Gotham's Gambit

      Нигма перебирал найденное оружие, раскладывая его на широкой, расстеленной на столе тряпке, и периодически отрывался от своего занятия, чтобы сделать очередную запись в помятом блокноте. С каждой проведённой за чисткой минутой его мысли уносились всё дальше, руки на автомате делали свою работу, пока мозг, в свою очередь, делал свою. Эдвард со всем присущим ему хладнокровием бросал пустые взгляды в сторону окна, непривычно щурясь и недовольно отбрасывая отросшие волосы с лица.       Порезы, полученные в лечебнице, затягивались, покрывались шероховатой коркой, опухоли постепенно спадали, всё же оставляя за собой синяки и болезненную желтизну. Кровоподтёки таяли, расплывались и меркли, но ещё оставались места, напоминавшие Эдварду о том, что ему не приснилось, о том, где он был и как влип в очередную историю, которая с каждым днём менялась в его глазах под гнётом новых обстоятельств.       В последний день их пребывания в незапланированном убежище телевизор разорвал комфортную, повисшую в утреннем воздухе тишину новостью о массовом побеге из психиатрической лечебницы. Экран пестрел многочисленными фотографиями убийц, воров, психов, от канала к каналу новости не менялись, и во главе каждого репортажа ярким пламенем горела вечная, растянутая на шрамированном лице улыбка, невесомо хлеставшая по напряженной груди призрачным безумным смехом.       Освальд не двигался. Лежал на диване, слушал первый из репортажей и громко раздувал ноздри. Эдвард смотрел ему в затылок, прислушивался к участившемуся дыханию, заряжал пистолет и ждал бури. Она набирала обороты, расплывалась, подобно тягучему дёгтю, и каждая минута молчания Освальда говорила Нигме спрятать куда подальше посуду и всё, что способно биться и ломаться.       Но они оба не двигались, ничего не говорили, а Эдвард продолжал перебирать оружие в сумке, терпеливо ожидая кульминации. Освальд тоже молчал, и только задёргавшаяся нога говорила о том, что его терпение подходило к концу.       Пингвин взорвался, когда Эдвард тихо прокашлялся, невольно привлекая к себе внимание. Освальд резко подорвался с места, гневно выключил телевизор и, подняв с пола сконструированный Нигмой металлический ортез для его ноги, торопливо нацепил его на себя, подходя к столу. Пробежавшись глазами по его поверхности, он взял в руки первый попавшийся пистолет, звонко передёрнув затвором.       Зелёные глаза полыхали яростью и неприкрытой ненавистью, поджатые губы бледнели, а Эдвард, всё также не произнося ни слова, продолжал рассматривать искорёженное злобой лицо, испытывая позорную жалость к человеку перед собой. Жалость, которую не должен испытывать к тому, кто гордо вздёргивал подбородок, стоял прямо и ровно, крепко сжимал в руке рукоять пистолета и вновь был готов купаться в крови. Но возникшие ощущения не поддавались контролю, не были расчётливыми или стратегически важными, они были лишними и неуместными.       Когда-то давно они стояли плечом к плечу, скалили зубы, ехидно смеялись и вместе шли по головам. Рука об руку, на равных, не обсуждая и без того понятные обоим вещи, и подобный уклад устраивал обоих.       Но очередной раз пройдя сквозь ядовитую вонь «Аркхэма», опустившись на самое дно, потеряв всё то, что им обоим некогда было дорого, Эдвард смотрел на Освальда и пытался заставить себя увидеть в нём силу и целеустремлённость, которые определённо были и пышно расцветали с каждым днём. Но видел лишь слабого, одинокого человека, сломленного и потерянного, видел трясущиеся руки, поджатые губы, вставшие дыбом волосы на затылке, чуял страх и знал, что в любой момент смог бы без ответного сопротивления лишить его жизни.       Эдвард, поглощенный местью за убийство Изабеллы и стремлением закончить то, что начал, обязательно бы ухватился за предоставленную возможность, ни один мускул на его лице не дрогнул, не было бы сомнений, а руки действовали на автомате. Он бы вновь сбросил скрюченное тело в воду, закопал в земле, растоптал. Ликовал, радовался и спал спокойнее.       