех все набирал обороты, и Нигма, едва дёрнув уголком губ, повернул голову в сторону, подняв брови в немом вопросе.       — Знал бы ты, насколько сильно у меня сейчас поднялось настроение, — сквозь заливистый смех выплюнул Освальд, вмиг перестав чувствовать боль в ноге. — Прекрасное начало прекрасного дня. Разве что… пуля в лоб, как неизобретательно. Дама заслуживала к себе более трепетного отношения.       — Очередной враг?       — Бывший друг, — Освальд прошёлся хищным взглядом по лицу Эдварда, кротко ухмыльнувшись. — Одним меньше.       — Рад за тебя.       — Ну так, и что дальше? — лицо Пингвина вмиг посмурнело, вновь приобретая знакомую бледность, а губы поджались в тонкую напряжённую полоску.       — Мы в доме мафиозного дона, Освальд, — медленно и тягуче начал Нигма, поднимаясь с дивана. — Разумеется, тут должно быть припрятано оружие.       — И, разумеется, ты его уже нашел.       — Да. Дальше. — Нигма обошёл диван, подходя к кухонным тумбам и облокачиваясь о столешницу. — Здесь есть озеро, от задней части дома по тропинке вниз. Тебе следует сходить туда и смыть с себя… всё. Всё, что сможешь оттереть, всё смой. Дальше…       — Вот она, твоя педантичность. Мы — два официально психически нестабильных беглеца, которые прячутся в каком-то сарае в лесу. Ни денег, ни нормальной еды, ни машины, ни черта, в общем-то, но ты, естественно, начал именно с купания. Вчера в «Аркхэме» не накупался?       — По новостям ни слова о побеге из лечебницы, — продолжал Нигма, не обращая внимания на выпады Освальда. — О нас обязательно должны были сообщить. Единственная причина, которая мне видится, почему об этом молчат в СМИ — «Аркхэм» не заявлял о побеге.       — А вот это странно.       — На самом деле вполне ожидаемо, — Нигма оттолкнулся от тумбы и, распахнув её дверцу, начал слепо шарить по полкам. — Если сообщат о побеге, туда направят дополнительную охрану, во избежание прецедентов. Охрану, на обработку которой Валеске придётся потратить ещё какое-то время, прежде чем он сможет спокойно выйти на свободу. Поэтому, я думаю, о нас сообщат позже, как об одних из сбежавших под его руководством.        — Обойдутся, — выплюнул Освальд, подрываясь с места и, обогнув диван, подошел к кухонному столу, грузно за него падая.       — Но нам это на руку сейчас. Пока СМИ молчат об «Аркхэме», есть время продумать дальнейший план и собраться с силами. Тебе в любом случае сначала необходимо залечить ногу.       — Что ты подразумеваешь под дальнейшим планом, скажи мне? Как вернуться в Готэм и жить себе снова припеваючи в той дыре, где ты до этого околачивался? Или как свалить отсюда от греха подальше?       Рука Эдварда зависла в воздухе над одной из запаянных банок, а из его рта вырвался усталый вздох. Нигма медленно выпрямился, развернулся и сел за стол напротив Освальда, задумчиво изучая его лицо. Слова жгли язык, а сердце билось ровно и размеренно. Загадочник тихо посмеивался за спиной, не произнося ни слова.       — Я подразумеваю, — нарочито небрежно заговорил Эдвард после продолжительного молчания, — что мне потребуется время, чтобы продумать все нюансы и возможные последствия. Прикинуть, как и с помощью чего мы сможем выступить против Джерома в городе, и по возможности избежать повторного возвращения в «Аркхэм». Послушай, Освальд, у меня остались только «Фабрика», ты и уязвлённая гордость. И больше у меня ничего нет. Я могу вернуться в Нэрроуз и продолжить заниматься тем, чем занимался, но рано или поздно за мной придут, вопрос лишь в том, кто придёт раньше. Здесь остаться я не смогу по и без того понятным тебе соображениям. И бежать я не хочу, это, я думаю, тебе тоже понятно.       — Понятно, — кивнул Освальд, отстранённо поглядывая в окно. — Кроме одного.       — Что ты не понял?       — С каких пор ты стал думать, что не справишься один? Ты всегда мог выкрутиться в любой ситуации без чьей-либо помощи. Что изменилось?       — Мы, — Эдвард неловко улыбнулся, прищурившись. — Мы оба. И снова одни, на самом дне, без влияния, денег и связей, лишь с туманными перспективами. Я не хочу усложнять себе жизнь враждой с тобой. И сейчас, думаю, самое подходящее время, чтобы и ты понял, что вместе мы сильнее, чем когда враждуем друг с другом. — Эдвард ненадолго замолчал, решаясь. — Спустя столько лет я, наконец, понял, что единственной постоянной переменной в моей жизни являешься ты. И на данный момент я считаю, что это может быть весьма полезно для нас обоих.       — Ты шутишь, — Освальд оторвался от окна, ошарашенно уставившись перед собой. — Ты только что признался в…       — … том, что не планирую препираться с тобой дальше, Освальд. С меня хватит. Может тебе ещё и приносят наши споры и ругани какое-то садистское удовольствие, но с меня всё. Прости.       Освальд проглотил невысказанные слова, обмякнув на стуле. Нигма смотрел на него заплывшим, но непривычно тёплым и собранным взглядом, и легко постукивал кончиками пальцев по столешнице, не разрывая зрительного контакта, пока разум Пингвина постепенно отключался от происходящего, пуская на своё место ранее спавшие, забытые и неоднозначные чувства. Оставленные далеко позади, неприкаянные и безответные.       Осторожно, медленно и неуверенно Освальд продвинул свою руку на столе к руке Эдварда, мягко уткнувшись костяшками в замершую ладонь. Чужая, огрубевшая, покрытая засохшей кровью и рваными ушибами, была холодной и неприветливой, опасно подрагивала кончиками замерших пальцев, сопровождая вырвавшийся изо рта Эдварда удивлённый, но сдержанный вздох. Помутневшие карие зрачки прекратили своё блуждание по лицу Освальда, опустились ниже, на едва соприкасающиеся руки, а брови отчётливо нахмурились на опухшем истерзанном лице.       — Как думаешь, что стало с твоей «Фабрикой»? — наконец разорвал грузную тишину Освальд, нехотя отстранив руку и спрятав её под столом. — От неё что-то осталось?       — Это — Нэрроуз. У каждой помойки и у каждого сарая найдется рьяно оберегающий своё барахло хозяин. Вероятнее всего, из «Фабрики» устроили притон или очередной склад, — ответил Эдвард, потерявшись в своих мыслях.       — Сможем вернуть?       — Очень на это надеюсь.       Брошенные в спёртый воздух слова растворились в нём, погрузив комнату в очередную тишину. Странно и непривычно комфортную для обоих, прерываемую лишь приглушёнными звуками за окном. Где-то вдалеке кричала птица, на ветру шелестели листья на деревьях, а они всё продолжали молчать, сидя в полуметре друг от друга, глаза в глаза, не издавая ни звука. Изучая лицо другого напротив. Истерзанные, рваные, опухшие, заплывшие, бледные и осунувшиеся. Повидавшие многое ещё задолго до первого попадания в лечебницу, задолго до встречи с Джеромом, прошедшие каждый свой путь, кровавый и скорбный, но приведший обоих по итогу в одно место, вновь воссоединяя без четкого понимания, что ждёт их завтра.       