Gotham's Gambit

      Освальд крутил в руках нож, раздражённо кривя губы каждый раз, как старый фургон наезжал на очередной ухаб. Над полом легко подпрыгивала сумка с оружием, гремя и стуча своим содержимым, а Эдвард сидел напротив, задумчиво сцепив у лица в замок руки.       Они больше не говорили. Молча думали о своём, изредка поглядывая друг на друга, неловко отводя взгляд каждый раз, когда глаза встречались с теми, что были напротив. Не обсуждали случившееся в квартире, каждый из сидящих в машине людей понимал, что разговоры будут бессмысленны.       Эдвард хмурился, периодически дёргаясь, словно от невидимого тычка, раскрывал губы, но всякий раз проглатывал то, что готово было слететь с языка.       Освальд чувствовал присутствие Загадочника, но упорно отказывался это комментировать. Виктор вёл машину медленно, по видимому, стараясь не привлекать к фургону нежелательного внимания, плавно сворачивал на поворотах, слегка занося машину вбок, ведя ее по дороге к месту, о котором Освальду не было необходимости спрашивать.       «Фабрика Загадок» становилась всё ближе с каждым преодолённым километром, оставшимися позади них улицами, дорогой и домами. Впереди было место, о котором Пингвин знал всё, но ни разу не видел собственными глазами.       В дни, когда он гордо восседал в кабинете «Айсберг Лаундж», выпивая один стакан огненной жидкости за другим, к нему стыдливо подходили его подручные, долго откашливаясь на пороге и избегая хмурого взгляда. Они несли ему вести со всего города, докладывали обо всех изменениях и последних новостях, но неизменно переминались с ноги на ногу, когда информация касалась района Нэрроуз.       Пингвин держал запотевший стакан, взбалтывал янтарную жидкость, прячущую в своём водовороте тающие куски льда, сдержанно отмахиваясь от новостей ладонью. Он знал, куда занесло Эдварда, знал, что тот потерял себя окончательно, занимаясь какой-то ересью, веселя вонючую бедноту унылыми загадками и бессмысленными убийствами. Знал, что Нигма перевоплощается в его образ, скрипит под бумажным клювом, шаркает длинными ногами по сцене, размахивая в воздухе дырявым зонтом.       Знал и мирился, потому что считал, что каждый имеет право скорбеть так, как посчитает нужным. Эдвард выбрал блаженное забытье на самом дне этого грязного города, в то время как Освальд, в свою очередь, выбрал дно опустевшего стеклянного стакана.       До последней их встречи на пирсе он был твёрдо убеждён, что Эдвард, наигравшись в нелепые догонялки за желанной местью, со временем одумается и оставит попытки умертвить его и без того разлагающееся изнутри тело. Нигма следовал за ним, словно ищейка, упорно и долго, но когда наконец достигал своей цели, тёмный взгляд, впивающийся в Освальда из-под опущенного на лицо котелка, оставался понурым и растерянным.       Тонкие губы выплёвывали мнимую желчь и притворные слова, вплетённые в красочные угрозы, а Освальд ехидно щерился, позволяя своей единственной слабости наслаждаться обманчивым преимуществом. Преимуществом, в наличие которого Нигма продолжал верить до последнего.