Но правда была в том, что на могилу Изабеллы он так ни разу и не пришел. Он не был в библиотеке, не предавался воспоминаниям хмурыми вечерами, не хранил фотографию, и по ночам с его губ не срывалось её имя, в отличие от Освальда, мысли о котором занимали его голову постоянно. Эдвард приходил на пирс, смотрел на кричащих чаек, провожал жаркое солнце, заходящее в воду на горизонте, и подолгу смотрел в мрачную толщу, утянувшую на своё дно последнее, что имело значение.       Многим позже устраивал тематические вечера на «Фабрике», меняя яркий, привычный людям образ на более мрачный, насмешливый, брюзжащий и размахивающий в воздухе сломанным зонтом. Загадывал загадки из-под крючковатого, бутафорского клюва, смеялся со всеми, убивал самых глупых и нерасторопных, но в глубине души злился сам на себя, не понимая, с какой целью отдаёт столь своеобразным образом дань человеку, погубившему его последнюю надежду на нормальную жизнь.       Потом были лечебница, Джером, ржавая монтировка и прямолинейный взгляд на дороге. Раздутые ноздри, скрипящие зубы и неприятная, но очевидная Эдварду правда о том, что он представляет из себя на самом деле. Освальд вновь спорил, плевался кровью, задавал вопросы и не догадывался, что в кабинете Эдварда на «Фабрике», пусть и прибитая к стене ножом, но всё же висит единственная фотография маленького человека с тростью.

      ***

      Они выдвинулись на закате. Собрали оружие, переоделись в то, что смогли найти в доме, перед уходом разведя на улице костер, чтобы сжечь вещи, оставшиеся в память об «Аркхэме». Пламя жадно обхватывало ткани, искрилось в вечернем воздухе, и прикованные друг к другу глаза смотрели над костром серьёзно и молчаливо. Сжигали свою боль и общие неприятные воспоминания, прощались с прошлым, чтобы из пепла возродить нечто новое, ещё не успевшее обзавестись названием. Нечто, что чувствовали в своей душе оба, не говоря об этом вслух.       Когда позади них остался тёмный, неприветливый лес, на пустынную дорогу уже опустилась ночь, освещая луной уверенные, беспристрастные лица, объятые холодным ветром. Они торопливо шли вдоль обочины, прислушивались к звукам, смотрели по сторонам и были настороже. В воздухе висела мёртвая тишина, а первая машина показалась в поле видимости, когда ноги приблизились к черте города.       — Слышишь? — прошептал Освальд идущему позади него Нигме, не оборачиваясь.       — Да.       Дорога окрасилась тёплым оранжевым светом, уныло рыкнул мотор, и минуту спустя краски легли и на съехавшую на обочину машину, но уже красные и не такие тёплые. Неподвижное тело с перерезанным горлом выпало из открытой двери тяжёлым мешком, чтобы остаться прикрытым травой и листьями в пышных кустах, скрытых деревьями.       Вытерев руки о штанины, оставляя на них тёмные пятна, Нигма кинул беглый задумчивый взгляд на ногу Освальда, занимая в машине водительское сидение. Пингвин сел следом на пассажирское, тихо прикрывая за собой дверь.       — Мы убили невинного человека, — прошептал он, разглядывая пятна крови на лобовом стекле.       — Не уверен, что в этом городе остались невинные люди.       Нигма завёл мотор и, выведя машину на дорогу, вытер дворниками чёрные капли, оставшиеся по ту сторону стекла. Без очков разбирать темноту перед собой было трудно, и, потянувшись к кнопке на панели, Эдвард включил дальние фары, чувствуя себя немного увереннее, но всё также продолжая ехать неторопливо и осторожно. Освальд сидел к нему вполоборота, поглощённый непроглядными видами за окном, отражение в стекле хмурилось и прикрывало уставшие веки.       