Эдвард впервые за долгое время ощутил прежнее безразличие. То самое, что шло с ним нога в ногу по жизни, помогало строить планы и подниматься с колен. Безразличие по отношению к миру, частью которого он сам не так давно хотел являться. Стал безразличен Готэм, люди, живущие в нём, мысли о «Фабрике» не вызывали в душе трепета и лишь подталкивали вновь анализировать те крупицы информации, что у него были. Город в очередной раз собирался окропиться кровью и чужими кишками в войне за власть, и горящего взгляда Освальда было достаточно, чтобы принять тот факт, что отсиживаться в закутках тот не планирует. Пингвин вновь становился Пингвином, горел жаждой мести и власти, лицо хищно скалилось и было готово снова вгрызаться в глотки, вырывать с мясом и внутренностями, драть клювом и громко гоготать, светя на весь мир окровавленными зубами. И это было самым постоянным и ожидаемым стечением для Эдварда.       Освальд трепал на штанине нитку, рассматривал опухшее лицо и думал о том, что на сей раз сделает всё, чтобы не быть в чужих руках марионеткой. Думал о страхе и ужасе, неуверенности, что некогда были важной частью него самого, о неведомой ему смелости, проснувшейся в последние часы его пребывания в «Аркхэме». С потаённым удивлением осознавал, что впервые за всю его жизнь ему наплевать на то, умрёт он под конец или нет.       Жизнь во власти, в окружении денег и жадно глотающих каждое его слово приспешников была столь же скучна, как и бессмысленна. Без денег и власти Освальд становился никем, вновь хотел вернуть себе прежний статус, вспарывать животы и закапывать заживо, но осознавал, что заберись он вновь на вершину — в очередной раз будет поглядывать на единственно важное, что осталось в его жизни.       Туда, где не было претенциозных, расшитых бархатом костюмов, любой идиот с пушкой указывал ему, что делать и что говорить, тыкал клювом в землю и высокомерно насмехался, но были цели, были стремления, живая мама и единственный, заинтересовавшийся в нём человек, потянувшийся к нему не ради желанного авторитета. Молодой и лучезарный Эдвард смотрел на него издалека, неуклюже шутил сквозь малозначительные неинтересные факты, отходил на шаг назад, потому что стоял слишком близко, и был готов прийти на помощь уже тогда, если бы Освальд его об этом попросил.       И глядя на дёргающийся кадык перед собой, на постукивающие по столешнице пальцы, на язык, облизнувший на губе запёкшуюся кровяную корку, Пингвин понимал, что в этот раз на самой вершине будет сидеть не один. И что в этот раз сделает всё, как надо.

      ***

      Озеро, как и всё в этом злосчастном городе, на словах звучало привлекательнее, чем выглядело на деле: мутная позеленевшая лужа, обрамлённая камышами, надрывающими глотку лягушками и скользкими камнями. От воды несло тиной, сгнившими раковинами, мусором и отчаяньем. Выбирать не приходилось, поэтому из двух зол Освальд без удовольствия выбрал меньшее, ведь пахнуть стоялой водой и водорослями было немногим лучше, чем тем, чем он пах ранее.       В доме нашлись остатки одежды, удачно не поеденной молью: свитера, брюки, охотничьи жилеты. Перебирая в шкафу дона одежду, Освальд удивлённо хмыкал с каждой отброшенной в сторону тряпкой. Некогда Марони был сильным, крупным, властным и живым. Ныне его тело покоилось на дне одной из многочисленных канав города, а одежда не по размеру осталась висеть на вешалках, доживая свои скорбные дни в одиночестве.       