      ***

      В двери фургона постучали спустя минуту после того, как машина перестала покачиваться, а сумка прекратила свои метания по полу, свисая вниз грязными ручками. Эдвард оторвал взгляд от созерцания собственных ботинок, вопросительно вздёрнув брови.       Освальд подхватил с пола сумку, поправил ремень на брюках и, крепче перехватив рукоять ножа, толкнул дверь фургона ногой, выпрыгивая на голую землю. Ночной ветер трепал его волосы, закрывая обзор, но ржавая вывеска на здании отчётливо проглядывалась сквозь пряди, плюясь мелкими искрами тока. Потухший и разбитый знак вопроса висел высоко над землей, позорно и уныло заваливаясь вбок.       Освальд слабо улыбнулся, поправляя на плече сумку.       — Как ощущения? Вернулся на большую землю, босс, снова в строю, — медленно протянул Виктор, криво улыбаясь. — Что скажешь?       — Как в сказке, — брезгливо пробурчал Освальд, разглядывая перед собой полуразрушенное здание, оббитое по бокам проржавевшими металлическими пластинами. — Это, я так понимаю, великая «Фабрика Загадок»?       — Тебе обязательно нужно комментировать? — отозвался Эдвард, захлопывая за собой двери фургона и изучая глазами свою изменившуюся не в лучшую сторону обитель.— Удивительно, что здание вообще сохранилось.       — Да, это настоящая загадка, — отстранённо бросил Освальд, поворачиваясь к Виктору. — Какие планы?       — Указания?       — Найди мне Валеску. Узнай всё, что сможешь, любую информацию. Где он, с кем он, что он делает, сколько раз за день зевнул, что ел на завтрак, всё. Всё, ты меня понял?       — Да, босс, — Виктор качнулся на месте, поправляя на плече снайперскую винтовку. — Будут ещё пожелания?       — Да, — отозвался Эдвард и, подойдя к наёмнику, протянул ему потрёпанный блокнот, предварительно выудив его из нагрудного кармана. — Сможешь достать?       Виктор взял его в руки, пальцами отбрасывая вверх мелкие страницы. Глаза медленно прошлись по списку, а лицо по-прежнему оставалось беспристрастным.       — Не проблема, — дочитав до конца, наёмник спрятал блокнот во внутреннем кармане брюк, вновь обращая своё внимание на Освальда. — Попробуй не склеить ласты в ближайшие пару часов.       Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, Виктор обогнул вставших неподалеку от входа людей, вновь возвращаясь к фургону. Он легко запрыгнул на водительское сидение, завёл мотор и, выкрутив магнитолу до разрезавшего тишину электро-гитарного перебоя, выехал с небольшой песчаной парковки.       Когда музыка окончательно затихла, а шины перестали хрустеть попадающими под них мелкими камнями, Освальд развернулся к Эдварду, пихнув ему в руки сумку и кивнув в сторону здания.       — Ну, веди.

      ***

      Освальд стоял в проходе, никак не реагируя на тела, непрерывно толкающие его со всех сторон. Мимо него проносились люди, быстрым шагом перемещающиеся в пространстве от стены к стене, девушки-официантки расталкивали беснующиеся фигуры, несли в руках подносы с пустыми стаканами, пробивая себе путь к импровизированной барной стойке. Неподалёку от входа, по левую сторону, располагалась длинная деревянная столешница, заставленная грязной посудой и заваленная мусором, брошенным на поверхности. От единственного прожектора, висящего под потолком, освещающего красным светом сливающиеся в одну неразборчивую мрачную кучу лица, на барной стойке бликовали разлитые лужи алкоголя, стекающего на исколотый, зацарапанный паркет липкими каплями.       Высокий, усатый мужчина в заляпанном переднике убирал появляющиеся на столешнице бокалы под стойку, бросая голодные взгляды в спины удаляющимся от него девушкам. Сгрузив на стойку грязную посуду, они вновь терялись в толпе, призывно покачивая бёдрами, обтянутыми короткими юбками.       Толкающиеся в центре зала люди перекрикивали выкрученную до максимума музыку, льющуюся с верхнего этажа помещения, выплёскивали пиво из переполненных бокалов, махали руками, свистели, грязно ругались, вызывая своим видом неприкрытое, едва сдерживаемое отвращение.       