Оставшийся путь ехали молча. Когда вдалеке показались стоящие вдоль дороги яркие фонари, Эдвард выключил фары, сбавил скорость и, бегло осмотревшись, надел на голову кепку, оставленную своим бывшим хозяином на бардачке. Он низко опустил козырёк, прикрывая большую часть лица, когда по обеим сторонам от дороги начали вырастать дома. С каждым оставленным позади километром они становились всё более высокими и плотно застроенными, и когда вдалеке блеснула знакомая вывеска на многоэтажке, Эдвард вывернул руль, ощущая в глазах слезливую резь от постоянного прищура.       Он припарковался на обочине, заглушив двигатель. Несмотря на ночное время суток, по улице бродили редкие прохожие, объятые собственными мыслями и тихими разговорами, шедшие каждый в своём направлении с пустыми, но испуганными глазами. Они опасливо поглядывали по сторонам, ускоряли свой шаг, держали крепко у груди сумки и кошельки, а в нескольких метрах от них, в подворотне, тёмный силуэт прижимал к кирпичной стене силуэт поменьше, пока тот не опустился на землю, сливаясь с баками и разбросанным вокруг мусором, не шевелясь.       Эдвард держал руки на руле, постукивая по нему кончиками пальцев. Взгляд блуждал по ночной улице, перебрасывался на вывеску высоко над землей, щурился, под конец останавливаясь на отвернутом от него профиле. Освальд смотрел в окно на очертания двух человек, постепенно становящихся чётче с каждым шагом, приближающим их к яркому уличному фонарю.       Девушка тепло улыбалась, прятала румянец за волосами, избегала взгляда своего молодого человека, но шла легко и элегантно, ступая высокими каблуками по тротуарным плитам. Когда лица забелели, загорелись от холодного света, ноги влюблённой пары остановились друг напротив друга под фонарём, и юноша притянул девушку к себе, крепко обнимая, прижимая к себе ближе, словно покачивая в руках, а улыбающиеся губы слились в кротком поцелуе. Они стояли одни, забывшиеся в чувствах, и целовались, нежно переплетя пальцы рук.       — Как много времени пройдёт, пока кому-нибудь из них не вскроют живот? Пока парня не бросят в канаве, чтобы потом изнасиловать девушку?       — Почему ты решил, что их история обязательно должна плохо закончиться? — Освальд тихо вздохнул, не отрывая взгляда от пары.       — Потому что они не видят и не слышат. Посмотри на них, — Эдвард сложил руки на руле, уткнувшись в них грудью, — по всему городу шастают убийцы, и даже если им удастся пережить сегодняшнюю ночь, завтра они наверняка попадут в очередную полицейскую историю, став одними из «глубоко любимых, оставшихся навечно в наших сердцах» жертв. Любовь отупляет и дезориентирует.       — И кому, как не тебе, знать об этом, верно? — Освальд поджал губы и толкнул дверцу пассажирского сидения, выбираясь наружу.       — Если бы только мне, — выдохнул Нигма в звенящую пустоту.       Освальд громко хлопнул дверью, разнося шум по всей улице. Влюблённая пара дрогнула, и, отстранившись от своего спутника, девушка испуганно заворочала головой по сторонам, встречаясь взглядом с подошедшим к ним низким, худощавым человеком. Она прижалась к горячему телу рядом с собой, не произнося ни звука, и парень, набрав в грудь побольше воздуха, решил не портить её впечатление о себе позорным страхом.       — Тебе чего? — бросил он отстранённо, но его глаза нервно бегали по смутно знакомому лицу.       — Скажите мне, уважаемый, вы в своём уме? — Освальд широко и заискивающе улыбнулся.       — Не понял.       — Хорошо, скажу по-другому, — с лица Освальда мгновенно пропала улыбка, а губы злобно поджались, выражая собой брезгливость. — Тащи свою даму домой, мальчик. Я понимаю, что ночные лобызания под фонарём вы выбрали не от большого ума, но если ты не хочешь оставить ей на память о себе кишки на тротуаре, то разворачивайтесь и топайте.       — Это угроза? — парень крепче прижал к себе девушку, теряя последние остатки наигранного хладнокровия, а пальцы, сцепленные на тонкой талии, едва заметно дрогнули.       — Добрый совет, — выплюнул Освальд и, достав из кармана нож, протянул его перед собой, бешено выпучив глаза. — Посмотрим, успеешь ли ты наложить в штаны до того, как я воткну его тебе в живот?       