Защитить любой ценой

Телеграфист неторопливо брёл по мрачному переулку. Куда логичнее с его стороны было бы двигаться быстрее, чтобы как можно скорее добраться до нужного места, забрать все вещи — в особенности дневник — и уйти, но ему очень хотелось оттянуть этот момент. Впрочем, это также значило, что он заставит Жака — а возможно, и Полдрона — беспокоиться о нём... Или же нет. С чего они должны были о нём беспокоиться? Зачем? Телеграфист оставил их вдвоём, они не страдали от одиночества и наверняка уже весело общались, едва ли думая о нём, как старые друзья, знакомые ещё до второго попадания Жака в тюрьму и последующего побега. Это было логично... Телеграфист вздохнул. Эта очевидная мысль заставила его ненадолго загрустить. Какая глупость! И вот снова его разрывали на части противоречивые эмоции. Он не любил одиночество и давно желал иметь кого-то поблизости, а таким человеком стал Жак. Долгое время Телеграфист планировал пользоваться им, чтобы поболтать ни о чём и свободно разгуливать по изменившейся Зонтопии. А потом привязался и осознал, что дело уже совсем не только в обычном стремлении поговорить о весёлых для него вещах. Он дорожил своим... другом, братом. Делал то, к чему он совершенно не привык, будучи человеком без близких. Министры, та толпа, что передавала ему свои жалобы — что кучка предателей, что блеклая масса людей, никто не представлял для него интереса. Искреннего интереса. Никто не заставлял его стать... мягче. Телеграфист содрогнулся. Неужели он правда размяк и уже сам это признавал? Что за позор, он не смел давать слабину! Из опаснейшего преступника во всей Зонтопии, хитрого и манипулятивного заговорщика, он превращался в... Он даже не знал, как это назвать, но уж точно мог навесить на себя ярлык полнейшего идиота, что нервничает по пустякам и слишком много печётся о том, кого почти и не знает. Почти и не знает... Нет-нет, он отлично знал Жака! Его глупые истории о жизни, повадки, безграничный энтузиазм, почти детская наивность, что немного поубавилась за последнее время, желание со всеми дружить и порой нелепый фанатизм... Телеграфист помнил обо всём. И он не мог отрицать, что привязался не к полному незнакомцу. Так в чём же была проблема? Прошло несколько секунд прежде, чем он осознал это в полной мере. Полдрон. Человек, с которым он познакомился по чистой случайности, разыскивая Жака на улицах и в переулках. Считал ли Телеграфист его своим другом? Нет, разумеется, нет. Но он не был так же предвзят к Полдрону, как к Жаку, когда только вышел из тюрьмы. В то время Телеграфист не возражал защищаться им в случае опасности, куда более грубо поддевал его, готовился бросить, если они разойдутся во мнении, ни во что не ставил его идеи и рассматривал его как... смешного собеседника. Человека, который скрасит его одиночество своим присутствием, но к которому он никогда не отнесётся серьёзно. Это изменилось со временем, и Телеграфист стал дорожить им, пока не решился на отчаянный шаг и не ринулся спасать его, поглощённого идеей о спасении безумца из тюрьмы. Ну а Полдрон... Телеграфист был предвзят к нему в первые минуты, помня из рассказов Жака, что этот вспыльчивый и грубоватый парень легко может и ударить, если кто-то не считается с его мнением. Но затем, когда они решили действовать вместе, чтобы спасти Жака, всё вдруг наладилось. Полдрон помогал ему, усадил на свои плечи, разговаривал с ним и даже шутил! С полным незнакомцем для него, с мерзким заговорщиком, которого точно избил бы, если бы не его слова про Жака! Они работали сообща, и после того, как Телеграфист вернулся с Жаком в мрачный закоулок, Полдрон успокаивал его, положив руки ему на плечи. Зачем он это делал, едва зная «нового друга Жака»? Почему сам Телеграфист позволял ему? Почему показывал ему их с Жаком укрытие? Почему дружелюбно общался с ним на следующий день, уснул с ним, а теперь причесал его волосы? Он размяк, привязывался к людям за минуты! «Вспомни, каким ты был! — приказал он самому себе. — Хитрый, манипулятивный, наглый, никого не уважаешь, кроме самого себя, и нуждаешься в людях просто чтобы не скучать в одиночестве! Может быть... Может быть, в привязанностях и нет ничего плохого. Может быть, испытывать тёплые чувства — это нормально. Но не ко всем подряд! Люди должны это заслужить. Да, точно! Жак заслужил, ведь мы с ним через многое прошли. Мы друзья, братья. А Полдрон... Просто прохожий. Даже если он... классный. Нет смысла привязываться. Я слишком проникся этой идеей, сам себя потерял, надо вспомнить, как было раньше. Или... Я ведь, кажется, не хотел отрицать, что он мне понравился, не хотел повторять ошибку? Но всё же! Я не должен опускаться до совсем уж нелепых эмоций! Надо... себя контролировать. Уф-ф-ф», — он сделал глубокий вдох. Убежище оставалось ещё очень далеко. Телеграфист даже не вышел на окраину. Но навязчивые мысли о жизни и привязанностях уже изнурили его. Так и хотелось вернуться в по-своему уютный дом и расслабиться на жестковатом диване... Однако он отбросил эту мысль. Раньше