Gotham's Gambit

      Карие глаза лениво блуждали по кабинету, высматривали в темноте очертания мебели, становящейся всё чётче с каждой проведённой во мраке минутой, останавливаясь на брошенном и более непригодном пиджаке, оставшемся лежать на полу.       Эдвард поднял руку к шее, водя пальцами по синеющей полосе на коже, не видной глазу, но вполне отчётливой, если смотреть на неё в зеркало. Кожу саднило, горло было словно набито песком, из-за чего Нигма периодически откашливался, стараясь звучать как можно тише, не желая прерывать мрачную тишину своими хрипами.       Освальд не просыпался. Лежал на диване, отвернув голову к спинке, подрагивая окровавленными пальцами, свисающими над полом в каких-то нескольких сантиметрах. Иногда касался половиц, вновь одёргивая руку и возвращая её обратно на мерно вздымающуюся грудь. Пачкал собственную рубашку и недовольно хмурился.       — Ты облажался, Эд, — прошипел Загадочник сквозь зубы.       — Знаю.       — Твои плещущие через край эмоции меня уже порядком утомили. Эдвард Нигма, друзья, катается по полу в соплях, неспособный отбиться от… Что тебя остановило? Волнение? Растерянность? — Загадочник на мгновение замялся, брезгливо катая невысказанное слово на языке. — Любовь? Эдвард, ты потерялся окончательно. Посмотри на себя. Глупый недоносок, греющий в своём маленьком глупом сердце чувства к человеку, который не раз разрушал твою жизнь, и ты знаешь не хуже меня, что это повторится.       — Он себя не контролировал, — недовольно буркнул в ответ Эдвард, переворачиваясь на спину.       — А ты контролировал? Может, ты тоже был под гипнозом? Какое оправдание у твоего бездействия?       — С чего вдруг у тебя возникла мысль, что я стану перед тобой оправдываться?       — Перед собой, в первую очередь, Эд, очнись. Какие у тебя мотивы? Покончить со всем, прыгнуть в первую попавшуюся машину и вдвоём укатить в закат? Ты действительно веришь в то, что после всего ты все еще будешь ему нужен? Ты? В своей неубедительной маске хладнокровного и непоколебимого… меня. Думаешь, он не видит?       Загадочник медленно подошел к дивану, вальяжно присаживаясь в ногах у Освальда. Расслабленно откинувшись на спинку и забросив на неё руку, он вновь повернулся к Эдварду, стрельнув в его сторону наполненным злобой взглядом.       — Я не позволю тебе захватить власть надо мной. Ты — плод моего воображения, не более. Альтер-эго, в котором я не нуждаюсь, но от которого не могу избавиться. И если уж на то пошло, какие мотивы у тебя? Уничтожить меня, потом убить вообще всех, и что потом? — быстро и ядовито проговорил Эдвард, обводя взглядом потолок.       Загадочник не ответил. Исчез, оставив после себя лишь осадок в душе, не перевариваемый и горький.       Но он был прав. Сквозь едкую желчь и оскорбительные слова, брошенные в звенящую тишину, проглядывалась вполне прозрачная, пускай и нелицеприятная истина. Эдвард размяк. Позволил чувствам захлестнуть его, шёл у них на поводу, стал дезориентированным. Неосознанно дал родным рукам выжимать из него жизнь по капле, молчал, когда нож окроплял кровью лезвие, и ничего не предпринимал, когда держал в собственных руках того, кому боялся навредить.       Он мог с лёгкостью свернуть Освальду шею, надавить на артерию, сломать запястья или разбить ему голову, но даже в качестве самозащиты оставался безучастным. Лишь безвольно смотрел на извивающееся под ним тело, словно на искалеченную птицу, размахивающую крыльями в страхе и отбивающуюся от того, кто протягивал к ней руки.       Эдвард горел, разрывался на части, боясь оставить навсегда в своей памяти зелёные глаза, подёрнутые туманом и опасной целью. Пытался разглядеть родной блеск, желал впиться в бормочущие губы своими, не обращая внимание на бурно сопротивляющееся тело и собственную позорную слабость.       Он ещё долго лежал без сна, опасно близкий к тому, чтобы взвыть в голос, взреветь, словно раненый зверь, выплёскивая всё то, что сдерживал в себе до этого момента. Ворочался, прогонял голос Загадочника из своей головы, плотно сжимая веки, боясь открыть глаза и увидеть перед собой собственное озлобленное лицо. Боль в боку притупилась, таблетки сделали своё дело, и позже, обессиленный душевными метаниями и мыслями, Эдвард, наконец, почувствовал, что веки тяжелеют.       В последний раз взглянув на Освальда, он пропустил воздух сквозь сжатые зубы и, протянув руку к той, что безвольно свисала с дивана, прикрыл глаза, наконец проваливаясь в долгожданный сон.