Трясясь всем телом, пятясь спиной, парень прикрывал собой девушку, отходя на несколько шагов назад. Не сводя полных ужаса глаз с незнакомца, не предпринимающего попыток следовать за ними, они растворились в тени, куда не попадал свет фонаря, и, очнувшись от бездействия, развернулись и побежали по улице, в скором времени скрываясь за поворотом.       Освальд смотрел на опустевшую улицу, обречённо прикусив губу. Молодые, неопытные, убеждённые в собственной неприкосновенности, они выглядели жалко и убого в глазах Пингвина, насильно вынуждая его согласиться с выводами Нигмы. Любовь и правда отупляет, зашторивает внимание, отбивает чувство самосохранения. Они были глупы, красивы, в их глазах горел пожар, в котором погибали оба, отдавались друг другу без остатка, плевали на завтрашний день, покорно склонившись в ногах у того, что было сильнее их самих.       Освальд спрятал нож в кармане, медленно развернувшись к машине. Эдвард всё ещё сидел внутри, не сводя с него непроницаемого взгляда, прожигающего из-под опущенного на лицо козырька. Волосы смешно торчали из-под кепки, пока пальцы крепко сжимали руль, и Освальд, неосознанно пожав плечами, слабо и беспричинно улыбнулся, краем глаза поглядывая в сторону, где скрылись сбежавшие от нападения люди.       Эдвард молча покачал головой и, подхватив с заднего сидения сумку с оружием, выбрался на улицу, направляясь в сторону своего забытого прошлого.

      ***

      В квартире никого не было. Едва вскрыв замок, они осторожно переступили порог дома бывшего судмедэксперта, изучая пустое, освещённое зелёной вывеской пространство. В нос снова ударило пылью и спёртым воздухом, а все вещи лежали на своих местах, там, где были оставлены в последний раз. Под ногами тихо поскрипывали половицы, пока Эдвард медленно ступал по полу, подолгу задерживаясь взглядом на незаправленной постели, уже не хранящей в себе человеческое тепло.       На одеяле осталась брошенной клетчатая, тёмно-фиолетовая пижама, годы назад скрывавшая под своей тканью раны того Освальда, что ещё не стал свободным от обременяющей его слабости. В дни, когда был человеком, потерянным без поддержки и заботы, жаждущим любви и внимания.       И очерчивая мутным взглядом напряжённую спину перед собой, закрывающую свет, отбрасываемый изумрудной вывеской, на короткий миг Эдвард подумал, что всё, что случилось с ними за последние годы, — не более, чем сон: продолжительный, кошмарный и беспросветный. Круг замкнулся, и они вновь оказались в месте, ставшем отправной точкой их дальнейшего союза, их упрочняющейся с каждым днём связи.       Фигуры скрывались во мраке, молчали, и только Эдвард не мог избавиться от чувства, что они всё ещё здесь, не покидали квартиру, он вновь тянется к человеку, способному привнести в его жизнь смысл, научить вновь быть собой, тем, кем он хотел бы быть, а Освальд снова стал одиноким, слабым, покрытым физическими и душевными ранами, пребывая на самом дне вместе с ним.       Стоял в зелёном свете, был помечен изумрудными красками, и покорно позволял воспоминаниям топить его в своих глубинах.       — Ты должен увидеть.       За спиной прозвучал серьёзный, не терпящий возражений голос, а перед глазами обернувшегося Эдварда блеснула оправа очков, оставленных на покрытой пылью тумбе. Загадочник сидел на кровати, задумчиво поглядывая в пустоту, а на его лице не было и тени привычной усмешки. На нём вновь был зелёный костюм, дополненный котелком, а облачённые в плотные кожаные перчатки пальцы были сцеплены в замок на скрещенных коленях.       Линзы в очках Крингл были тоньше, чем у самого Эдварда, но дужки были такими же аккуратными и непотёртыми. Оправа опустилась на нос как родная, её стекла были слегка пыльными, но не исцарапанными, и несмотря на фокус, индивидуально подстроенный под другие глаза, закрывшиеся уже давно, Эдвард вновь мог видеть, но теперь более чётко и детально.       — Теперь ты видишь?       Эдвард видел. И видел во всех подробностях.       Он видел ссутуленную спину, растрёпанные угольные волосы, неопрятными волнами свисающие на виски, видел дёргающийся кадык и проступившие на лице давно позабытые веснушки. С каждым проделанным им шагом по направлению к окну он видел всё лучше, пускай и по-другому. Не видел, но знал, что пальцы в оттянутых карманах подрагивают, а смурная голова крутит в себе те же самые мысли, что и сам Эдвард.       Наконец видел, куда привела их судьба и с какой целью, и видел настолько отчётливо, насколько позволяли расширившиеся зрачки, темнеющие с каждой секундой. Они вернулись в прошлое, в момент, с которого всё началось. Момент, в который он должен был сказать другие слова, с другой интонацией и более глубоким смыслом, который теперь понимали оба и жаждали, наконец, озвучить вслух.       Ярко-зелёные зрачки пробивали себе путь сквозь чужие и неприветливые стёкла, тянулись ко мраку, смоляному болоту, тёмной в ночи крови, плещущейся на дне застывших карих глаз.       — И мы снова здесь, — Освальд уныло усмехнулся, крутя в пальцах нож, — только на этот раз ненужными чувствами обременены мы оба, не так ли?       — Тебе никогда не требовалось получать от меня прямого ответа, — Эдвард встал у окна напротив Освальда, обречённо поджав губы. — Ты научился видеть меня раньше, чем я тебя.       — Иногда я мечтаю не обладать этой способностью.       — В самом деле? — Нигма протянул перед собой руку, осторожно высвобождая из чужих пальцев нож, скрывая лезвие в рукояти.       — Да. Потому что тогда бы мне не пришлось чувствовать себя глупым и дезориентированным.       Слушая размеренное дыхание Загадочника, разрезающее повисшую в воздухе тишину, чувствуя в руках тёплую рукоять ножа, успевшего забрать несколько жизней, видя перед собой мнимую маску спокойствия на веснушчатом лице, Эдвард позволил воздуху покинуть его лёгкие, а губам потянуться за очередным глотком к чужим. К тем, что были сухи, как в пустыне, потрескавшимся и дрожащим.       Эдвард любил постоянство. Он отчётливо помнил, что на протяжении всей своей жизни придерживался одних и тех же принципов, всегда остерегаясь изменений. Зачастую они приносили в жизнь лишь суматоху и неопределённость, требовали времени, чтобы к ним привыкнуть, осознать и принять случившееся. Педантичная натура Нигмы бастовала каждый раз, когда ей приходилось сталкиваться с чем-то новым, принуждая вновь анализировать и раскладывать по полкам полученную информацию.       Но очерчивая собственными губами чужие, невесомо и легко их касаясь, Эдвард понимал, что уже смирился с новыми ощущениями и чувствами, расплывшимися раскалённым железом в груди. Пальцы, оглаживающие покрытую мурашками кожу на шее, горели и плавились от новизны прикосновений, грудь сдавливало от проникающего под кожу запаха чужого тела, непривычно притягивающего и туманящего рассудок.       Они с потаённым ужасом целовались под зелёными лучами, боясь открыть глаза и увидеть чужие напротив. Нигма крепче сжимал пальцы на шее, углубляя неуверенный поцелуй, притягивал за талию ближе, настойчиво убеждая самого себя в том, что его разум не теряет контроля. Сдавливал вены, вздувшиеся на бледной коже, цепко держал ладонью, отмахиваясь от навязчивых, болезненных ассоциаций. Освальд раскрывал губы, податливо тянулся к хмурому, напряжённому лицу, с болью впиваясь ногтями в сдавливающую его шею руку, заставляя ослабить хватку. Он жадно глотал влажными губами воздух, грудь скручивало от нехватки кислорода, а длинные пальцы Нигмы впивались в талию с каждой секундой всё сильнее.       