он проходил и через более ужасные испытания! Мерзкая тюремная камера, укрытие, где он спал практически на голой земле... Телеграфист терпел всё и чувствовал себя отлично! Даже его прошлая озлобленность на счастливых зонтопийцев, заставших развитие страны, почти полностью ушла. Так разве же он мог позволить себе так сразу сдаться из-за парочки глупых рассуждений? О, нет. Он бы этого не допустил. Решительно он направился вперёд, лишь один раз оглянувшись, но не позволив себе много размышлять о том, чем занимаются сейчас Жак и Полдрон. Но они не делали ничего особенного... Развлечений в доме Полдрона не было. Большую часть времени он проводил на улице, предпочитая активный отдых сидению на месте. Или же просто разыскивая Щита. Но сейчас он не мог бросить Жака в своём доме одного, несмотря на желание продолжить поиски. Как и не мог уйти вместе с ним, не предупредив Телеграфиста. Что ему и оставалось, так это тянуться или тренироваться с помощью простых упражнений, для которых хватало места в маленькой гостиной. Жак же с улыбкой сидел на диване, болтая в воздухе ногами и глядя на Полдрона, который то отжимался на полу от скуки, то возвращался на диван и о чём-то глубоко задумывался. Что же это могло быть? Возможно, Щит... Жак решил это выяснить. — Эй, ты выглядишь задумчивым. Всё в порядке? Или думаешь про Щита? Ну, что мы с Телеграфистом рассказали про него. Или про самого Телеграфиста? Как он расчесал твои волосы? Нет? — вместо того, чтобы задать один вопрос, Жак вывалил всё, что только мог придумать. — Эй, расслабься, всё в порядке. Просто... Окей, ладно, да, думаю про Щита. Я должен найти его! — прикрикнул Полдрон. — Хватает мне новостей, что он на вас с Телеграфистом напал! Я же знаю, что он не такой, но нет, он постоянно скрывается и ничего не объясняет! А сейчас он где-то бродит с вывернутой рукой! Как это всё вообще понимать? Ещё и эти слова о том, что с ним там кто-то был, когда вы на него наткнулись... — вспоминал он. — Эх... А ты совсем не помнишь ничего подозрительного в поведении Щита, когда его видел, или что-то вроде? Я-то его почти не знаю, а вот ты!.. — почти восхищённо воскликнул Жак. — Помню, мы как-то встретились, он от меня что-то прятал... Я думал, может, у него там вообще руки нет уже... Но, судя по всему, руки у него как раз на месте, раз Телеграфист вывернул одну из них. Хм... Он говорил про странную вещь в руках Щита. Может, он её тогда прятал... Но зачем она нужна, и если она какая-то ценная, почему он мне не рассказал, не показал её? Мог же ведь! Он мне доверять перестал ненадолго, но потом всё наладилось. Ну, более-менее. И при этом о какой-то важной штуке он всё равно умолчал, идиот! — ругнулся Полдрон, но далеко не так грубо, как мог бы. — Да уж, Щит какой-то очень странный и скрытный! Он нас с Телеграфистом ещё посчитал сообщниками Алебарда или вроде того! У него как будто вообще все-все сообщники Алебарда! Но так ведь не бывает. Телеграфист устраивал свой заговор когда-то очень-очень давно, и вроде бы Алебард тогда даже не пришёл, а я... Да я с Алебардом почти не разговаривал даже! — рассказывал Жак. — Ну, разговаривал только когда в тюрьме был, ха-ха-ха... Но я ему там не понравился. Неудивительно, наверное, я же был преступником. Да и сейчас я тоже... Блин. А, ой, стоп, мы же про Щита говорили, я забыл! — Да всё нормально, — Полдрон вздохнул. — Чем же ты тут поможешь, если ты Щита почти не знаешь... Даже Телеграфист видел его больше, чем ты, потому что ты там отключился. Тут мне надо искать Щита и разбираться. Но и тебя я оставить не могу. Да даже Телеграфиста. Согласился уже вас приютить или как ещё это назвать, ха-ха. Пока он не вернётся, уж точно на поиски Щита опять не побегу! — Надеюсь, он вернётся быстро. И не заблудится. И вообще всё будет нормально... — на удивление печально произнёс Жак. — Я тоже волнуюсь. Ну, за Телеграфиста. Он после того моего побега всё ещё какой-то нервный, я же вижу, хе-хе... Странновато разговаривает иногда. В смысле, обычно ведёт себя как всегда, весь такой вредный, но... волнуется больше. О, это ещё из-за того, что меня Щит ударил. Ну, понятно, наверное, ха-ха... Он теперь тревожится, но как-то... странно! Ему, наверное, стыдно показывать такие эмоции. Он же привык считать себя очень крутым, — предположил он, вспоминая поведение Телеграфиста. — Я вчера поболтал с ним перед сном. Как я понял, он особо ни с кем не общался до тебя, кроме министров, с которыми у него не заладилось. Да? — уточнил Полдрон. — Да, именно! В смысле, не знаю, были ли у него друзья до его попадания в тюрьму, но скорее всего нет, но вот с министрами он точно разругался! Ну или они просто его, э-э-э, подставили, чтобы за заговор в тюрьму только его посадили, а их нет, — Жак быстро вспоминал всё, что слышал об этом. — Эх... На самом деле я думаю, что он довольно одинокий или вроде того. Ну, в смысле, сейчас у него есть друзья: и я, и ты — но он к этому... не привык, что ли. Он считает себя «очень самодостаточным» — ну, как-то так он мне однажды