      ***

      Человеческие отношения никогда не являлись сложной загадкой для Освальда. Большая часть людей всегда была и будет оставаться предсказуемой, и он знал об этом с самого детства. Девушки велись на возвышенные речи, парни — на ведущихся на них девушек, а широкая лучезарная улыбка способна открыть практически любые двери. Даже если в подобной улыбке нет ни грамма чистой искренности.       Всю свою жизнь Освальд шёл против ветра, выходил за общепринятые рамки и устои, терпеливо принимал все удары судьбы, всегда оставаясь при своём мнении вне зависимости от ситуации. Враньё стало его оружием, улыбки — щитом, а сладкие, тщательно продуманные речи, — частью его самого, потому что только так можно было выжить. Любой острый взор возможно притупить, раболепствуя. Никто не укажет пальцем на притихшего маленького человека, если из канавы вдруг выловят очередное разбухшее тело с перерезанным горлом.       С ювелирной точностью Освальд угадывал слабые места тех, кого, как он считал, приходило время убирать со сцены. Манипулировал, убеждал тех, кто внимательно слушал и всё ниже склонял голову, покорно и терпеливо выжидая удачного момента. Он избавлялся от своих противников, не одёргивая себя моралью, а Гертруда по вечерам ласково приглаживала мягкую макушку, неосознанно разжигая в ней нездоровое самолюбие.       Так постепенно маленький человек превращался в фигуру, убеждённую в своей важности настолько, что осознал всю горечь собственного одиночества лишь в день смерти матери. Одно событие смогло подкосить его эмоционально, ослабить и выбить всю наигранную уверенность, наконец показав ему самому, кем он являлся на самом деле. Одиноким человеком, ни разу за свою жизнь не знавшем иной любви, кроме материнской.       Освальд никогда не считал себя неказистым, Гертруда об этом тщательно позаботилась. Годами она внушала своему сыну непоколебимую истину, которую тот с лёгкостью усвоил, — он самый красивый и умный мальчик на всем белом свете, и Освальд без зазрения совести впитывал каждое сказанное ею слово. Часами перед выходом из дома он любовался собой в зеркало, оглаживая пальцами собственные черты, с дотошной придирчивостью перебирал собственный гардероб, отбрасывая в сторону то, что не подчёркивало его статус.       Но даже тогда, когда он, наконец, разбирался с теми, кто мешал его восхождению на вершину, люди по-прежнему оставались к нему холодны. Они не стремились проводить с ним своё свободное время, не интересовались его настроением и щерились по углам, открывая рот только тогда, когда Освальд обращался с очередным указанием. Этого хватало, ведь светлых и тёплых чувств после смерти матери в нём так никто и не смог вызвать. Подручные блеяли, словно овцы, угнетали своим единообразием, вызывали неприкрытое раздражение своими однотипными серыми лицами.       Имея всё, чего может желать влиятельный и богатый человек, его не сильно беспокоило ответное безразличие окружающих. Первостепенным для него было и оставалось повиновение: смиренное и безотлагательное, и Пингвину этого более, чем хватало. Он брал всё, чего желал, выбрасывал то, в чём больше не нуждался, ни на мгновение не заботясь о том, что зачастую этим «всем» являлись живые люди, со своими переживаниями и стремлениями.       Пока вновь не упал на самое дно, встретившись во мраке с человеком, который впоследствии стал всем.       Эдвард был молодым, неопытным и наивным, и с первого взгляда вызывал у Освальда эмоций не больше, чем ребёнок, возомнивший себя космонавтом с картонной коробкой на голове. Он тянулся за наставлениями и поддержкой, ещё не осознавая, что до их знакомства Освальд являлся самым последним человеком, способным направлять и быть чьим-то учителем. Наряду со своим прославленным эгоизмом, он больше любил брать, чем дарить, но Нигма изменил этот устоявшийся порядок за несколько встреч.       Будучи человеком, проложившим себе путь к власти с помощью изящного красноречия, Освальд без труда ориентировался в человеческой мимике и эмоциях. Ежедневно он видел лестные улыбки, слышал звонкие, радостные нотки в голосах, ни на секунду не веря в их правдоподобие. Освальд знал, что на самом деле скрывается под лучезарными масками, чувствовал исходящую от людей ненависть, но продолжал подыгрывать, притупляя собственной идеально отшлифованной маской внимание окружающих. Был лжецом среди обманщиков, со временем забыв о таком понятии, как «искренность».       