Рука Освальда за спиной Эдварда безвольно соскользнула вниз, и через мгновение голова Нигмы с хрустом дёрнулась в сторону, а зубы громко стукнулись друг о друга. На скуле расцветал рваный рубец, загоревшийся редкими кровяными каплями, а карие глаза ошарашенно смотрели в искорёженное злобой лицо напротив. Упавшие от удара очки лежали на полу, под подоконником, насмешливо блестя пыльными тонкими стеклами.        — Не сегодня, Эд, — Освальд потирал шею трясущейся, со стёсанной на костяшках коже рукой, хрипло откашливаясь. — Только не так.       — Освальд, про…       — Замолкни! — глаза Пингвина застилал сочащийся яд, делая зрачки в разы ярче освещающей комнату вывески. — А за что, позволь тебя спросить, ты собираешься просить прощения? За какую именно из своих выходок?       — Я не знаю.       — Ох, конечно, не знаешь, куда тебе. Ведь это всё он, а не ты, верно? Ты и пальцем никого не способен тронуть, но вот он, — Освальд срывался на крик, хищно скалясь, — он не дает тебе покоя? Бедный, растерянный Эдвард не может контролировать собственное «я», мучается от душевных терзаний! Чушь! Весьма великодушный и красивый жест, Эд, правда. Скажи мне только честно, постарайся обдумать мой вопрос тщательно и ответь, на какой финал ты рассчитываешь, если из всего выбрал проявлять свои внезапно проснувшиеся чувства подобным образом? Ну, скажи мне?       — Он презирает любые проявления эмоций с моей стороны, чего и кого бы они ни касались.       — И знаешь, я его понимаю, — гортанно рассмеялся Освальд, поглядывая на пустую, скрытую во мраке постель. — Потому что знаю, что он чувствует, и ему гадко и стыдно от одной лишь мысли об этом. Ему страшно, потому что ты целиком поддаёшься своим эмоциям, которые не позволяют вам обоим трезво мыслить. Он хочет выбраться, вернуть себе контроль, потому что уверен, что ты облажаешься. И, знаешь, лично я его за это не виню.       — Разве?       — Его — нет, а вот тебя — да. За то, что не можешь найти в себе силы говорить громче и стоять на своём. За то, что сейчас ты — слабое звено, не способное принять обе части своей натуры и разграничить их между собой. Ты знаешь, что он не позволит тебе держать на лице счастливую улыбку дольше, чем он сам посчитает нужным. Но послушай, что я тебе скажу, — Освальд приблизился к Эдварду и, крепко и с силой обхватив его лицо обеими руками, заговорил всё ещё хрипящим, но уверенным голосом. — Ты сильнее него, потому что способен заботиться о тех, кто тебе дорог, любить и позволять другим любить себя, и это совершенно не мешает тебе вновь стать тем человеком, каким ты когда-то был. Тем, кого бы боялись и уважали, потому что в тебе есть злость и кровожадность, необходимые для этого. А у него только подорванное самолюбие и насмешки над тобой. Он умён, да, жесток, но послушай человека, который когда-то решил, что чувства — довесок, который стоит выбросить, чтобы стать сильным. Он останется один. Будет сидеть на горе из трупов, ухмыляться пустоте перед собой, потому что под его ногами будут лежать бездыханные тела тех, кто тебе дорог.       — Ты тоже боишься, — прошептал Эдвард, чувствуя, как дрожащие пальцы пачкают выступающей кровью лицо.       — Потому что знаю, что если не докричусь до тебя, то буду одним из этих тел.       Эдвард не успел ответить. Над ухом раздался оглушающий звук разбитого стекла и, схватившись ладонью за шею, Освальд в ужасе округлил глаза, медленно оседая на пол. Между пальцами проглядывался тёмный наконечник дротика, а веки на побледневшем лице медленно и тяжело закрылись.       Растерявшийся Эдвард среагировал медленнее, чем стоило. Он обернулся к окну, изучая небольшое отверстие в стекле, когда звук вновь повторился. Чертыхнувшись, Нигма припал спиной к стене, пытаясь нащупать трясущейся рукой попавший в его шею дротик, но ноги предательски подкосились, и он сполз спиной вниз, безвольно падая рядом с отключившимся Освальдом.       Последним, что он запомнил, прежде чем его глаза закрылись, утягивая в беспроглядную бездну, были длинные чёрные ресницы, нервно подрагивающие на расслабленном лице.

