Сыграй мне

За окнами кружит снег. Серая масса ходит по улицам. Они все спешат куда-то, заточённые эгоисты, которых не интересует никто помимо них самих. Они готовы обвинят в своих проблемах всех помимо самих себя. Мы задаёмся вопросом, почему такой грязный воздух, море, город и обвиняем в этом кого-то сверху. Гнилые создание, как вообще… –Достоевский!- отвлёк его от раздумий строгий возглас Людмилы Степановны- Ты ответишь на мой вопрос, или мне поставить кол?! Это крайняя степень не дисциплинированности и не уважения!Федя её перебил: –Эта функция является четной, поэтому график функции симметричен оси ординат-не отрывая взгляда от окна равнодушно произнёс он. Преподаватель математики, был готов задохнутся от возмущения. Не смотря на общую незаинтересованность во всём происходящем, он без запинки отвечал на все вопросы, ведь изучил всю школьную программу на этот год вдоль и поперёк. И это его последний год в этом обшарпанном здании. 11 класс как ни как. Удивительные умственные способности, поражали. Его детство не проходило во дворе с ребятами, не сопровождалось звонким смехом и слёзными обещаниями матери: "Ещё пол часика! Мы с ребятами только начали! Ну пожалуйста!". Вместо этого его сопровождали книги, сухие факты и мрачные цифры. Они были более содержательными собеседниками по мнению маленького Феди нежели глупые одногодки начинающие учить маты во дворах. Матушка Феденьки была ангелом, у неё был прелестные, светло-голубые глаза, они были снежными. Она была лучиком света в жизни каждого человека который с ней знаком. Её любовь была нежна, нетронута фальшью, тонкий лик превосходящий лунный свет в ночи. Она писала стихи, играла на виолончели и любила. С самого детства прививала своему маленькому мальчику любовь к искусству, литературе и театру. Они вместе ходили на "Кошкин дом", учили ноты. Это были прекрасные времена. Времена когда она была ещё жива. Ему было 10. А после… Звонок. Все моментально встают со своих мест и чуть ли не вприпрыжку выбегают в коридор. –Домашнее задание номера 113 и 114!-перекрикивала детей учительница–и не забудьте, что к завтра прийдёт новенький, ради Бога, не опозорьте меня и ведите себя дружелюбно-отчаянье и лёгкая насмешка была слышна. Федя пропустил эти информацию мимо ушей, и спокойным шагом вышел из класса. У него не было друзей, соседа по парте и в столовой. Он ему и не нужен был. Опять толпа в раздевалке, все кричат, пищат. Он был очень отстранённым из-за чего ребята его побаивались и первыми заговорить не решались. Наконец-то свежий воздух. Снег хрустит под ногами, снежинки падают на ресницы. Достоевский направляется в место, где он может чувствовать себя не ошибкой природы, а чем-то стоящим. В музыкальную школу. Ему нравилась музыка, как воспоминание и атмосфера матери, которую она приносила. Он скучал за ней. Покурить бы, да не успевает. Раздражённая вахтёрша рассматривает нашего героя так, будто он проносит бомбу в храм искусства. Старый концертный зал, обшарпанные стены, мудрёные замки на дверях и старые инструменты не назовёшь храмом, но каждому своё. Нашему герою даже нравилось это место своей простотой. Так что наш парень: довольно высокого роста, с густыми, как воронье крыло, цвета волосами по плечи зашагал уверенным шагом в кабинет Маргариты Михайловны. На нём была стандартная школьная форма: чёрные штаны свободного кроя и заправленная с ним белая рубашка. Только поднявшись на второй этаж Федя уже слышал крик этой женщины и представлял бедную её жертву. Она была стога, но любила всех своих учеников, она заставляла работать их на результат для их же блага. Высокая, худая, с начёсанными короткими, кучерявыми, каштановыми волосами, звонким голосом. Сегодня у него был ФАХ час и оркестр час. –Ты и дальше собираешься как черепаха с листа читать!? Там фа, он мне соль, ну как так можно!? Мы с тобой эту арию вообще никогда не разберём с такими темпами!