Пингвин выбросил в помойку тюремную пижаму сразу, как нашел среди вороха оставленной одежды огромную как парус белую рубашку и спадающие с костлявых бёдер походные брюки. Далее был пояс, и Освальд, смывший с себя остатки грязи, крови и чужих соплей, наконец почувствовал, что готов двигаться дальше. Заправляя рубашку в брюки, приглаживая на лбу влажную от воды, отросшую челку, он, опираясь на найденное Эдвардом узкое бревно вместо трости, вернулся в дом, отметив, что вновь работает телевизор.       Эдвард сидел на диване, спиной к нему, низко опустив голову и активно копошась с чем-то в руках. Он тихо и размеренно дышал, время от времени заправлял за ухо отросшие пряди, и, увлёкшись своим занятием, не услышал неуклюже подошедшего к нему Освальда, опустившегося рядом с ним на подушки.       — Чем занят?       — Увидишь.       Освальд неотрывно следил за пестреющим экраном, слушал малоинформативные репортажи, изучал бледное и недовольное лицо Харви Буллока, вещающего из-за стекла об очередных пойманных преступниках, проделанной полицейским департаментом кропотливой работе и брошенных на восстановление порядка силах, избегая подробностей. Гордона по ту сторону экрана не было, а его фамилия также не была озвучена никем. Чему Освальд немало удивился.       Гордон был одним из тех бравых полицейских, чей длинный нос и пафосный бубнёж шли впереди него самого, со временем став, своего рода, визитной карточкой и неотъемлемой частью его сформировавшейся храброй личности. Первый из тех, на кого Освальд некогда обратил своё внимание, разглядев в нём потенциального друга и союзника, но впоследствии ставший кандидатурой последней, подходящей для этой роли. Освальд недовольно скривил рот.       — Сиди смирно, — буркнул Эдвард над его ухом.       Потерявшийся в мыслях, Освальд не без труда оторвал свой взгляд от экрана, встречаясь с карими глазами, смотрящими на него снизу. Нигма сидел на коленях, аккуратно поднимая его ногу, придерживая пальцами под коленом. Пингвин молчал, взглядом собирал задумчивые морщины с высокого лба, дышал тише и не задавал вопросов, не замечая стоящего за его спиной Загадочника, не сводящего хищного довольного взгляда с Эдварда.       — Вернёмся на дорогу, ближе к городу поймаем машину. Она пригодится в любом случае, пеший ход в Нэрроуз нам пока заказан. Я не знаю, кто сейчас стоит у власти и не превратили ли «Фабрику» в руины, — Эдвард осторожно вдел голень Освальда в металлические оковы, и, приблизив к ним лицо, продолжая щуриться из-за отсутствия очков, подкрутил винты отверткой. — Но сначала нужно в мою старую квартиру. Если новые хозяева не склонны к дотошному ремонту, под половицами должны остаться деньги. На первое время должно хватить.       Освальда потряхивало. Он пропускал мимо ушей практически всё, что говорил Нигма. Упёршись руками в диванные подушки, вытянув перед собой напрягшуюся ногу, он растерянно рассматривал человека, сидящего перед ним на коленях, испытывая нечто похожее на нездоровый трепет. Пальцы ловко орудовали отверткой, пока другая рука мягко и осторожно поддерживала на весу ногу, а губы продолжали беззвучно шевелиться, излагая дальнейший план.       Освальд чувствовал, что плавится, леденея. Он мало понимал манипуляции Эдварда, впрочем, как и то, зачем и почему он делает то, что делает. Пингвин смотрел на избитое, беспристрастное лицо перед собой, а в голове выстраивались яркие и красочные картины орущего в кислоте Джерома.       — … на «Фабрику», — закончил свой рассказ Эдвард, опуская на ковёр ногу. — Пробуй.       — Что? — Освальд мотнул головой, встречаясь взглядом с поднявшимся на ноги Нигмой.       — Пройтись пробуй.       