Когда крутящийся под потолком прожектор наконец достигнул сцены, кислотно-алый луч осветил две полуголые потные фигуры, прикладывающие друг друга головами о стены, пол, выбрасывающие перед собой массивные кулаки и злобно рычащие. Мужчины тяжело дышали, надувая грудь, испепеляли глазами противника напротив, а ноги гнулись в коленях к земле, готовые к очередному выпаду.       — Какой ты милый, — ухо Освальда обожгло жарким, хмельным дыханием, и мгновение спустя перед его глазами всплыло лицо с расширившимися тёмными зрачками. — Новенький?       Освальд растерянно и хмуро смотрел на высокую девушку перед собой, брезгливо поморщившись, когда та, потянувшись к его лицу, громко икнула, следом скручиваясь над полом в рвотном позыве. Он вовремя успел отойти в сторону, прежде чем потрескавшиеся губы, жадно облизывающиеся и сглатывающие копящуюся во рту слюну раскрылись, исторгая на пол рвотную желчь.       — Отвратительно.       — Если я чем-нибудь здесь заражусь, я придушу тебя лично, — буркнул в ответ Освальд, кивая в сторону верхнего уровня. — Что там?       Высоко над землей, прямо над сценой, располагалась узкая деревянная платформа, проходящая по всему периметру помещения вдоль каждой стены. На смотровой площадке не было ни единого человека, в отличие от первого этажа, переполненного грязными немытыми телами. С первого этажа лестницы наверх видно не было, и, вглядываясь через живую дрыгающуюся стену людей, Освальд краем глаза увидел ровно стоящего мужчину в чёрном, прикрывающего собой узкий дверной проход у сцены.       — Мой кабинет и пара кладовок, — бросил в пустоту Нигма, проталкиваясь сквозь толпу.       Освальд осторожно шёл следом, морщась от громкой музыки и рычащих возгласов вокруг. Окружившие его со всех сторон люди танцевали, кричали, дрались и жадно целовались по тёмным углам. Проходя мимо барной стойки, Пингвин сдержанно поджал губы, когда привалившийся к ней молодой парень с пустыми, бегающими зрачками наступил ему на ногу, блаженно улыбаясь потолку. Со злобой вырвав ногу из-под чужой, Освальд, не меняясь в лице, с размаху ударил металлическими оковами по хрупкому колену, переступая через упавшее на липкий пол стонущее от боли тело.       Протирающий бокалы бармен оторвался от своего занятия, бегло посмотрев вниз и, тихо хмыкнув себе под нос, поднял голову, встречаясь взглядом с Пингвином. Густая бровь на его лице приподнялась ко лбу, а рот несдержанно приоткрылся.       Медленно подняв руку, Освальд приставил указательный палец к сомкнутым губам и, постояв несколько секунд, не отрывая взгляда от замершего мужчины, вдруг расплылся в хищной улыбке. Он обернулся, выискивая пропавшего из вида Эдварда, и направился следом за растрёпанной макушкой, стремительно уплывающей от него над чужими головами.       — Мистер Нигма! — перекрикивая возгласы, обратился к подошедшему к нему Эдварду охранник, расплываясь в кривой улыбке. — Давно вас не видели, думали, вы уехали.       — Отчасти, — крикнул в ответ Эдвард, поглядывая собеседнику за спину. — Пустишь?       — Не могу, простите, — ухмыльнулся мужчина, задумчиво рассматривая потёртую сумку оливкового цвета на плече бывшего хозяина. — Вход только для персонала.       — Как всегда подходишь с педантичной ответственностью к работе, мне нравится.       — Не жалуюсь.       Звонко матерясь и взмахивая руками, из толпы к замолчавшим людям вывалился Освальд, злобно кривясь. Поравнявшись с Эдвардом, он высоко вскинул голову, сокрушаясь про себя из-за начинающей затекать шеи. Взгляд зацепился за маску безразличия на лице Нигмы, плавно опустился на напрягшуюся спину, вновь поднялся до шеи, блуждая по вздувшейся на ней вене. Освальд прикусил щеку изнутри, резко оборачиваясь.       — О как, Пингвин, — рассмеялся мужчина в проходе, потирая мозолистыми пальцами скулу. — Удивительно, как тебя здесь не затоптали.       — Живучий я, знаете ли, — едко протянул Освальд себе под нос, не пытаясь перекричать музыку и звуки падающих за его спиной людей.       — Чего ты там чирикаешь?       Пингвин осторожно шагнул к высокому охраннику, поманив его пальцем к себе. Заискивающе и лучезарно улыбаясь, он подождал, пока мужчина подойдет к нему ближе, наклоняясь к его лицу, обнажая ровные, белые зубы.       