сказал — а на самом деле всё не совсем так. Я... не помню, рассказывал или нет, но я как-то уже попытался сбежать к тюрьме и спасти Хундсгугеля. Мы с Телеграфистом перед этим ещё немножко поссорились. Ну и я пошёл. А потом... Понял, что забыл обуться, так что вернулся обратно, ха-ха. А когда я пришёл, Телеграфист выглядел печальным. Он писал в своём дневнике... Ну, да, у него есть дневник. Наверняка он принесёт его сюда. В общем, он явно не был счастлив, что я ушёл, что бы он ни говорил. Он не хочет быть один, я думаю... — высказался он. — Хах... Кто бы мог подумать. Особенно про дневник. И он тебе прямо признался, что вообще ведёт дневник? Или ты просто его прочитал, пока Телеграфист не видел? Зная тебя, чую, что правильный вариант скорее второй, — рассмеялся Полдрон. — А-ха-ха-ха, ну да... Телеграфист знает. И я больше не буду. Но я читал несколько записей. Где-то он хвастался, а где-то наоборот звучал грустно. Он там говорил про свою работу, про идею с этим заговором, про то, что ему не нравится его имя... Ну оно правда довольно странное! Но, в общем, дневник я больше читать не буду! Просто вот узнал оттуда немножко! — попытался оправдать себя Жак. — И как же его всё-таки зовут... Не верю, что имя всерьёз может быть настолько плохим, что ты вместо него будешь звать себя в честь своей работы. Бывшей. Это же тупо! — возмутился Полдрон. — Э-хе-хе, ну, такое вот... Звучит плохо. Длинное. Значение обидное какое-то... — забормотал Жак. — Боюсь представить, насколько обидным оно может быть, если вместо имени ты решишь повесить на себя клеймо телеграфиста до конца жизни, даже если ты уже давно им не работаешь. Что ж, если у него такой выход из ситуации... Буду думать, как сократить это. Раз уж Телега ему не нравится, хах, — усмехнулся Полдрон. — И Теля тоже, ха-ха-ха! Хотя... Ладно, он прав, это как-то слишком «смазливо», как он сказал, — Жак снова посмотрел на аккуратные, пусть и чуть более растрёпанные после физической активности волосы Полдрона. — Хорошо он всё-таки постарался! Я думаю, вы правда можете быть классными друзьями! Ну, если ты не злишься на него из-за заговора и всего такого... — Злюсь. Потому что уничтожать страну из желания пошутить — это ненормально. Но... С этим уже ничего не поделаешь. Если бы он продолжал выпендриваться этим, он бы хорошенько получил, а так... Могу только принять случившееся, раз уж он понимает, что натворил, — Полдрон скрестил руки на груди, но быстро вернул их обратно на диван. — На самом деле поболтать с ним вчера было занятно. Хотя, даже не думал, что он всерьёз заставит меня хоть к чему-то прислушаться. — О-о-о! А как он это сделал? В смысле, ты обычно настаиваешь на своём до конца, вон даже с Пикадилем совсем рассорился из-за мнения, а тут вдруг... Телеграфист что, волшебник? — в шутку предположил Жак. — Нет, просто не выпендривается. Вернее... Выпендривается, ещё как, но не в том же смысле, что Пикадиль. Телеграфист... Сказал, что думает, и ему в общем-то всё равно. Он не требует, чтобы я думал так же, и не пытается выставить своё мнение единственным верным. Пикадиль же... Он любит покричать, как все вольны выбирать, как и во что верить, а потом ноет, если кто-то верит в Зонтика, потому что он ведь не так задумал! А поскольку его мнение типа единственное верное, на остальных он будет смотреть свысока, как на дебилов, потому что его не слушают! Телеграфист проще. Сказал своё мнение, да и всё. Даже моё особо отрицать не стал. Я сказал, что Зонтик есть и Щит видел его, ну и он ответил, что такое тоже возможно. Ему вообще плевать. Не то чтобы я это одобрял, но это хотя бы лучше нытья Пикадиля, — рассказал Полдрон. — О-о, понятно. Ну, может, если Зонтик всё же есть, мы его однажды увидим! А если нет... Что бы ты делал, если бы оказалось, что его всё-таки нет? Ну, так, просто интересно, — полюбопытствовал Жак. — Не знаю. Я просто уверен, что он есть, и всё. Не собираюсь раздумывать о том, что там, если его нет. Щит освободит его рано или поздно. Наверное... — Полдрон снова засомневался. — Ещё бы понять теперь, от кого Зонтика спасти нужно... Очевидно, что Алебард в этом замешан, но кто там ещё?! И если с министрами сговаривался не он, а Телеграфист, а его тогда не было, то что вообще со всеми этими теориями Щита? Он перепутал? Почему он почти не упоминал Телеграфиста хотя бы как пешку Алебарда? Я уже и сам думать о нём забыл, а в итоге... Чёрт, не понимаю! Но я не хочу сильно сомневаться в идеях Щита, хватило уже, чуть совсем с ним не разошлись так, потому что мне понравилась идея Пикадиля с совместной программой. Хм... Телеграфист же точно не наврал насчёт всего того, что у него там было с заговором? — высказал он некоторые подозрения. — Вряд ли он наврал! Он сейчас вроде бы старается быть честнее. Ну, по крайней мере, в таких вещах. Но когда он вернётся, можешь ещё раз его спросить! — подбодрил его Жак. — Ладно, наверное, ты прав. А пока надо бы отвлечься... Хочешь, тебя на плечах покатаю? — предложил Полдрон. — Да-да-да! Это весело! — обрадовался