Пока не обзавёлся тенью, бесстрастной и молчаливой. В части проявления эмоций Эдвард казался Освальду машиной, длинным калькулятором на ножках, всегда готовым рассчитать вероятности и последующие ходы. Он редко улыбался, не расщедривался на комплименты и похвалы, и в сравнении с любым другим человеком, находящимся в близком окружении Освальда, казался самым безразличным и отрешённым.       Он никогда не врал. Вне зависимости от заданного ему вопроса Эдвард отвечал холодно и немногословно, ограничиваясь лишь важной информацией, необходимой для прояснения ситуации. Он не откашливался, не отводил взгляд, никогда не прерывался, строго и лаконично отчитываясь о проделанной работе. И только во времена избирательной компании Освальда пронзило осознанием того, с чем он имеет дело.       Несмотря на внешнее равнодушие, Эдвард оставался единственным, кто ступал за Освальдом, не отставая ни на шаг. Он посещал с ним школы, благотворительные вечера, педантично обходил лужи испражнений в бедных районах, чтобы вместе раздавать беднякам еду, которая впоследствии должна была превратиться в дополнительные голоса на выборах. Таскал толстенные папки, до ночи сидел за рабочим столом, перебирая документы, отыскивал бреши в проработанной стратегии, вовремя расправляясь с проблемами, и никогда ничего не просил взамен.       Эдвард не просил повышения, не пользовался приближённым к Освальду положением, не подсовывал лишние бумаги в общую кучу на подпись и ни разу за всё время их знакомства не сделал ничего подозрительного. И Освальд, вдруг взглянувший на мир под иным углом, с удивлением познал для себя новую истину: настоящее отношение людей можно разглядеть лишь в действиях и поступках, для которых нет необходимости сменять маски на лице и расплываться в фальшивых улыбках.       Эдвард делал для Освальда всё, тратил каждую секунду своего личного времени, был готов выслушать, чтобы дать логичный и рассудительный совет, не вкладывая в свои слова ни капли эмоций. И это было открытие. Внезапное, ошарашившее и непривычное для человека, прожившего всю жизнь в ярких красках. Освальд действовал эмоциями, думал эмоциями, неизменно ставя их на первое место, порой тем самым отвергая логику. Ту самую, которой Эдвард обладал в избытке.       Тогда и встал последний кусочек пазла на своё законное место. За короткий срок Эдвард стал единственным, кто понимал Освальда и без труда мирился с его выходками. Его лицо не искажалось, когда в очередном яростном порыве Пингвин вышибал одному из своих прихвостней мозги. Карие глаза не наливались обидой и раздражением, когда он срывал свои неудачи на том, кто всегда был рядом. Губы не торопились вступать в спор, а гениальный мозг думал за двоих, удерживая Пингвина от необдуманных поступков.       Так проносились дни и долгие ночи, и за краткое мгновение до неизбежного окончания их продолжительной истории Освальд пришёл к пониманию, чем было обусловлено его потаённое беспокойство. Притуплённое и едва различимое, оно следовало за ним столь же преданно, как и сам Эдвард, обличив себя лишь под пламенным светом камина.       Освальд нуждался в Эдварде больше, чем готов был признавать ранее, а холодное беспристрастное лицо обрело в его глазах иные черты, тёплые и манящие. В миг стали притягательными тонкие губы, взгляд, проглядывающий сквозь линзы, научился выбивать землю из-под ног Освальда за секунды, а педантичная сдержанность оставалась для Пингвина единственной преградой, не позволяющей нырнуть в необдуманные чувства с головой.       Освальд знал, что Эдвард начинает чувствовать нечто подобное, видел постепенно просыпающиеся эмоции во взгляде, теплеющем с каждым днём. Ощущал в неприкрытом восхищении, выражаемом новыми словами, теми, что ранее не слетали с тонких губ. Освальд знал, что когда-нибудь Эдвард окончательно разберётся в себе, пускай и потратит неприлично много времени на дотошное самокопание.       И глупо рисковал, по итогу теряя все.