      ***

      — Подъём, босс.       Освальд с трудом разлепил отяжелевшие веки, пытаясь сморгнуть плывущий перед глазами туман. Вокруг него было темно и прохладно, под ногами скрипела резина, и отчётливо пахло дешёвым бензином. Окончательно сморгнув непрошеный сон с глаз, Пингвин оторвал от груди голову, встречаясь мутным взглядом с глазами своего бывшего наёмника.       — Босс?       Виктор сидел напротив него в лёгкой, расслабленной позе, закинув ногу на ногу. На коленях у него лежала потёртая винтовка, а на полу, рядом с их сумкой с оружием, опираясь на невысокую лавочку, стояла тяжелая снайперка с прицелом, направленная стволом на низкий, ржавый потолок.       На дне тёмных, необрамлённых бровями глаз блестели искры игривого интереса, подозрительные и насмешливые. Пальцы поглаживали ружьё на своих коленях, и Освальд, окончательно пришедший в себя, несдержанно вжался спиной в опору за собой, злобно поджав губы.       — Не бойся, ты был бы уже мёртв, если бы я этого хотел.       — Знаю. Где Эдвард?       — Спит, не парься, — Виктор кивнул в сторону, указывая на тёмный угол. — С ним всё в порядке, можешь проверить.       — Да что ты, — Освальд задумчиво облизнулся и, повернув голову, увидел сгорбленный силуэт, лежащий у стены. — Где я?       — В машине. Ну как в машине, сарай на колёсах, не больше, забрал у того, кому больше не потребуется. Голова не болит?       — Какого чёрта тебе надо? — выплюнул Освальд, постепенно привыкая к темноте.       — Тут такое дело, оказалось, не ты убил дядюшку Кармайна.       — Я говорил об этом, ты не слушал.       — Дааа, — Виктор расплылся в кривой виноватой улыбке, потирая ладонью лысую голову, — но сам понимаешь, как всё выглядело со стороны. Ты очередной раз хотел прийти к власти, он мог тебя её лишить, фамильное имя Фальконе, не удержался.       — Ты прикончил Софию?       — Я, — Виктор склонил голову набок, задумчиво хмурясь. — У меня не так хорошо, как у тебя, получается вестись на стервозные улыбки. Ну ещё она, конечно, проговорилась, а я удачно оказался неподалёку.        — Я бы сказал тебе «спасибо», — Освальд потёр ладонью зудящую шею, встречаясь с Виктором взглядом. — Но не хочу. Ближе к делу.       — Босс, — с нажимом произнес наёмник, играя невидимыми бровями, — ты засветился. Какой-то парень позвонил в полицию и сообщил, что видел тебя неподалеку от дома твоего патлатого. По новостям крутят ваши мордашки, за вами выслали.       — Это тебя отправили нас ловить, что ли? — Освальд заливисто рассмеялся, ударяясь затылком о стену за собой. — Тебя? Серьёзно?       — Неее, дружить с полицейскими — это по твоей части. Мне больше по душе делать то, что лучше всего получается.       — Ты хочешь снова работать на меня? — догадался Освальд, удивлённо подняв брови.       Сбоку послышалось тихое шевеление, и мгновение спустя лохматая голова оказалась на уровне лица Освальда, задумчиво щурясь и перебегая взглядом с одного замолкшего лица на другое. Виктор полез перчаткой во внутренний карман куртки и, достав оттуда очки, протянул их проснувшемуся Эдварду, вновь возвращая своё внимание Пингвину.       — Ты чтишь старые порядки и один из немногих помнишь город во власти семей. Мне не нравится, что происходит сейчас в Готэме, после побега заключённых стало совсем так себе. Если не брать в расчёт Фальконе, мир его праху, — Виктор поднял лицо к потолку и, очертив пальцами крест в воздухе, ненадолго прикрыл глаза, — твои методы мне казались более приемлемыми. Убил здесь, поплакал там, снова убил, старые добрые шантаж и манипуляции. Без гипноза, ядовитого дыма и чёрт знает ещё чего.       Освальд продолжал молчать, стремясь вытащить из Виктора как можно больше полезной информации. Краем глаза он следил за Нигмой, приходящим в себя. Он тяжело дышал и пытался сфокусировать свой взгляд, мотая головой.       