Жак. Полдрон поднялся с дивана, подхватил Жака и усадил его на свои плечи. Тот был таким маленьким, что с лёгкостью уместился бы и на одно, но вышло бы довольно скучно, если бы Полдрон катал его именно так. Сейчас же им обоим стоило немного отвлечься. Жак много переживал из-за Телеграфиста, а Полдрон — из-за Щита и его загадок. Только бы они не столкнулись снова! — именно эта мысль проскользнула в голове, когда он представил их вторую встречу, где они окончательно перестанут сдерживаться и измучают друг друга. Если бы Телеграфист убил Щита, Полдрон бы никогда этого не простил. Но и если бы новый знакомый, ещё и близкий друг, брат Жака, погиб, у него бы никак не вышло оправдать жестокость Щита. Вот почему он надеялся, что очередного столкновения не произойдёт. И в то же время думал, как чувствует себя Щит сейчас, одинокий и измученный... Но он не позволял себе мучиться. Он вернулся в укрытие, и он продолжил работу. Генератор пришлось использовать снова, чтобы создать больше мишеней, а потом безжалостно разбить их на куски алебардой. Щит приноровился и держал оружие всё крепче, не позволяя ему скользить в руках. Он твёрдо стоял на ногах, и его ноги не дрожали после особенно резких ударов. Однако он всё ещё не достиг идеала. Совсем нет... Иногда он промахивался. А иногда от недостатка сна всё перед глазами мутнело, и на несколько мгновений он вовсе переставал понимать, что происходит. И только потом вновь крепко сжимал алебарду в руках, возвращался к делу, атаковал и атаковал, бесконечно, пока не выбьется из сил. К счастью для него, сейчас он ещё держался и не ослаблял хватку. Клинки алебарды немного затупились. Щит не удивлялся: совсем недавно он ударял ими прочные каменные стены, когда пытался выплеснуть ярость. Он не вполне знал, как именно затачивать их, но был готов постараться сразу после очередной тренировки. Мишени ещё не закончились, он не смел расслабляться... Первая, вторая, третья — все они разрушались, а их кусочки разлетались по всему новому убежищу, ещё более невзрачному и пустынному, чем прошлое. Ни намёка на присутствие других людей, ни даже потрёпанной пародии на мебель, ни зажжённого костра. Пустота. Уныние. Холод. Лишь один Щит, уничтожающий созданные из ничего мишени. Одну за другой, одну за другой... Он просто хотел с кем-нибудь поговорить. Нет, не с кем-нибудь. С другом! Но знал, что не сможет, пока не спасёт Зонтика. Ведь в таком случае он навредит невинным людям. Таким, как Полдрон... Алебард же продолжал сохранять сознание. Прикосновения к нему Щита в самом деле становились обыденностью и вместе с тем с каждым разом ощущались всё более гадко и омерзительно. После проклятого случая с очисткой от краски Алебард не мог воспринимать касания спокойно. Как и не мог ничего сделать. Значит, не было и смысла кричать от бессилия, оглушая себя своими же голосом. Алебард просто... смиренно терпел, ощущая, как клинки раз за разом ударяют по твёрдым мишеням. Да, Щит в самом деле медленно осваивал оружие и уже не обращался с ним так же неуклюже, как раньше... Вот только означало это, что совсем скоро он отправится к замку, к охране, к Пасгарду, к Великому Зонтику и попробует уничтожить всех. Алебард всё ещё жалел, что никак не мог этого изменить. Вмешаться в ход событий. Он становился никем, а сознание всё чаще покидало его. «Вот... так, — заговорил Щит, разрушая одну из последних мишеней. — Вот... так! Отлично! — восклицал он в никуда, зная, что его не услышат. Вернее же, слышал только Алебард, но как Щит мог узнать об этом? Он нуждался в ком-то, с кем можно было бы поделиться проблемами, но так погряз в своей паранойе, что отказывался приближаться к тем нескольким людям, которых ещё считал друзьями, а не злобными сообщниками врага или попросту мерзкими созданиями. — И... Так! Так! Похоже, на этом всё... С таким успехом уже через несколько дней я смогу отправиться к замку и отлично управиться с оружием, и мне не придётся использовать генератор для каждого охранника. Неплохо...» — Щит огорчённо вздохнул. И кому он это говорил? Мусору на земле? Никто не слышал его. Не было рядом ни Мантии, ни Полдрона, ни других его бывших союзников. Только генератор неподалёку и алебарда в руках. «Хм-м... Клинки действительно затупились. Всё-таки нужно заточить», — добавил Щит вслух, будто бы ожидал одобрения от одного из союзников. Которых, конечно же, не было рядом. Тишина — вот и весь ответ. Молча он сел на пол и осмотрел лезвия. Аккуратно прикоснулся к ним пальцами, подумал, как было бы лучше, правильнее заточить их. Он действительно не занимался этим раньше. Пожалуй, ему понадобился бы специальный напильник. А для его создания уже генератор. У Щита не оставалось выбора, если только он не хотел ходить с затупившимся оружием. А создание чего-то столь маленького наверняка растрачивало меньше силы, чем убийство людей или создание безумных преград для них. Не так ли?.. Щит мог только надеяться на это, стараясь не верить в то, что сила всемогущей вещи может закончиться в неподходящий