      ***

      Освальд пришёл в сознание раньше. Морщась от тупой боли в затылке, с трудом ориентируясь в пространстве в первые минуты своего пробуждения, он медленно приподнялся на диване, потирая затёкшими ладонями заспанное лицо. Сонливость постепенно отступала на задний план, пуская на место себя в саднящую голову мысли о последних произошедших событиях и формируя решение, которое уже нельзя будет изменить.       Эдвард потерял себя в момент, когда спустя долгое время, наконец, признал и принял свои эмоции. Разрываемый противоречиями, сдерживающий себя от проявления уже осознанных чувств, он и не догадывался, что превращается в бомбу с часовым механизмом. Тикающую, отсчитывающую секунды до взрыва, ведущую к неизбежному концу существования холодного и расчётливого гения.       Нигма притворялся до последнего, безуспешно прячась за личиной того, кого Освальд вылепил собственными руками. Пытался говорить со стальными нотками, тщательно продумывал план, но с каждым мгновением падал всё глубже в бездну, лишая разум способности расчётливо мыслить, и это не могло не скрыться от внимания пары зелёных глаз.       На первый взгляд он мало чем отличался от того Эдварда, которым являлся до истории с Изабеллой. Он по-прежнему следовал за Освальдом, делал больше, чем говорил, но на кареглазом дне, обманчиво холодном и пустом, разгорался огромный огненный шар, грозящий спалить то хрупкое, к чему они шли сквозь кровь, скорбь и продолжительную бессмысленную месть.       Шар взорвавшийся, когда Освальд, загипнотизированный радиопередачей Тэтча, заносил руку для первого решительного удара.       Он помнил каждое мгновение, был словно за стеклянной преградой, безмолвно крича, пока собственные руки вырывали жизнь из дорогого ему человека по кусочку. Неспособный контролировать свои действия, он отчаянно рвался наружу, наблюдая, как гладкий шёлковый галстук сдавливает шею, лишая тело необходимого ему кислорода. Бился в истерике, когда пальцы пачкались в проступающей из раны крови, неистово колотил в преграду, когда видел собственными глазами теряющего сознание Эдварда.       И, проснувшись от глубокого сна, вспомнил, как надежда окончательно покинула его после слезливой, позорной мольбы, слетевшей с тонких губ, и вида безвольно свисающих рук. Эдвард бездействовал, позволяя Освальду истязать его тело, не подозревая о том, что тем самым сжимает его собственное сердце, превращая в орган, более не способный вместить в себя тёплые чувства. С разбитым сердцем Освальд смотрел в искажённое неконтролируемой паникой лицо, впервые за долгое время принимая решение, следуя лишь холодному расчёту.       Один радиосигнал отделял их от тех, кем они были и кем по итогу стали. Они поменялись местами, и Освальд, впервые оказавшись в чужой шкуре, смотрел осмысленным взглядом на человека, чуть было не распрощавшегося с жизнью из-за накрывших его неуправляемых эмоций. В точности также, как в своё время Освальд, затыкая чувство самосохранения, в молчаливой мольбе смотрел на того, кто в ответ смотреть не хотел.       Но он был один, всегда был, и в отличие от Эдварда, за миг до конца, не мог положиться на того, кто мог бы выкрутиться из безвыходной ситуации. Пингвин был Пингвином, а Эдвард тщательно, но безрезультатно скрывал ту часть себя, которую Освальд брезгливо отвергал, до последнего отказываясь принимать её существование.

      ***

      — Вставай, Эд.       Освальд, уже успевший привести себя в относительный порядок, задумчиво сидел на диване, расталкивая тростью размеренно дышащее тело. После пары настойчивых и более грубых толчков Эдвард неторопливо открыл глаза, поворачивая голову в сторону прозвучавшего в тишине голоса.       Повисшая пауза продлилась не больше нескольких секунд, и Нигма, окончательно проснувшись, приподнялся над пружинами, опираясь на локти. Смотрел испуганно и нерешительно, а его сдержанное молчание было столь же притворным, что и маска равнодушия на веснушчатом лице.       Освальд тяжело вздохнул, вкладывая в свои слова как можно больше уверенности и твёрдости:       — Каждый день, проведённый в компании с твоей хмурой персоной, я тешил себя жалкими иллюзиями о дне, когда ты осознаешь, что неравнодушен ко мне, — Освальд резко махнул ладонью в воздухе, опередив попытку Эдварда вставить слово. — Не открывай свой рот, Нигма, молчи и слушай.       Под пристальный и растерянный взгляд Пингвин не спеша поднялся с дивана, подходя к отброшенному на пол пиджаку. Подцепив края воротника пальцами, он шагнул спиной к столу, облокачиваясь о его поверхность и оглаживая на ткани рваные дыры, оставленные дробью. Тихо вздохнув, он провел пальцами по пайеткам, и, дойдя до броши, ловко снял её с нагрудного кармана, изучающе крутя перед лицом.       — Признаюсь, твоя немногословность поначалу сбивала меня с толку, но, будем честны, кого бы нет? Да и лицо твоё чаще говорило о том, что тебе плевать вообще на всё и всех вокруг себя, хотя это было далеко не так, верно? — вновь заговорил Освальд, задумчиво разглядывая грани винтажного украшения. — Знаешь, в чём самое большое отличие между нами?       — К чему это всё? — тихо отозвался Нигма, медленно поднимаясь с раскладушки и осторожно приближаясь к столу.       — Моя собственная несдержанность в эмоциях причинила всем столько боли, Эд, — не обращая внимания на вопрос, продолжал Освальд, — и ты, как никто другой, знаешь об этом. Человек, проживший большую часть жизни эмоциями, рано или поздно учится держать их под контролем. Знает о своей слабости и, наступая на одни и те же грабли, со временем становится жёстче и твёрже, в отличие от того человека, кто впервые дает волю своим чувствам.       