Не отводя глаз от лица напротив, Освальд, схватив охранника за волосы, проткнул ножом кожу под его подбородком, рассматривая светящееся из раскрытого в ужасе рта почерневшее лезвие. Кровь закапала на пальцы, уверенно сжимающие рукоять, а лучезарная улыбка на лице Освальда вмиг превратилась в животный оскал. Медленно оттянув руку вниз, обнажая истекающее кровью лезвие, он вновь воткнул его до конца, испепеляя своими глазами чужие, медленно закатывающиеся под дрожащие веки.       Хрипящее, судорожно отбивающееся тело неуклюже повалилось на Освальда вперед, и Нигма, вовремя подскочив, с трудом удержал его за плечи, отталкивая назад, роняя дрожащей спиной на освещённый одинокой коридорной лампой пол. Обернувшись, он обвёл взглядом горящее красными красками помещение, вглядываясь в сцену. Мужчины на ней продолжали бороться, выбивая друг другу зубы, девушки, высоко подняв над головами подносы, юрко перемещались по залу, а народ визжал и выбрасывал к потолку руки, не обращая внимания на упавшего человека в проходе.       Эдвард вошёл в коридор, снимая с гвоздя на стене скрученную плотную штору, прикрывая ею проход. Подойдя к распластанному на земле охраннику, он нагнулся к его телу, ощупывая пальцами нагрудные карманы. Пол вокруг его шеи окрасился красным, а увеличивающаяся с каждой секундой в размерах густая лужа растекалась багровым озером, опасно приближаясь к ботинкам. Освальд отошёл на шаг назад, краем глаза поглядывая на лестницу в конце коридора.       Эдвард, тихо кряхтя, повернул бездыханное тело на бок, проходясь пальцами по плотному кожаному ремню. Наткнувшись на рукоять пистолета, Нигма вытащил его на свет, задумчиво рассматривая спиленный серийный номер. Он поднялся на ноги, передёрнул затвором и, подойдя к Освальду, задумчиво уставился ему в затылок, поправляя на плече сумку.       — Он мог нам пригодиться, Освальд, — Эдвард на секунду замялся, — Виктору я, признаться, не особенно доверяю.       — Но мой человек скрыл нас от полиции и бегает сейчас с твоими записочками, а твой смердит на полу.       — Думаешь, Виктор бы не лежал сейчас на его месте, реши ты вспороть ему горло?       — Нет. Потому что он всегда настороже. И тебе бы не помешало, — серьёзно ответил Пингвин, чувствуя, как волосы встают на затылке от пристального взгляда.       — Прошу прощения?       — Время болтовни прошло, Эд.       — Тогда молчи и не высовывайся, — прошипел Нигма и, всучив Освальду в руки пистолет, подошёл к лестнице, шагнув на первую ступеньку.

      ***

      — Так-так, неужели это великий Загадочник? Или мистер Нигма, как тебя правильно называть?       Эдвард ступил на порог своего бывшего кабинета, невольно рассматривая помещение. На его удивление, в комнате мало что изменилось. Под ногами по-прежнему лежал тонкий ворсистый ковёр мятно-зелёного цвета, но уже более тёмный, затоптанный ботинками, впитавший в себя уличную грязь и хрустящий песок. В дальнем углу кабинета пылился плотно закрытый секретер, содержимое которого было недоступно глазу, рядом с ним — высокий платяной шкаф, на единственной дверце которого от самого пола висело зеркало, треснувшее посередине. В противоположном углу стоял невысокий складной стол, вся поверхность которого была завалена крупными пачками денег и редкими прозрачными пакетиками со вполне ожидаемым содержимым. Выше на стене — многочисленные газетные вырезки, держащиеся на швейных булавках, в окружении которых ярко выделялась успевшая выцвести фотография Освальда, с торчащей из груди рукоятью ножа. На прежнем месте стоял и диван, на котором Эдвард проводил долгие ночи: мрачные, наполненные непрошенными мыслями и безмолвными сожалениями.       Во главе кабинета за широким дубовым столом, расположенном напротив неприкрытого занавесками окна, сидел рослый коренастый мужчина, громко прихлёбывающий из чёрной кружки с изображённым на ней зелёным вопросом. Пухлые, неприятные на вид губы припадали к её стенкам, оставляя на них слюну вперемешку с кофе. По бокам от своего босса, придерживая в опущенных руках блестящие автоматы, стояли не менее крупные мужчины, не сводящие мёртвых глаз с вошедших в помещение людей.       — Нигма, — повторно начал новый хозяин, не обращая внимания на Освальда, притихшего за спиной Эдварда, — как ты вообще сюда прошёл?       — Ногами, — брезгливо отозвался он, наблюдая, как толстые, увешанные кольцами пальцы сжимают кружку. — Кто ты?       — Не помнишь? — узкие глаза прищурились на напрягшемся лице. — Не скажу, что меня это удивляет. Во время своих представлений собственная персона занимала тебя куда больше, чем люди, которым приходилось иметь с тобой дело.       — Ты один из тех, кто смог отгадать мои загадки, — медленно кивнул Эдвард, расплываясь в хищной улыбке. — Припоминаю. Кажется, это ты тогда ушёл с полными штанами денег и дерьма. Или это был не ты?       Освальд тихо прыснул за спиной, краем глаза поглядывая на побагровевшее лицо из-за плеча Эдварда. Охранники практически синхронно сделали шаг по направлению к вошедшим, но покорно остановились, когда ладонь хозяина взмахнула в воздухе, придерживая внезапный порыв своих подчинённых.       — Денег ты мне тогда не дал, — отозвался он, — хотя я и отгадал твою загадку. Это было недальновидно с твоей стороны.       — Точно, теперь я вспомнил, — Эдвард шагнул к столу, упираясь в него руками, не теряя на лице широкой улыбки. — Единственный за всё время, кому я дал подсказку.       — В любом случае, это уже неважно. Я догадываюсь, зачем ты пришёл, но, увы, «Фабрика» теперь моя и приносит она мне денег достаточно, чтобы вовремя платить людям, которые не дадут тебе снова развернуть здесь свои представления, — новый хозяин вновь отхлебнул из кружки, впервые встречаясь взглядом с надувшим грудь Освальдом. — И я знаю, что лично у тебя нет ни черта, что ты бы мог мне предложить в этом разговоре. Я также знаю, где вы были, знаю, что сбежали и знаю, кому сдать вас с потрохами за щедрое вознаграждение.       Эдвард дёрнулся в сторону, резко выпрямляясь, когда над его головой раздались два выстрела. Один из охранников, выронив на пол автомат, медленно качнулся на месте, прикладываясь головой о стол во время своего падения, пачкая кровью гладко отполированную столешницу. Глаза на лице второго охранника в панике округлились, а тело сползло на пол по стене. На подрагивающее лицо медленно стекала кровь из дыры, горящей на морщинистом лбу, а ноги конвульсивно задёргались, ударяясь пятками о ножку закачавшегося стола.       Глаза сидящего за столом мужчины заблестели, а пальцы, держащие кружку, заметно затряслись, разливая кофе по всей столешнице. Он смотрел за спину Эдварду, безмолвно хлопая раскрытыми губами и бледнея с каждой секундой.       Незанятая кружкой рука потянулась под стол, и, не сводя взгляда с мужчины, Освальд выстрелил в третий раз, припечатывая тело с простреленным плечом к спинке резного стула. Хозяин взвыл раненым зверем, роняя кружку на пол, тяжело дыша и поджимая губы. Хватаясь за плечо живой, дрожащей рукой, он гневно пыхтел, наблюдая за сочащейся между пальцами кровью.       — Начнём с начала! — сквозь заливистый смех выкрикнул Освальд, подойдя к столу. — Что ты готов предложить, чтобы я сейчас не начал выкалывать твои глаза?       — Забирайте деньги, «Фабрику», всё забирайте!       — Где остальные мои вещи? — раздражённо буркнул Эдвард, открывая дверцы платяного шкафа и изучая его содержимое.       — На «Фабрике», — рвано дыша, исходясь крупными каплями пота, быстро проговорил мужчина, не отрывая взгляда от Освальда. — Нигма, твои игрушки за сценой, где и были, мы их не трогали, всё остальное здесь, наверху, в соседней комнате. Убрали, когда тебя засадили в психушку. Продали пару костюмов, остальное на месте.       Пингвин широко и благодарно улыбнулся, и, вновь подняв перед собой пистолет, уверенно нажал на спусковой крючок, наблюдая, как пуля с чавкающим звуком влетает в глазницу, следом разбивая окно за спиной замершего навеки человека. Брызнувшая во все стороны кровь попала на лицо Освальда, а мгновение спустя бездыханная грудь качнулась и грузно опустилась на стол, пачкая кровяными ошмётками и остатками вытекшего глаза его поверхность.       — Всё-таки высунулся.       — Прости, ты планировал болтать, пока он не помрёт со скуки? — сквозь улыбку выплюнул Освальд, поднимая неподвижную голову вверх за волосы, поморщившись от отвратительного вида кровяной нитки, тянущейся к столу из простреленной глазницы.       