момент. Алебард даже не пытался реагировать на это. Его снова трогали так, как он не хотел. Снова проводили пальцами по клинкам, как по его холодным рукам. Снова готовились вытворять с ним справедливые для обыкновенного оружия, но безумные для него вещи. Алебард старался держаться гордо: как только мог после того, что натворил Щит в попытках стереть с оружия краску. Но о какой гордости могла идти речь после такого унижения? Он устал, он очень устал... И всё равно не позволял себе пропасть навсегда, несмотря на нарастающее желание это сделать. Как же Великий Зонтик? Крупица надежды, что он спасёт Алебарда и вернёт ему прежний облик? Держаться стоило хотя бы ради этого, до последнего момента, такого долгожданного и в то же время нереалистичного, подобного наивному сну, мечте... Вот он почувствовал, как что-то ещё касается клинка. Был ли то напильник, который Щит создал для того, чтобы придать оружию достойный вид? Алебард не знал. Не хотел разбираться, ощущать это в деталях, осознавать, что с ним снова вытворяют нечто отвратительное. Нечто, что заставит его бурно среагировать и совершенно внезапно потерять себя... Было гораздо проще затеряться в темноте медленно и безболезненно. Просто расслабиться. Не мучиться, когда Щит снова терзает. Тогда — никаких ощущений, никакой паники, никакой агонии, никакого желания разорвать себя на части. Разве это не лучший выход из ситуации? Алебард был не в том положении, чтобы решительно сражаться, и если он намеревался сохранить остатки здравомыслия, он мог исчезнуть на время. Если бы только он обладал полноценным контролем над этим... Всё, что он мог сделать — это полностью расслабиться, перестать даже думать о том, чтобы сопротивляться тьме, которая поглощала его сознание время от времени. Он чувствовал себя так позорно... Он, Алебард, перестал даже пытаться постоять за себя. Что бы о нём подумали? Великий Зонтик, бывшие члены вневедомственной полиции, министры, вся Зонтопия... Решили бы, что он жалок, что Щит был прав насчёт него, что он уже ни на что не способен. Эти мысли должны были придать ему уверенности и желания бороться, однако... ничего. Только смутные ощущения, что что-то прикасается к клинкам. Было ли хорошо, что он почти не чувствовал этой мерзости? Нет, он просто подавлял это, чтобы не мучиться снова. В итоге всё приводило к тому, что моральная боль никуда не девалась. «Простите, Великий Зонтик, но это так тяжело... Терпеть это. Мучиться. Я должен перебарывать себя, игнорировать эти мучения, но это становится всё труднее. И... Гораздо проще просто подавить это, а потом... Исчезнуть. И вернуться, когда всё закончится. Щит не понимает. Он никогда не поймёт, что делает. Для него это просто оружие. И, возможно, винить его не за что. Любой бы захотел отмыть оружие. Или заточить. Но когда ты оружие с сознанием... Когда твои клинки — это твои руки, древко — это твоё тело, а эта трефа... Не хочу даже думать, не хочу. Но даже сейчас я... Аргх, что он там вытворяет... Нет, мне не нужно это знать. Достаточно просто... потерять сознание. Уснуть. И уж потом...» — он не закончил мысль и провалился в глубокий монотонный сон. Щит продолжил затачивать оружие в тишине... Телеграфист выбрался на окраину. Наконец-то, вдали ото всех, он чувствовал себя несколько лучше. Меньше навязчивых излишне чувственных мыслей. Меньше долгих глубоких размышлений. Только расслабленность и беззаботность, но также внимательность по отношению к разным звукам: было бы печально наткнуться на полицию или на Щита, пусть даже с неподвижной рукой. Телеграфист бы изо всех сил постарался справиться, и всё же, он не намеревался впустую рисковать и привлекать к себе внимание. Он уже убедил обеспокоенного Жака, что путешествие обойдётся без происшествий. Было бы довольно неловко не вернуться назад в дом Полдрона из-за стычки с патрульными или безумным разъярённым сектантом. Наконец-то Телеграфист заставил себя ускориться. Пожалуй, чем быстрее он справится с делом, тем лучше. Даже если ему придётся раньше возможного возвращаться к Полдрону и снова бояться привязанности... Нет, нет, он уже решил, что этот страх — глупость! Всё это глупость! Всё глупость, кроме его мировоззрения и более чем обоснованной дружбы с Жаком. Ну вот, он снова принялся отрицать, несмотря на решение этого не делать... Телеграфист схватился за голову. Чем больше он думал об этом, тем сильнее мучил себя, заставляя путаться в собственных словах и решениях. Как же его это раздражало... Он понадеялся, что эмоции удастся выплеснуть в дневнике. Разве не для этого он был нужен? Вписывать туда всё, что не хочется рассказывать людям! Телеграфист принесёт дневник в дом Полдрона, устроится на диване и примется писать. Тогда станет легче... Он осматривался. Всё вокруг выглядело одинаково. Ничего особенного. Но, к счастью, и никаких полицейских. Самое худшее, что могло бы случиться — это столкновение с ними. Телеграфист бы справился с Щитом во второй раз, наверняка бы справился, даже если бы в итоге окончательно вымотался. А вот