-голос был грубым но чётким. –Маргариточка Михайловна ну это же караул какой-то! Эта Мари вообще не заботилась о будущих поколениях, она пару закорючек сделала, а я теперь отдуваюсь! И вообще…-заговорил не знакомый звонкий и мелодичный голос –Циц я сказала! Федя зашёл увидеть наконец-то виновников шума. В маленьком кабинете с старомодными бирюзовыми обоями, от потолка до пола вывешенными различными наградами и бездонным шкафом нот, стояло 3 человека. Концертмейстерша Ирина Влодимировна, по выражению лицу которым было видно, как эти двое её уже достали, разъярённая Маргарита Михайловна у пульта с нотами и он. У него волосы собраны в хвост и доходят ему до лопаток. Он одет в бежевую рубашку, слегка мятую, выправленную из бежевый свободных штанов. Искусственно окрашеные в пепельный волосы, отличительной чертой был шрам на глазу, он проходил от брови до щеки через глаз, а сами очи, они замороженные. Свет зимний стужи, цвет льда. Цвет матери. Они были направлены чётко на Фёдора, внимательно изучая его. Они смеялись. Ему было смешно. –Фёдор, Слава Богу, ты спасёшь мне от этого недоразумения!-взглянув на него, облегчённо вздохнула учительница –Ей, я вообще-то до сих пор здесь!-белобрысый обижено надул губы. В его руках был альт. Поскольку учителей катастрофически не хватало, Михайловна преподавала и для виолончели, и для альта. –Добрый вечер- отсутствующе и без тени эмоций как всегда ответил Федя. Он повернулся спиной, чтобы достать из рюкзака ноты. Для академического концерта они выбрали первую сюиту Баха. Ему нравились прелюдия Баха, они отлично перекликались с сильным звуком инструмента. –Так, Николай бери альт на дом, только попробуй не разобрать мне арию, я откажусь с тобой работать!- это была самая настоящая угроза –Клянусь своей балалайкой, что буду бренчать днями на пролёт, Ваше Величество- провёл Коля насмешливо отвесив поклон. Преподаватель лишь устало вздохнула, но всё же улыбнулась. –У меня оркестр через час, не соизволите ли вы мне, простому плебею, переждать стужу в Ваших хоромах? –Садить и жди уже, поясник-устало проговорила Михайловна. В то время как Федя направился к своему инструменту, Николай уже повернулся спиной к преподавателю и направляясь к стульям, подмигнул Фёдору. Достоевский был очень симпатичным парнем, высокий, умный и загадочный брюнет вызывал не поддельный интерес у женского пола, но он сразу отметал всех поклонниц, поскольку совершенно не был в них заинтересован. Они были для него скучными, заурядными и несколько трусливыми. Ему вообще никто не нравится. Или не нравился? "Бессмертный"-подумал брюнет. Он арендовывал инструмент у школы и оставлял там же, поскольку брать такую махину домой было очень рискованно, особенно когда дома отец. После известия о смерти матери он с гневом сломал её инструмент и в ярости выбросил все вещи напоминающие о ней. Фёдор уже достаточно изучил отца и стадии его ярости и опьянения различал лишь по глазам. Предсказать его поведение было трудно, но не невозможно. –Я надеюсь что хоть ты меня порадуешь, а не как этот бездарь-она метнула строгий взгляд на юношу за спиной Феди, тот лишь пожал плечами, продолжая изучать нашего героя, только уже за его спиной. –Я разобрал первый лист-убийственное спокойствие в его голосе поражало. Иногда казалось, что он вообще не слушает, и не заинтересован в любых разговорах, не смотря на это, он запоминал каждую мелочь. Он начал играть. Для него это было больше чем колебание струн, это было напоминание о моментах когда он ещё был жив. Занятие прошло в спокойном молчании как всегда, лишь прерываемое тонкой критикой преподавателя. –Фальшивишь, чуть ниже палец ставь. –Там стаккато, а не умирающий лебедь, играй как надо! Но данные замечания были редкими, потому что не было нужды поправлять и без того талантливейшего мальчика. Несмотря на это Достоевский всё время