Несколько раз слабо вдавив ступню в мягкую поверхность ковра, Пингвин поднялся с дивана, сдержанно хмыкнув от тупой боли в ноге. Конечность ныла, продолжала побаливать, но, неуверенно шагнув в сторону кухни, Освальд понял, что, несмотря на боль, может спокойно передвигаться на своих двоих, при этом ковыляя в разы меньше, чем раньше. Раздувая ноздри, удивлённо приоткрыв рот, он быстрым шагом обошёл кухонный стол и направился в спальню. Немного походил, задержавшись взглядом на смятой подушке и скомканном пледе, под которым накануне спал Эдвард, и вновь вышел в гостиную, с каждым шагом расплываясь в тёплой, наивной улыбке. Нигма сидел на диване, и, перегнувшись через спинку, внимательно изучал результат своего творения, поджав губы.       — Я хожу, — неопределённо бросил Освальд, удивлённо рассматривая металлические оковы на своей ноге.       — Вроде ходишь, — отмахнулся Нигма, отворачиваясь и вновь обращая своё внимание к экрану. — Не за что.       — Ты же понимаешь, что на твою странную заботу каждый из нас смотрит по-разному?       Эдвард не ответил. Сидел, повернутый расслабленной спиной, размеренно дышал и вёл себя странно. Те же вздохи, те же односложные фразы, отсутствие эмоций на лице, но всё было другим. Новым и незнакомым. Освальд видел малейшие изменения в поведении человека, некогда бывшего для него всем, с легкостью угадывал его настроение, знал, что последует за вздёрнутым подбородком, а что за прищуренным взглядом. Знал, что обманчиво расслабленное тело всегда начеку, готовое вырваться вперёд для точного, одного единственного удара, способного лишить сил, воли и жизни. Знал, что легко прикасавшиеся к его ране пальцы редко бывают осторожными и ласковыми.       На лицо Освальда легли тени, теряясь в складках между нахмуренными бровями, а ноги застыли неподвижно, неспособные подняться над землёй для уверенного ответного шага. Руки были тверды, но опущены, кончики пальцев едва подрагивали, меньше, чем губы, готовые извлечь очередную колкость, которая была бы способна разрушить то шаткое и трепетное, что висело над ними в душном воздухе гостиной. Он продолжал стоять на месте, не думая ни о чём, ничего не планируя и не желая.       Но ноги сами шагнули вперёд, осторожно и размеренно, теряясь в ворсе ковра, замедляясь с каждым проделанным шагом. Остановились за спинкой дивана, упёрлись носами в обивку.       Эдвард продолжал молчать, когда бледные пальцы коснулись волос на затылке, невесомо прошлись по отросшим прядям, зарылись немного смелее и глубже, поглаживая кончиками чувствительную кожу. Коснулись стыдливых мурашек, оставшихся без каштановой завесы на шее, мизинец задел мочку уха, избегая лица, и среди прочих витающих в помещении звуков раздался едва различимый судорожный выдох. Отчаянно борющийся, но уже обречённый.       Пингвин смотрел на свой запоздавший трофей, смиряясь со своей тоскливой победой. Горькой, непрошенной и внезапной, прострелившей грудь, словно пуля, вновь навзничь опрокинувшая Освальда в тёмную и непроглядную пучину сомнений и страхов. Пучину, пахнущую илом, кровью, борьбой за жизнь и опасными, оставшимися без ответа, словами.       Игнорируя поднимающуюся в груди истерику, Освальд мягко провёл по волосам в последний раз, безвольно уронив руку на диванную спинку.       С ног до головы покрытый кровью, впитавшейся в ярко-изумрудный костюм, Загадочник ехидно крутил в руках нож, встречая за окном закат, окутывающий в своё оранжевое покрывало замерших в гостиной людей, не осмеливающихся ни повернуться, ни произнести ни слова.