несколько патрульных, один сильнее другого... Здесь, на окраине, где здания располагались в основном далеко друг от друга, он не мог быстро проскользнуть где-нибудь, запрятаться и остаться незамеченным. В случае стычки ему пришлось бы бежать. А на долгие пробежки Телеграфиста зачастую не хватало... Он напрягся и снова прислушался: ничего. Тогда почему же он чувствовал себя подозрительно некомфортно? Может быть, на самом деле Жак и Полдрон задумали пойти за ним, но прятались, чтобы он их не заметил? О, что за нелепая мысль... Всё было в порядке, он волновался понапрасну. Размяк, размяк, размяк! Телеграфист сжал руки в кулаки, ускорился ещё сильнее и твёрдой походкой направился дальше. Так и шло время. Минуты, а затем наверняка и часы. Укрытие становилось всё ближе. Телеграфист уже почти сделал самое главное, осталось совсем чуть-чуть, и вот он схватит все нужные вещи, а потом отправится с ними назад. Еда, одежда и аксессуары, дневник — всё будет рядом! Так он думал... пока вдруг не заметил несколько силуэтов вдалеке: очень похожих друг на друга. Холодок пронзил его, и Телеграфист невольно приобнял самого себя. Неужели!.. Полицейские. Кучка патрульных, обыскивающих окраину, всё-таки наткнулась на укрытие! Телеграфисту и Жаку безмерно повезло, что их не было внутри, но также это означало, что сейчас полиция заберёт все вещи и избавится от них. Даже от дневника! Телеграфист нервно сглотнул. Только недавно он вернул дневник, нашёл его в своём уже заброшенном доме. И для чего? Чтобы жалкая кучка патрульных прочитала о его мыслях, а потом разорвала небольшую книжечку в клочья? Перед Телеграфистом предстал выбор: бросить всё и сбежать к Жаку и Полдрону, не пытаясь рисковать жизнью по мелочам, либо отправиться туда и с помощью хитрости забрать хотя бы дневник, не позволив патрульным уничтожить его, все ценные записи Телеграфиста, что сохранились на листах бумаги спустя всё это время. Он стиснул зубы. Он устраивал заговор против правителя, он избивал жителей, убивал полицейского, вывернул руку главарю сектантов — и после этого он не мог забрать свой же дневник, обдурив нескольких патрульных? Телеграфист перепроверил свой карман: ножницы остались на месте. Он поспешил к зданию. Там он сразу же остановился у стены и постарался даже не дышать, чтобы не привлекать к себе внимание. Он прислушался к голосам полицейских. Где же они находились? Наверняка обследовали основную «комнату», в которой Телеграфист и Жак проводили большую часть времени... Рылись в вещах, искали улики, следы... Но если было так, он мог пробраться к ним не через основной ход, а через верхний этаж. Неспроста он выбрал здание с двумя входами, ещё и такими далёкими друг от друга. Но сначала он собирался удостовериться, что они здесь, а не планируют подняться на крышу, чтобы там застать его врасплох и жестоко схватить. Нет, нет, он точно слышал голоса, их перешёптывания или даже смех... Неужели уже взялись за чтение дневника? Телеграфисту хотелось зарычать, но шуметь он не смел. — Вот надо же было им не оказаться здесь именно сейчас, когда мы нашли укрытие! — громко возмущался один из полицейских. — Зато хоть что-то нашли спустя всё это время, так что помолчи. Не укрытие Щита, конечно, но сейчас лучше избавить Зонтопию от всех угроз, — второй вздохнул. — Но да. Сделать этого не получится, если этих двоих здесь нет. Зато, возможно, получится заставить их отправиться прямо к нам, если мы заберём их вещи. Их... Ладно, украденные, если быть совсем уж честными. — А может, просто вернём всё тем, у кого крали? — предложил третий. — Насчёт еды не помню, но вот про обворованный магазин точно известно. А у них тут и одежда, и аксессуары всякие, и расчёска — чего только нет. Отдадим всё, а они и не узнают, запаникуют, может, без награбленного, пойдут искать, ну и мы их так схватим. — Схватить бы ещё нормально, а то эти сумасшедшие же ещё и к тюрьме возвращались... А потом что? Одного из охранников убили. Причём так и непонятно, кто из них и как. Хотя, скорее всего этот... Даже имя его называть противно, — добавил самый первый заговоривший патрульный. — Жак — мелкий наивный воришка, у него бы даже сил не хватило избить до смерти одного из наших. А этот... Уже более вероятно. Только зачем им это, не особо понятно. Просто прийти к тюрьме и помстить? Или у них там свои невнятные причины этим заниматься... — У одного из них интеллект, как у ребёнка, а второй манипулятивный заговорщик. Не стоит удивляться непредсказуемости с их стороны, — продолжил тот, который говорил перед ним. — Главная проблема в том, что их нет тут сейчас. Может, опять воруют, а может, и что похуже... Жаль, что не предупредить патрули в других районах Зонтопии, чтобы были настороже. — Сами будем справляться, — отрезал наиболее грубый патрульный. — Хм-м... Так, здесь одежда, здесь еда — уже портиться начинает... О, а вот тюремная форма, хм. Вот что со всем этим делать? Хм-м, а это ещё что... Книжка? Тетрадь? Может, они тут свои дальнейшие планы расписали, надо проверить. Телеграфист