Пингвин отложил на поверхность стола пиджак, стараясь не встречаться взглядом с Нигмой. Он стоял ровно и непреклонно, сдерживая бурю, разгулявшуюся внутри, уничтожающую в щепки всё то, что было дорого обоим.       — Мы многое пережили с тобой, и даже пройдя сквозь обоюдные предательства и месть, я всё ещё продолжаю ценить в тебе твоё самое лучшее качество: холодную логику. Ту, что делает тебя тобой, и без которой ты бы не смог выжить в этом городе. Она направляла тебя и сдерживала от совершения ошибок столько, сколько я тебя помню, — Освальд обречённо прикрыл глаза, судорожно вздохнув, — но не теперь. Теперь тот, кого я отказывался принимать, считая его угрозой, является единственным, кто не даст тебе потеряться в своей слабости.       — Освальд… — жалобно прошептал Эдвард, сокращая дистанцию между ними. — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Ошибаешься! — вскрикнул Пингвин, ткнув пальцем в часто вздымающуюся грудь перед собой. — Потому что твоя якобы незаметная тяга к принятию идёт от него! Потому что твои расчётливость и педантичность принадлежат ему! Он подталкивал тебя к осознанию своих чувств также, как это делал я, но, в отличие от меня, он знал, к чему это приведёт!       — Ты говорил, что я лучше него, потому что способен любить.       — Любовь подразумевает жертву, и свою ты уже принёс.       — Нет, пожалуйста, — Нигма грубо схватил Освальда за предплечья, с силой тряхнув. — Ему нет до тебя дела, ни до кого! Он не способен испытывать чувства!       — Снова ошибаешься, — прошептали в ответ подрагивающие губы. — Потому что я вижу его и знаю, какого это — постоянно сдерживать и контролировать собственные.       — Прошу, — ладони обхватили побледневшее лицо, поглаживая его пальцами. — Не надо…       — Прости меня.       В кратчайший миг одно имя, произнесённое дрожащим голосом, погрузило Эдварда во тьму.

      ***

      Пингвин наблюдал, как постепенно карие глаза приобретают нездоровый блеск, разгораются насмешливыми искрами, а зрачки сужаются. Лицо Эдварда словно заострилось, а потрескавшиеся тонкие губы пугающе медленно растянулись в уголках, в оскале обнажая ровные зубы.       Загадочник.       Одно короткое имя, несколько секунд, растянувшихся в вечность, и Освальд держится за края обрыва, чувствуя, что неизбежно падает в бездну. Лицо разгорелось от подступающей к горлу истерики, а чужие губы, находящиеся слишком близко, доводили до состояния безумия. Они улыбались хищно и насмешливо, ядовито и остро, своим видом пуская по лицу Освальда первые солёные дорожки.       — Так-так, Освальд, — заговорил низкий бархатный голос, прозвучавший в голове громким набатом. — Предательство у тебя в крови, не так ли?       — Ты знаешь, зачем я это сделал, — отозвался после затянувшейся паузы Освальд, стыдливо потирая лицо ладонями.       — Знаю, — Загадочник кивнул, коротко усмехнувшись. — Но интереснее думать, что это очередной нож в спину. И никаких прощальных поцелуев, неужто люди и вправду меняются?       — Отойди от меня, — выплюнул Освальд, оттолкнув от себя вытянутое в струну тело.       В несколько шагов преодолев расстояние до зеркала, Пингвин остановился перед отражением как вкопанный, раздувая ноздри. Смотрел в собственное лицо, испытывая омерзение к сведённым бровям и глазам, покрасневшим от скупых слёз. В особенности к губам, что совершили непоправимую ошибку.       Громко и демонстративно вздохнув, Загадочник развернулся на месте, вальяжно приближаясь к Освальду со спины. Насмешливый взгляд прошёлся по шее, опустился на спину, а ладони легко легли на дрожащие плечи, обманчиво осторожно их сжимая. Карие глаза встретились с зелёными в отражении.       — Я должен поблагодарить тебя, — тихо заговорил Загадочник губами Эдварда, наклонившись к уху, — за твой блестяще разыгранный гамбит.       — Всегда пожалуйста, — кривя губы, отозвался Освальд, напрягшись всем телом.       — У меня для тебя тоже есть подарок, — отстранившись, Загадочник обошёл Пингвина, забирая у него из рук серебряную брошь. Осмотрев её нечитаемым взглядом, он нацепил её Освальду на рубашку, педантично поправив грани. — По правде говоря, сюрприз тебе хотел сделать Эд, но какая теперь разница? Мы и без него сможем неплохо повеселиться.       Вновь растянувшись в улыбке, Загадочник отошёл на несколько шагов назад, изучающе склонив голову на бок. Пробежавшись колким взглядом по низкой сгорбившейся фигуре, он вдруг неожиданно округлил глаза, облизнув губы. Взгляд забегал по всему кабинету, останавливаясь на столе и, сорвавшись с места, Загадочник подбежал к нему, поднимая с пола кружку, за ночь успевшую прилипнуть к полу. Длинные пальцы брезгливо придерживали ручку, а ноги уже направлялись к выходу, вдруг останавливаясь на самом пороге.       — Тебе понравится, поверь мне, — заискивающе подмигнул Загадочник и, толкнув плечом дверь, скрылся в коридоре, задорно окликая Виктора.       Сморгнув последнюю предательскую влагу, Освальд гордо выпрямился перед зеркалом, решительно смотря в собственные глаза. На эмоции не было времени, впрочем, как и на сожаления. Дело сделано, слова сказаны, а бодрый басистый голос уже доносился издалека, словно из-под толщи воды, родной, но вызывающий отторжение. Эдвард исчез, и Освальд решил, что скорбью делу не поможешь. Внизу ждал Виктор с новостями, на столе в кабинете призывно манил к себе костюм, а Джером был ближе с каждым часом, потраченном ими на нудные бессмысленные разговоры.       Но ноги стояли на месте, не торопясь покидать кабинет, а Освальд продолжал стоять перед зеркалом, тщетно пытаясь вернуть своему лицу прежнюю беспристрастность.