Пингвин вопросительно изогнул брови.       — Нуу, у него доза была чуть побольше, — ответил наёмник, дёрнув уголком губ.       — Зачем это вообще потребовалось?       — Ну, во-первых, время. Полиция сейчас уже шмонает твою хату, прости, Эдди. Во-вторых, босс, твоя доверчиво-подозрительная натура дала бы соловья, и мне бы пришлось тебя уговаривать там, опять же, на что времени было не так много. В-третьих, — Виктор кивнул в сторону Эдварда, вздёрнув подбородок, — вот этот бы сам не пошёл.       Освальд задумчиво хмурился, разминая затёкшие плечи. Виктор продолжал:       — Почему вы вообще вместе? Тебя я видел в последний раз в Нэрроуз, увлекательные, кстати, представления получались, — он рассмеялся, — душевные весьма.       — Когда ты был на «Фабрике» в последний раз? — хриплым голосом включился в беседу Эдвард. — Ты знаешь, что там сейчас?       — Там сейчас скучнее, чем когда ты приплясывал на сцене. По именам не знаю, но после твоей поимки сначала разбили притон, потом начали устраивать кулачные бои, сейчас все в кучу. Рулит всем здоровяк без крыши, но народ валит. Кровь, кишки, бухло рекой, я бы мог сказать, что «Фабрика» изменилась не сильно, но это была бы брехня. Никакого шарма и элегантности.       — Не знал, что ты натура лирическая, — усмехнулся Освальд, задумчиво поглядывая в сторону. — Мне нужен Джером.       — Зачем?       — Я ему кое-что задолжал, терпеть не могу быть в долгах, как ты помнишь. Планирую расплатиться с процентами.       — Свинцом? — понятливо улыбнулся Виктор.       — Кислотой, — одновременно ответили Эдвард с Освальдом, и наёмник, подхватив в руки снайперскую винтовку, молча поднялся со скамейки.       Пригнувшись всем телом, он осторожно приоткрыл дверцы фургона, оглядываясь по сторонам. В глаза Освальду ударил свет от уличного фонаря, заставляя зрачки сузиться, а Виктор уже спрыгнул на улицу, вновь закрывая за собой двери.       Он обогнул машину, залез на водительское сиденье, толкнул пальцем висящую под потолком ароматизированную ёлочку и, повернув ключ в замке зажигания, вывел машину с обочины на дорогу.       — Ты ему веришь? — поинтересовался Эдвард, когда за Виктором закрылись двери. — Он пытался тебя прикончить.       — Ты тоже, помнится, пытался меня прикончить, но вот мы здесь, как видишь.       — Дня не прошло, как ты вернулся в Готэм, а у тебя уже есть новый союзник, — Эдвард слабо улыбнулся, поправляя на носу очки.       — Одним больше, одним меньше, ситуации это не меняет. Скоро Джером сделает из Готэма психушку, и я не позволю запереть меня в ней еще раз. Признаться, меня не сильно волнует, чем всё закончится, единственное, чего я хочу — увидеть, как эта тварь орёт от боли, хочу видеть, как закроются его глаза, как с лица сползёт его идиотская усмешка, и, возможно, только после этого я стану спать спокойнее, — покачиваясь на лавке из-за движущегося фургона, Освальд упрямо посмотрел в глаза Эдварду, обречённо изогнув брови. — А чего ты хочешь? Когда всё закончится.       Эдвард не ответил. Смотрел в расширившиеся зрачки перед собой и не мог найти в себе силы озвучить правду, которую теперь и сам не знал. Последние сутки были богаты событиями, голова не успевала проанализировать полученную информацию и испытываемые эмоции. Она гудела, горела грудь, тряслись руки и сдавливало горло. Освальд смотрел на него в молчаливой мольбе, не предпринимая попыток дотронуться, но Эдвард видел. Видел, что напрягшиеся руки лежат на коленях, подрагивая кончиками пальцев, видел раскрытые в немом вопросе губы, тени под его глазами и изумрудные зрачки, отражающие в себе самого Эдварда и его мысли.       Нигма устало прикрыл глаза, испытывая леденящий душу, нарастающий страх от прозвучавшего за его спиной собственного злого смеха.