бесшумно прошипел. Нашли... Нашли дневник! Он стоял слишком долго, выслушивая их убогие жалобы, их ненависть, их желание вернуть его в проклятую тесную камеру... По лестнице на улице он устремился на крышу, зная, что никакого плана у него нет. Справится ли он с тремя патрульными, если они нападут? Он не был настолько же низким, как Жак, чтобы без проблем проскользнуть у них под ногами, но и не обладал большой физической силой, как Полдрон, чтобы долго давать отпор целым трём людям. Он справился с сектантом, но тот был один... И вряд ли бы у Телеграфиста получилось хоть что-то, не воспользуйся он хитростью. Да только как он мог манипулировать полицейскими? Все они были одинаковыми и не имели никаких привязанностей. Привязанности... Верно, за счёт них можно было легко манипулировать людьми, издеваться над ними, отвлекать их. А если бы кто-то вздумал воспользоваться этим трюком по отношению к самому Телеграфисту? Он бы поддался, испугавшись, что его близким навредят? Или раскусил бы манипулятора, после чего обезвредил его? Об этом он размышлял, оказавшись на крыше. А уже оттуда он зашёл внутрь здания и принялся буквально прокрадываться обратно вниз, готовясь к стычке с патрульными, которой ещё недавно он так хотел избежать. Целых три, он точно не справится сразу с тремя, они его поймают, и он вернётся в тюрьму, потому что никто не успеет его спасти... Телеграфист замялся, замешкался на месте, боясь продолжать. Вдруг его уже услышали? Нет... Он бы уловил звук шагов полицейских. Он постарался пересилить себя. Спускался всё ниже и ниже, продолжая прислушиваться и надеяться, что патрульные не побегут к нему. Наверное, именно в такие моменты сумасшедшие религиозные фанатики начинали молить о помощи их Великого Зонтика вместо того, чтобы делать всё самостоятельно, но Телеграфист не собирался опускаться до подобного позорного поведения. Если Зонтик и существовал, он был просто идиотом, неспособным раскрыть заговор. А Телеграфист мог справиться и без его помощи. Самостоятельно. Как и всегда. Один, сам по себе, хитрый и ловкий. Он поколебался. Неужели опять ударился в отрицание? Как же его отвлекала близость с другими людьми! Отрицать её в таком случае было бы весьма кстати... Но Телеграфист собрался. Он приближался к нужному этажу. — Я, кажется, понял, — говорил в то же время грубый полицейский, чей голос Телеграфист снова заслышал. — Это его дневник или что-то вроде. Причём со всякими старыми записями, ещё до того, как он в тюрьме оказался. Каких-то планов нет, зато много нытья. Не знаю, думаю, бесполезная штука. Телеграфисту захотелось пнуть его. Бесполезная штука? Много нытья? Эта кучка идиотов позволяла себе слишком много. Если бы только Телеграфист мог выйти и показаться всем одновременно, он бы уже расправился с ними, не жалея! Но он продолжал скрываться, слушая их издалека, и не отваживался показаться. Нужный этаж был прямо под ним, и ему приходилось красться, чтобы полицейские не уловили его шаги и не помчались к нему, чтобы схватить. Конечно, в таком случае он бы просто убежал, ринулся в никуда и запрятался, но это бы того не стоило. Он терпел. Игнорировал насмешки полиции. Подавлял осознание того, что кто-то незнакомый вчитывается в его старые записи и называет его мысли нытьём. Телеграфист сделал всё, чтобы не выражать чувства открыто, а выплёскивать их на бумагу, и в итоге!.. — Дай взглянуть, — второй патрульный взял дневник. — Старые записи читать бессмысленно, но если среди новых есть что-то дельное... О! Похоже на что-то свежее. Но снова ничего про планы... Воссоединение, уход и возвращение этого Жака, ничего ценного... Записи вообще не несут никакой важной информации, пустышка. Оставляем или забираем как улику? — С этой уликой особо ничего не сделаешь. С другой стороны... Если это для него хоть сколько-то важно, может, пойдёт разыскивать... Хотя откуда нам знать, что он пойдёт, скажем, к тюрьме? Может, решит, что кто-то другой украл. Но... Это может быть полезно. Мало ли кто из наших что подметит. Так что берём. В крайнем случае хоть развлечёмся, пока тюрьму охранять будем, почитаем что-нибудь забавное отсюда, — усмехнулся другой. До последнего Телеграфист надеялся, что им хватит ума оставить дневник здесь, но они предпочли забрать его с собой. Не как полноценную улику, а как повод для насмешек. Ответственные люди Министра Защиты, который теперь не игнорирует свои обязанности, конечно же... Ничего не изменилось, он просто заставил всех думать, что он не такой, как раньше. А на самом деле куча полицейских под его управлением — жалкие идиоты, которые совсем не отличались от «злодея и преступника» Телеграфиста с его любовью поддеть других людей. Он стоял за стеной, в темноте, но на нужном этаже, и желал ударить первое, что попадётся под руку, однако терпел, стараясь придумать план, как выхватить дневник и улизнуть. Сердце бешено колотилось в груди, и Телеграфист страшился, что именно оно выдаст его. — Так какой в итоге план? Что забираем, что куда относим? — продолжали обсуждать