Когда Пингвину наскучило изучать дело рук своих, он повернул голову в сторону, отыскивая взглядом подозрительно замолчавшего Эдварда. Открытая дверца шкафа с зеркалом скрывала собой длинное тело, являя Освальду лишь его собственное отражение, расплывчатое и отталкивающее. Он смотрел на себя самого, на свободную, висящую на нём мешком одежду с чужого плеча, на пропитавшиеся в крови руки, на волосы, в беспорядке обрамлявшие его лицо, спутанные и местами торчащие.       От внешности прошлого Пингвина не осталось ничего, он был лишь тенью себя самого, неправдоподобной пародией, не способной претендовать на звание человека, который одной лишь своей персоной некогда внушал животный страх, заставляя колени подкашиваться и позорно стучать друг о друга. Несмотря на сжатый в руках пистолет, на широко открытые глаза, горящие и покрасневшие, он выглядел жалким, незначительным и уязвимым.       Смотрел в собственные глаза, разгорался от плещущейся на мутном зелёном дне ярости, испепеляя взглядом себя самого, но вдруг выдохнул несдержанно и мрачно, когда дверца шкафа вернулась на своё место, позволяя увидеть то, что было скрыто за зеркалом.       Эдвард горел ярче всего, что Освальду приходилось видеть за последний год. Горел зеленью, объявшей его с ног до головы, пайетками, что украшали не потерявший своих красок костюм, одним своим видом заставляя воздух покинуть его грудь, встать комом в горле, принуждая опасно заслезиться глаза от бархатного, появившегося на морщинистом лбу котелка, придерживаемого за края пальцами.       Эдвард вновь был в зелёном, глаза приобрели былые холод и решительность, его тело не дрожало, было вытянутым, словно струна, а общая картина внушала трепет и очередной рвущийся наружу протяжный вздох. Пальцы покинули головной убор, перебросились на педантично завязанный галстук, поправляя узел, пригладили воротник, слегка коснулись гладкой серебряной броши на левом нагрудном кармане. Она не была ничем украшена, на ней не было драгоценных камней, ничего, лишь приколотая к ткани в районе сердца булавка, а на ней — винтажное, сдержанное изображение птицы с плоскими ластами по обеим сторонам от надутой груди и обращённым к выходу клювом, закрытым и безмолвным.       Крохотный и совершенно неуместный в изумрудном образе пингвин сидел на светящемся поле, выбиваясь из общей картины, которую видел перед собой Освальд. Он видел, как длинные пальцы, поправляя на пиджаке брошь, едва заметно пригладили клюв, и как потемневшие карие глаза впились в его собственное побледневшее лицо стрелой, пронзившей грудь, позволившей, наконец, судорожно вздохнуть, вновь пуская кислород в легкие.       Освальд смотрел, с каждой оставшейся за плечами секундой понимая, что обречён, а его борьба за то, чтобы когда-нибудь стать не обременённым эмоциями человеком, ныне закончена. Таяли годы бесцельной вражды и одержимой мести. Годы попыток доказать всем вокруг себя, что он никому и никогда более не позволит поставить себя на колени, вновь сделать рабом собственных надрывно кричащих демонов.       Исчезала обоюдная фальшь, к земле в траурном плаче клонилась надежда, а Освальд, выпустив из пальцев мёртвую голову, медленно приблизился к Эдварду, красноречиво впиваясь взглядом в одиноко висящую на груди брошь.       Слыша размеренное дыхание перед собой, он убрал пистолет за спину, пряча в ремне, и, подняв голову, собирая с беспристрастного лица всё, что было скрыто под маской, протянул руки к лицу Нигмы, задумчиво убирая торчащие пряди под котелок.       Пульсировавшая на виске Эдварда жилка горела, словно маяк, приковывала к себе взгляд, пока пальцы продолжали прятать под головным убором волосы, с каждой пропавшей прядью возвращая былой образ, сдержанный и педантичный. Пальцы отчуждённо коснулись незнакомой оправы, опустились ниже, очерчивая серебряные грани броши, чтобы вновь безвольно опуститься вниз, избегая опасного соблазна.       — За дело, — разорвал повисшую в помещении тишину голос Загадочника, и Эдвард, в последний раз осмотрев лицо Освальда, молча отошёл к раскладному столу, перебирая руками сваленные в одну кучу купюры.