чувствовал цепкий изучающий взгляд на себе голубых глаз. За каждым его вздохом наблюдал, на удивление спокойный, как там его, а точно, Коля. "Либо тугодум, либо наблюдательный"-заметил брюнет. –Ты отлично поработал Фёдор, я тебя отпущу пораньше, ты идёшь сегодня на оркестр? –Да, я подожду-вновь бесцветный ответ. Ура, долгожданный перекур. Фёдор встал, сложил ноты и поставил на место виолончель. После он, как всегда, молча вышел прихватив из рюкзака пачку "Прилуки", красных. Вышел из кабинета в коридор. И тут он услышал, что его кто-то догоняет –Ты во втором акте сыграл ноту фа вместо соль, два раза-наконец догнав проговорил Коля. Федя остановился лишь на миг, а после возобновил ходьбу по направлению к улице. –Ты не видел нот, откуда знаешь?-это была правда, он закрывал ноты собой и крупным инструментом. –Я слышал эти прелюдия однажды на концерте. Это был не тот ответ на который рассчитывал Фёдор. Ему нравились непредсказуемые люди, ведь ему так и тянуло их разгадать. Жаль, что после того как он начал их понимать, предсказывать их действия становилось до жути просто, поэтому они становились заурядными. Такими как и все. Прочими. –Тебе просто по кайфу трепать нервы Михайловне? У тебя ведь и так отличный слух, а значит и чтение. Они вышли на улицу и завернули за угол на местную курилку. Никого. –Она забавно злиться и смешно ругается-он хихикнул. Взглянув на Колю можно было обнаружить широченную улыбку. Фёдор хмыкнул, Михайловна и правда выкидывала много интересных враз когда была зла. –Ты уже давно занимаешься?-начал живо интересоваться Николай –Пятый год-Фёдор был готов давать лишь односложные ответы, потому что просто хотел курить и потому что всегда именно такие ответы и давал. –Я четвёртый-его никто не спрашивал, но он всё равно тараторил–Ни за что бы не смог играть на такой махине, как ты вообще её выдерживаешь? Рядом с таким инструментом у меня бы появился карликовый синдром. "Боже, карликовый сидром, такого вообще не существует"-пронеслось у Феди в голове, но в слух он сказал: –Я не виноват, что ты лилипут-на самом деле это была ложь. Николай не был карликом по общепринятым меркам, просто был чуть ниже Фёдора. –Если я лилипут, то стань моим Гулливером-лукавая улыбка не сходила с его губ. Это что только что было? Лицо оставалось непроницаемым, но внутри Федя удивился. "Он что пытается подкатывать? Точно тупой" Он просто проигнорировал доставая сигарету и поджигая её. –Ну и гадость же ты куришь, скажи ещё что кофе крепкий пьёшь и математику любишь-он наиграно скривился едва из-за рта оппонента появился дым –Может быть-равнодушно пожал плечами. –Тебе в душе 40, не меньше- белобрысый специально сделал ударение на первом слоге в слове "душе". На лице появилась ленивая ухмылка. Он редко улыбался, смеялся и того реже. Мало людей казались ему настолько забавными. То есть никто. Или почти никто. Внезапно, что было совершенно не свойственно Николаю, он замолчал. Фёдор обратил на него свой взор с целью распознать причину замешательства оппонента, и наткнулся вновь на эти глаза. Небесные, и сейчас они были полны обожания и восхищения, будто Коля увидел Александринский маяк воочию. И все эти чувства были обращены к нему, к Феде. На него никогда не смотрел так, будто он чудо света. Он равнодушно отвел взгляд вдаль, поскольку он не мог выдержать этот взгляд. Удивительно, что тяжелый взгляд отца он выдержать мог, я умные, смеющиеся, ледяные глаза, что искрятся чистым обожанием-приводят его в замешательство. Они простояли в тишине какое-то время, а после Коля будто очнулся от видения, слегка помотал головой, посмотрел на часы. Они у него были детские с Молнией Маквин. –А часики то тикают, нам пора Феденька!-Коля улыбнулся, развернулся и пошёл по направлению к зданию. "Феденька? И почему только я иду за ним?"-пронеслось в голове у любителя математики, сигарет и крепкого кофе.