      ***

      Вечером они вновь растопили камин, отдав предпочтение тёплым языкам пламени взамен холодного света бра, свисающих со стен. Трещали поленья, в комнате пахло подстреленным и после обжаренным на уличном костре кроликом, терпким можжевельником и спиртом. Стояла затянувшаяся тишина, холодная и тяжёлая, давящая на плечи и сонные головы, склоняя тела к полу, скрюченные, отвлечённые каждый своим делом.       Освальд обрабатывал рану на ноге, протирая её ватой со спиртом. Недовольно морщился, кусал губы, но упрямо молчал, стараясь не встречаться взглядом с притихшим в кресле Эдвардом. С головой погружённый в найденную на полках книгу, он осторожно перелистывал страницы, периодически прикладываясь губами к бокалу. Джин резал горло, щипал стенки и рваные губы, забивался своим запахом в ноздри, но согревал. Тело обмякало с каждым глотком, глаза слипались, но Эдвард упрямо мотал головой, прогоняя сонную негу. Засыпать раньше Освальда не хотелось.       — Здесь не так уж и плохо, — буркнули со стороны дивана, а на бледном лице ярко блеснули зелёные зрачки. — Лес, озеро, маленький уютный домик, камин…       — А также сумка с огнестрелом, ранения, дышащие в спины психи и абсолютное, тотальнейшее неведение, — Нигма нехотя оторвался от книги, стрельнув поверх неё глазами. — Признаться, последнее, что я ожидал от тебя услышать — что сложившаяся ситуация тебя устраивает.       — А почему нет? Меня никто не пытается убить, по крайней мере здесь, я спокойно могу передвигаться по дому, не боясь, что откуда-нибудь из-за угла выскочит Гордон с наручниками наперевес. Здесь тихо, и атмосфера отлично располагает к беседе.       — Ты боишься Гордона?       — Нет, — Освальд выпрямился на диване, устраиваясь головой на подлокотнике, и, сложив на груди руки, блаженно прикрыл глаза. — Почему ты не хочешь уехать? Что тебя здесь держит?       — А тебя?       — Не знаю ни одного места, где такое обилие психов считалось бы нормой. Готэм уже давно живёт по своим правилам, и я, как мне кажется, вполне улавливаю их смысл и готов с ними мириться, — Освальд приподнялся на локтях, задумчиво поглядывая на скрещенные ноги Эдварда. — Мирюсь с недостатками ради достоинств.       — Нет здесь никаких достоинств, Освальд.       Нигма хмуро отложил в сторону книгу, не оставив между страницами закладки. Возвращаться к чтению он больше не собирался — последние прочитанные строки вылетели из памяти мгновенно, тянуло в сон. Поставив бутылку с джином перед Освальдом, Эдвард обошёл диван, лениво направляясь в сторону спальни. Хотелось укрыться с головой, отдохнуть от навязчивых разговоров, обдумать прошедший день, оставшийся в памяти одним конкретным событием.       Освальд кряхтел с каждым часом всё тише, ходил больше, бледность с его лица постепенно уходила, а глаза вновь наливались огнём и кровожадностью, которую тот старательно скрывал.       Он улыбался, размахивал руками, утягивал Эдварда в беседы, эмоции на его лице стремительно менялись с одной на другую, но глаза, в отличие от тела, не врали. Они скорбели, молили, горели и кричали. Они полыхали потаённой злобой, жаждой мести и незабытым унижением. Полыхали, словно рыжие волосы Джерома в серой полосатой толпе, полыхали болью и разочарованием. Горели слабостью и одиночеством. Пингвин не обманывал себя душевными беседами, редкими шутками и улыбками. Он знал, на что они идут и знал, что ждёт их связь в будущем. Готовился к худшему, притворно кривил губы, но внутренне кричал и продолжал тянуться к Эдварду, словно утопающий, кричал бездействием и упрямством.       — Но ты всё равно не хочешь уезжать, — догнал его тихий шепот на пороге спальни, и Эдвард, обернувшись, увидел лишь выглядывающие из-за спинки дивана запрокинутые на подлокотник ноги.       Освальд лежал на диване, скрытый от карих глаз мягкой обивкой, его лица не было видно, но Нигма слышал неуверенные нотки в голосе, что в последний раз звучал похожим образом тогда, давно. Во времена, когда Освальд круглыми сутками спал в его постели, вставал, чтобы вылить свою боль на незнакомца, и после вновь забыться во сне. В те дни, когда оставшийся в одиночестве Пингвин отталкивал от себя единственного, кто готов был встать подле него для защиты и поддержки.       Когда отчаянно жаждал вновь быть кому-нибудь нужным.       — Возможно, мы оба уедем тогда, когда будем готовы, — ответил Эдвард после затянувшейся паузы и, скрывшись в спальне, прикрыл за собой дверь, понимая, почему Загадочник на сей раз решил остаться в тени.