      ***

      В зале на первом этаже повисла гробовая тишина, когда сквозь орущую, бьющую по ушам музыку пробился новый оглушительный звук, осевший на сцене сброшенным со второго этажа телом. Бывший хозяин лежал в самой середине, пачкая и без того грязный и липкий пол ошмётками вытекших с затылка мозгов и крови. Мужчины, прикладывающие друг друга массивными ударами, отскочили в стороны, когда над головой хрустнули перила, разлетаясь в воздухе треснувшим деревом и острыми щепками.       Когда музыка затихла, а следом за ней и удивлённые возгласы, Эдвард шагнул под алые лучи ослепившего прожектора, придерживая пальцами котелок, улыбаясь и не торопясь обращаться к ошалевшей публике.       Внезапно единственный горящий в помещении луч сменился с красного на зеленый и, в последний раз обогнув зал с притихшими в нём головами, остановился на Нигме, блеснувшем глазами из-под котелка. Освальд стоял за его спиной, в тени, скрытый плотными бархатными шторами, и, закатывая глаза, держал в руке небольшой пульт управления прожектором, оставленный бывшим хозяином на пыльном секретере.       «Фабрика» вновь окрасилась прежними красками, а над толпой прокатился шёпот замерших на месте людей. Затих звон бокалов, и Эдвард сделал один короткий шаг к дыре между деревянными балками, утопив испуганный шёпот своим басистым смехом.       — Загадочник! Это — Загадочник!       — Его же заперли в «Аркхэме».       — Кто там, я не вижу?       — Что происходит, кто там на сцене?       — Нигма!       Стоя у самого края, Эдвард приподнял пальцами полы котелка, вновь оглядев замерших людей под своими ногами. Продолжая слушать удивлённые возгласы, он поднял в воздухе ладонь, пытаясь утихомирить голоса и, когда «Фабрика» наконец погрузилась в гробовую тишину, обратился к толпе, осторожно подбирая слова:       — Многие из вас знают обо мне не понаслышке, некоторые оказались в этом месте во времена, когда некуда было идти, в надежде получить желаемое здесь, на «Фабрике». Кто-то из вас ещё помнит дни, когда это место было оплотом развлечений, не нацеленным на широкую публику, но сейчас я смотрю и вижу забывшихся людей, оставивших собственные принципы и наплевавших на тягу к прекрасному. Чем тогда это место отличается ото всех прочих в этом злосчастном городе? Каждый из вас хотел чего-то добиться, стремился к какой-то цели и жаждал это заполучить, но посмотрите на себя, на свою потерянную индивидуальность, утопленную литрами дешёвого алкоголя и банальными мордобоями. Ваш новый хозяин решил, что вы не достойны большего, что вы не заслуживаете к себе человеческого отношения, что вы — бездомные оголодавшие псы, которым достаточно бросить обглоданную кость, чтобы заручиться вашим вниманием, — в сложенные за спиной руки уткнулся шелестящий пакет, и Эдвард, на миг коснувшись своими пальцами чужих, цепко ухватился за ручки, не сводя с толпы преисполненного притворной яростью взгляда. — Но не сегодня! Сегодня каждый из вас получит то, чего жаждет. То, без чего каждый из стоящих в зале людей попал сюда, о чем никто из вас не просил, но достоин по праву. То, ради чего каждый из вас приходил в это место ранее! Ради денег и изысканных развлечений!       Оглядывая нахмурившуюся толпу, запрокинувшую к нему свои головы, Эдвард, коротко ухмыльнувшись, вытащил из-за спины пакет, опрокидывая его содержимое вниз, на сцену. Притягательным водоворотом многочисленные купюры, развеваясь в воздухе, медленно опускались к земле, приковывая к себе десятки пар глаз.       И народ сорвался. Люди бежали к сцене, сломя головы, отталкивали друг друга руками, бились локтями и кричали. Девушки оттаскивали друг друга за волосы, противно вопя на всё помещение, и менее, чем через минуту, тело бывшего хозяина облепил рой голодных индивидуальностей, стараясь ухватить себе как можно больше денег, присвоить то, чего они были достойны по праву, злобно рыча друг на друга, неосознанно затаптывая крепкое и рослое тело. Кто-то наступил бывшему хозяину на голову, разнося по помещению услаждающий уши чавкающий звук, подбежавший к толпе бармен споткнулся об упавшую на пол девушку, разбивая зубы о парапет сцены, а за спиной заливисто смеялся Загадочник, привалившись спиной к стене.       — Возвращается былая эпоха, — кричал Эдвард беснующейся толпе, слившейся одним комом под его ногами, — и по устоявшемуся обычаю после хлеба вновь придут зрелища!       Люди не слушали. Рвали друг друга, словно животные, разбивали о головы бутылки, выкручивали руки, душили и громогласно смеялись. Топтали ногами кровоточащее тело, пряча в карманах липкие купюры, но не уходили, лишь продолжали настойчиво бороться собственными демонами с чужими, слабыми и предсказуемыми.       — Какая растрата, — недовольно пробурчал Освальд из-за шторы, забирая опустевший пакет. — Хотя получилось забавно, учитывая, какую речь ты им толкнул.       — Я совершенно не узнаю это место. Жалкие подобия людей, вызывающих лишь отвращение, но в них есть потенциал, в их животной ярости.       — Обзаводишься новыми союзниками?       Последний раз пробежавшись взглядом по неустанно сражающейся толпе, Эдвард шагнул назад спиной, прячась за шторой, куда не попадал настойчивый луч прожектора. Освальд смотрел тепло и довольно, вдыхая едва различимый запах железа в воздухе, сминал в руках пакет и широко улыбался, освещая своим горящим взглядом задумчивое лицо перед собой.       Доносящиеся до них возгласы стихали, меняясь на болезненные стоны и обречённые крики, а Эдвард смотрел уверенно и властно, дышал медленно и тяжело, принимая своё последнее, окончательное решение.       Город потерял себя окончательно. Некогда привлекательный, таящий в себе перспективы и возможности, ныне он походил лишь на мусорную помойку, зловонную, утягивающую в свои трясины всё, что отличает человека от животного. Одни бродили по улицам бесцельно, словно опасающиеся нападения травоядные, другие рвали голыми руками, впиваясь когтями в кожу и мясо, срывая с себя последние остатки человечности.       «Аркхэм», словно токсичный дым, распростёр свои объятия к городу, лишая разума тех, кто остался способен выжить, чтобы ступить ногами на землю твёрдо и непреклонно. Полиция наводила шороху, продавалась тем, кто был готов покупать, не взирая на последствия, бравые армейские солдаты были ничем не отличимы от пластиковых детских игрушек, которые нерадивое смеющееся существо бесцельно переставляет в пространстве.       Миром правили деньги и жестокость, любой, кто обладал финансами и связями, мог делать всё, что заблагорассудится, наслаждаясь своим великолепным «я» и собственными, непонятными никому другому целями. Одни тянулись за богатствами, другие к власти, третьи просто хотели убивать и лишать разума, пока Эдвард, сколько себя помнил, стремился лишь к принятию и пускай и хрупкому, но спокойствию.       Чего Готэм больше дать ему не мог. Навидавшиеся ужасов люди больше не удивлялись, безразлично привыкали ко всему новому, разменивали свою преданность, словно монеты, слепо и понуро ступая в направлении, в конечной точке которого находилось нечто непостоянное, нечто, что выглядело в каждых глазах по-своему, люди адаптировались, хороня само понятие верности и его значение под очередными обломками. Не было общности, повсюду витал эгоцентризм, а «Фабрика» по итогу стала местом, более не имеющим никакого значения.       И когда всё закончится, Эдвард понял, что больше не захочет видеть этот город. Ему стали противны люди, прежняя жизнь стала вызывать отторжение, в будущем опасно манило к себе до боли знакомое одиночество, уговаривая остаться на «Фабрике» в качестве человека, единственным исходом которого будет развлечение тех, кто забудет его имя на следующий же день, пропади он вновь со сцены.       Ему было отвратительно всё, кроме единственного человека, доверившего ему свою жизнь, позволившего разбрасываться деньгами на ветер, испытывавшего ровно такое же, как и у самого Эдварда, отвращение к людям. Человека, который стоял напротив него, не рвался вновь забираться на вершину, а глаза отражали идентичную его собственной цель.       Единственную, что связывала их в тяжелый час, за которой прятались хорошо знакомые пустота и одиночество.       Однажды, много лет назад, Эдвард услышал фразу, которую Освальд бросил Гордону в участке. Он говорил, что лучше идти с другом в темноте, чем одному при свете, но тот Эдвард Нигма, тот лучезарный молодой парень, гонимый шутками полицейских в участке, не согласился и лишь хмыкнул себе под нос, отвергая её смысл. В те годы он не стремился заполнять тишину чужими голосами и смехом, не рвался за помощью, он справлялся сам и был абсолютно доволен происходящим.       И сейчас, стоя в обволакивающем мраке, за мили от ожидаемого рассвета, он знал, что уедет. Знал, что будет в темноте не один, а за ним тихо будет ступать тень, крохотная и преданная.       Эдвард шагнул своей тени навстречу, склонив к ней лицо, обдавая острые черты жарким дыханием. Рука потянулась к шее, но в последний момент опустилась ниже, обхватывая грудь, прижимая к собственной для сдержанного, преисполненного благодарностью объятия.       Нигма мягко коснулся губами чужих, не спрашивая разрешения, настойчиво, но осторожно принуждая губы Освальда раскрыться, не давая шанса на судорожный вздох, а пальцы зарылись в волосы на затылке, растрёпывая чёрные пряди, объявшие расслабленную ладонь.       Освальд не сопротивлялся, позволяя языку скользнуть внутрь, столкнуться с его собственным, переплетя в поцелуе, заглушённом людскими возгласами, криками и топотом чужих ног на лестнице за спиной.