      ***

      Освальд медленно спустился по лестнице, по пути подобрав с пола простреленный котелок. Внешний вид убора оставлял желать лучшего, выглядел позорно, не оставляя никаких надежд на починку. Крутя его в ладонях, Пингвин вышел в зал, оживлённо озираясь по сторонам.       Зал выглядел иначе. Трупы никуда не исчезли, но лежали по-другому. Они были разбросаны по всему помещению, начиная от самого входа, на небольшом расстоянии друга от друга, покрывая собой весь пол. Между телами оставались небольшие островки голых половиц, и, внимательно посматривая себе под ноги, Освальд ступал по островкам, перешагивая начинающие разлагаться трупы и приближаясь к сцене.       Будучи ещё вчера заваленной телами, теперь она выглядела чистой и на удивление прибранной. Не было деревянных щепок, перепачканных алым купюр, лишь нечто высокое в самом центре, накрытое пыльной тряпкой и определённо тяжёлое. Виктор стоял рядом, опёршись на предмет одной рукой и, тяжело дыша, внимательно наблюдал за Освальдом.       По другую сторону стоял Загадочник, хищно улыбающийся и потирающий ладони.       — Босс, как ты? — виновато протянул наёмник, выпрямляясь.       — Как будто меня ударили по голове чем-то тяжёлым, — недовольно буркнул в ответ Освальд, упираясь ногами в парапет сцены. — Я слушаю.       — Джером осел в твоём особняке, с ним пучеглазый фокусник, парень во рванье, другой Виктор и та, с горящими глазами и огнеметом. Мои девчонки следят за особняком, они позвонят, когда Валеска зашевелится, — Виктор на миг замялся, склонив голову набок. — Пока вы дрыхли, я раскидал по помещению заряды, так что шагайте аккуратно, иначе получится не сильно смешно. В подвале тары с кислотой и… я не знаю, что он задумал, спрашивай сам. Кстати, что с ним?       Виктор кивнул в сторону Нигмы, не сводя насмешливого взгляда с Освальда.       — Итак, — резво заговорил Загадочник, встав перед предметом, прикрытом тряпкой. — Эдди хотел вымочить рыжеволосого чудика в кислоте, но я подумал, что это скучно. Хотя он подкинул мне идею! Ох, видел бы ты подвал, настоящая кладовая чудес, но, признаюсь, самое главное я оставил напоследок, для фееричного финала! Я думаю, это оно, Освальд. Отрываю от самого сердца, так что…       Длинные пальцы подхватили края пыльной тряпки, стянув её с предмета и вырывая из горла Пингвина несдержанный протяжный вздох. Руки выпустили на пол котелок, ноги осторожно ступили на сцену, сократили дистанцию, а пальцы потянулись к саркофагу, покрытому редкими вкраплениями ржавчины.       В самом сердце «Фабрики», освещаемая единственным зелёным лучом, стояла Железная Дева, смотрящая мёртвым взглядом в пустоту и перехватывающая дух у замершего перед ней человека. Отполированные оборки её воротника располагались симметрично на каждой закрытой дверце в два ряда. Расширяющийся к низу, саркофаг был усеян многочисленными металлическими шляпками, скрывающими внутри смертельные шипы. Стояла конструкция на толстой деревянной подложке с небольшой выемкой на дне.       Пальцы Освальда прошлись по железным стенкам, ковырнули ногтем едва заметную ржавчину на закрытых губах, опустились ниже к одной из ручек на двери, резной и округлённой.       — Что скажешь? — звучно протянул голос за спиной. — Инквизиторы были истинными гениями своего времени.       — Где ты вообще её достал? — с придыханием спросил Освальд.       Обхватив обеими ладонями ручки, он со скрипом раскрыл дверцы, округлившимися в удивлении глазами осматривая внутреннюю часть саркофага. Изнутри Дева была усеяна острыми шипами, закруглёнными на концах и хаотично торчащими в разные стороны. Одни были направлены вверх, другие гнулись книзу, некоторые же скрещивались между собой, формируя нечто похожее на крест.       — У кое-кого с необычными сексуальными наклонностями.       Загадочник подошёл к Освальду со спины, прислонившись вплотную и, протянув руку над его головой, подцепил пальцами край неподвижной маски, раскрывая ее словно маленькую дверцу. Железный лик отклонился в сторону, открывая вид на внутреннюю часть саркофага, на место, предназначенное для человеческой головы.       — Конкретно данный экземпляр, — продолжал Загадочник, отстранившись от Освальда, — представляет собой особую ценность, потому что позволяет наблюдать, как в глазах запертого внутри человека постепенно угасает жизнь.       — У меня создается впечатление, что ты пытаешься мне её продать, — задумчиво отозвался Пингвин, встречаясь взглядом с улыбающимся Виктором.       — О, нет-нет-нет, — Загадочник рассмеялся, закрывая дверцы и возвращая саркофагу прежний строгий вид. — Всего лишь краткая презентация гипотетических возможностей.       Освальд коротко кивнул, отходя от Девы на несколько шагов. Не сводя с неё взгляда, он прикусил изнутри щеку, активно раздумывая о предстоящей встрече. Джером был безумен, но глупо было полагать, что он зайдёт в саркофаг по своей воле. Судя по тому, что рассказал Виктор, предстоящая встреча предполагала необходимость избавиться от союзников Валески, способных помешать свершению правосудия.       Тело Освальда всё ещё хранило в себе раны, нанесённые рыжеволосым демоном в лечебнице, в голове приглушённо раздавались злые насмешки, а глубокие порезы, пускай и успевшие подзатянуться, притуплённо ныли и чесались, изо дня в день напоминая маленькому человеку о собственной допущенной слабости.       Освальд был обречён и одинок, и на протяжении долгих месяцев был убежден в том, что Аркхэм неизбежно станет его единственным домом и будущей могилой. Его обессиленное многочисленными измывательствами тело останется разлагаться в одной из камер, брошенное, забытое и никому не нужное. Джером распинался о дружбе, потенциале и совместном союзе, не подозревая о том, что за всю свою жизнь Освальд смог сойтись в своих убеждениях и стремлениях лишь с одним человеком.       Тем, кто стоял на сцене в зелёных мятых брюках и смотрел на Пингвина серьёзно и таинственно, не отводя взгляда, и, казалось, совершенно не обращая внимания на пропитавшуюся красным белую рубашку.       Загадочник резко сорвался с места и, ловко лавируя между разбросанными на Фабрике телами, бросился к барной стойке, быстро сгружая наполненные алкоголем бутылки на её поверхность. Деревянные полки пустели от каждого движения, пока Загадочник, не останавливаясь ни на секунду и бурча себе что-то под нос, заставлял столешницу новыми стеклянными тарами.       — Босс?       — Не спрашивай, — отмахнулся Освальд и, оторвав ноги от пола, двинулся к барной стойке, тяжело падая на один из расположенных в ряд высоких стульев.       Сдвинув выставленные тары в одну сторону, Загадочник водрузил на столешницу мусорное ведро, выливая в него содержимое бутылок. В нос резко ударило спиртом, а над стойкой расползлось дурманящее облако, пахнущее дубом, можжевельником, ягодами и хмелем. Опустошая бутылку за бутылкой, Загадочник отставлял пустые в сторону, не замечая подошедшего к ним опешившего наёмника. Наблюдая за кощунственным надругательством над святая святых, Виктор обречённо провожал взглядом потоки бесценного алкоголя, скрывающегося на дне мусорного ведра.       Загадочник оторвался от бутылок, когда ощутил всем телом внимательные взгляды двух пар глаз, неустанно наблюдающих за его занятием. Подняв голову, он посмотрел на Освальда, в мнимом раздражении выпустив воздух сквозь сжатые зубы.       — Мы наполним бутылки кислотой, — он указал пальцем вверх, — и подвесим их за верёвки к потолку. Когда наши гости войдут на Фабрику, первым делом они попытаются схватить тебя. И если твой болтливый язык не удержит их на месте, в ход пойдут наши маленькие гирлянды.       — Долго думал? — сквозь едкую улыбку бросил Освальд, резко выхватив у Загадочника наполовину опустошённую бутылку.       — Не настолько, как ты думаешь, — Загадочник наклонился над столешницей и, уперев в неё руки, заискивающе посмотрел в зелёные глаза напротив. — Ты же сам хотел видеть, как твой рыжеволосый дружок орёт от боли и корчится в агонии.       — Погоди, — бледные губы остановились у горлышка, а глаза Освальда опасно блеснули. — Ты пытаешься угодить мне?       — Это плохо? — томно улыбнулся Загадочник, стукнув кончиками пальцев по столешнице.       Пингвин обречённо поджал губы, наблюдая за знакомым жестом. Жестом Эдварда, на первый взгляд ничего не значащим, но раскрывшим ещё одну скрытую ранее истину: движение принадлежало другому. Тому, кто смотрел потемневшим взглядом и молчал.       — Типа, теперь надо обратно поднять канистры? Те, которые вчера ты просил спустить? — откашлявшись, вклинился в разговор Виктор, втихую забирая со стола пару бутылок, ещё не успевших попасть под руку Нигме.       — Точно! — Загадочник хлопнул ладонями по столу, с неприкрытым удовольствием наблюдая за дёрнувшимся от звука Освальдом. — Поднимай обратно.       — Нигма, у тебя проблемы, — недовольно процедил наемник, но, получив неуверенный кивок от своего босса, послушно направился в сторону подвала, спрятав по пути бутылки с алкоголем за штору.       Когда Виктор скрылся из виду, гремя на всё помещение тяжелой подвальной дверью, Загадочник, наблюдавший за удаляющейся от них безволосой головой, вновь обернулся к Пингвину. Сделав небольшой глоток, Освальд смешно поморщился и, встретившись взглядом с человеком напротив, протянул бутылку и ему, на миг коснувшись длинных пальцев.       — Тебя это сбивает с толку, верно? — тихо заговорил Загадочник, мельком взглянув на соприкоснувшиеся пальцы. — Смотреть на меня, но видеть его.       — Какое тебе дело до моего восприятия?       — Ты далеко не глуп, Освальд, что ты видишь?       — Поехавшего психа, который мешает коктейль в мусорном ведре, — Освальд резко отдёрнул руку, ударившись локтем о невысокую спинку стула.       — Неубедительно.       — Да бога ради.       По помещению вновь пронесся характерный звук, а пару секунд спустя в зале показался Виктор, несущий в охапке несколько канистр с кислотой. Поглядывая под ноги, замедляясь у разбросанных в середине зала тел, он приблизился к барной стойке, опуская ёмкости на пол.       Одёрнул подол чёрного пиджака, посмотрел на Освальда и, недолго думая, пристроился на соседний стул, подтягивая к себе одну из пустых стеклянных бутылок. Нагнулся над полом, поднимая с него одну из канистр и, ловко открутив крышку, посмотрел внутрь на ярко-зелёную жидкость, нахмурившись.       — Итак, начнём, — бросил Загадочник, вновь расплывшись в хищной улыбке.

      ***

      Дальнейшие приготовления заняли не более трёх часов. Канистры опустошались, наполнялись бутылки, заставляя собой всю поверхность стойки, и Освальд, наотрез отказавшийся прикасаться к канистрам, обматывал горлышки бутылок толстой бечёвкой, проверяя узлы на прочность.       Виктор сидел на столешнице, осторожно наполняя бутылки и отставляя их в сторону, пока разрывающийся между залом и стойкой Загадочник время от времени возвращался обратно, забирая с собой по несколько бутылок разом. Вновь уходил, передвигая деревянную стремянку с места на место, педантично устанавливая её на голые половицы там, где не валялись ничьи конечности. Задумчиво посматривал по сторонам, поднимался по лестнице, привязывая к потолку бутылки, и вновь спускался, многократно повторяя свои действия.       — Босс? — повторил свою попытку наёмник, сев вполоборота к Освальду. — С ним что-то не так.       Пингвин не ответил, продолжая сидеть на стуле, огибая нечитаемым взглядом пустые полки перед собой. Его руки на автомате оборачивали бутылки верёвками, с неприкрытой злобой дёргая узлы.       — Босс?       — Виктор, — взорвался Освальд, стрельнув в сторону наполненным ядом взглядом. — По мне похоже, что я хочу говорить об этом?       — Поругались? — осторожно поинтересовался наёмник, отставив канистру в сторону.       Освальд рассмеялся в голос, жмуря глаза. Продолжая хохотать, он хлопнул обеими руками по барной стойке, выронив на пол одну из бутылок, только чудом не разбившуюся. Виктор опустил взгляд вниз, тяжело сглотнув и, стараясь не смотреть в зелёные глаза, поднял бутылку обратно, невесомо пожав плечами.       Смахнув волосы с лица, Освальд обернулся к своему наёмнику, жалобно изогнув брови:       — Не отходи от меня далеко. Не доверяй ему и не слушай. Стой рядом и внимательно следи за происходящим, я уверен, он что-нибудь выкинет, — медленно и рвано проговорил Освальд, перейдя на шепот. — Это не Эд, и мотивы у него совершенно другие. Какие — я не знаю, но смотри в оба.       Виктор раскрыл рот в очередном немом вопросе, но его прервал взорвавший тишину рингтон мобильного, завибрировавшего в пиджаке. Обменявшись настороженными взглядами, наёмник посмотрел в сторону зала на замершего на стремянке Нигму и, потянувшись к нагрудному карману, вытащил телефон, принимая вызов.       Не говоря ни слова, он коротко кивнул и, положив мобильный на барную стойку, игриво вздёрнул подбородок, хмуро улыбнувшись:       — У нас есть час.