патрульные, и один из них снова заговорил. — Одежду и аксессуары в магазин, еду если только выбрасывать, так как всё равно скоро испортится, а дневник берём как улику? — Что-то вроде того. Хотя... Вообще-то не помешало бы устроить этим двоим засаду. Но мы не можем бегать туда-сюда, верно? Может быть, просто подкараулить их? А уж если они не вернутся в ближайшее время, вернуться и использовать дневник как улику. Или приманку, — предположил второй, и эта мысль прозвучала на удивление логично: к сожалению для Телеграфиста. — Но сколько ждать? Не забывай, что мы всё ещё должны патрулировать эту территорию. Гораздо важнее сейчас искать Щита! Есть ли смысл тратить время, подкарауливая этих двоих? Конечно, они тоже представляют угрозу, но... Сейчас как-то... Стоит ли без какого-либо плана сосредотачиваться на них? — Но мы наконец-то нашли их укрытие! Что же нам, просто оставить его? Мы могли бы отыскать другой патруль и приказать ему прийти сюда, но пока мы это делаем, они уже могут вернуться, засады не выйдет! Мы только потратим время и не поймаем двух преступников, которые давно должны быть в тюрьме! Особенно этот телеграфист, Тотенкопф... — Но ведь они всё равно не будут знать о том, что их рассекретили, верно? Мы должны продолжать работу и не можем без какой-либо подготовки застрять здесь, пытаясь устроить засаду. Мы можем уйти. А потом сюда придут уже другие патрули и также застанут их врасплох. Нужно только передать им, где именно находится укрытие. И... исследовать его получше, чтобы все знали, как лучше тут передвигаться, и у преступников не было преимущества. — Хм, а это дело... Ладно. Тогда исследуем здание и докладываем о нём как можно скорее. В итоге мы продолжим поиски Щита, а ответственные за это отдельное задание справятся здесь. Дневник тогда, наверное, лучше оставить. Пусть думают, что здесь никого не было и никто ничего не трогал. Потом, когда расправимся с ними, разберёмся с вещами. Сначала Телеграфист расслабился: пока полицейские выискивали бы других, он бы схватил вещи и сбежал, но теперь они вознамерились обыскать здание. Здание, в котором он находился сейчас. Он быстро понял, что патрульные направляются именно в его сторону, и при этом он совсем не успевал сбежать. Прятаться же здесь было почти негде. Сердце заколотилось в груди ещё сильнее, и Телеграфист прислонил к нему руку. Он попытался ускользнуть: так тихо, как только мог. Он сглупил, стоял и слушал слишком долго, хотя давно мог сбежать, пока полицейские обсуждают свои бессмысленные планы! Телеграфист не смел и выглянуть, ведь тогда он бы выдал себя в одно мгновение. Он лишь отступал: тихо, тихо, тихо... Боясь издаваемых им же шорохов — а таковые, к сожалению для него, имелись. «Эй, вы ничего не слышали? — вдруг вопросил один из полицейских. — Прямо оттуда, из темноты! Быстро, проверяем, это может быть наш шанс!» — скомандовал он, и Телеграфист почти пропищал от страха, но вовремя сдержался, чтобы не раскрывать себя. Он устремился к лестнице: к единственному для него выходу на данный момент. Затем же — обернулся на всякий случай, чтобы убедиться, что за ним не следуют. Здесь-то он и ошибся. Он замер в испуге, вдруг увидев напротив себя тех самых троих почти идентичных друг другу полицейских. Как и замерли они, заметив перед собой его: одного из опаснейших преступников Зонтопии, с которым они почему-то до последнего не ожидали вот так столкнуться, внезапно, без подготовки, без плана. Он нервно усмехнулся дрожащим голосом. Похоже, стычки было не избежать. Жак ходил кругами по комнате в ожидании. Полдрон не мог вечно катать его на плечах, и в итоге они успокоились. Вернее, успокоился только Полдрон, после чего вернулся на диван подумать про Щита ещё немного и по возможности наконец-то придумать что-нибудь дельное. Однако вид глубоко встревоженного Жака не мог не отвлекать его. Тот серьёзно запереживал, и у него были причины: Телеграфист не появлялся подозрительно долго. За всё то время, что они ждали, он уж точно мог добраться до укрытия, прихватить вещи и вернуться обратно. Неужели что-то произошло? Полдрон не волновался столь же сильно, но также признавал, что катастрофу, как смерть Телеграфиста, Жак не перенесёт. Он приложил руки к лицу. Причин тревожиться не было, не так ли? Нет... В какие-то моменты Телеграфисту везло, но у него бы точно не получилось ускользать от проблем целую вечность. Щит теперь ненавидел его, пусть и вполне справедливо. А уж про полицию Полдрон вовсе молчал... Телеграфист бы не смог драться с физически сильными патрульными. Ловкий, но также низкий и худой — он бы не справился с несколькими. Даже более истощённого Щита он не «одолел» и нанёс только одно, пусть и очень серьёзное, повреждение. А если бы соперников было уже два? Три? Четыре? Вместе они бы без проблем схватили его и бросили обратно в тюрьму. Полдрон не мог назвать Телеграфиста своим другом спустя столь короткое время их знакомства, но был бы в бешенстве, произойди с ним подобное. К тому же, Жак бы воспринял это крайне болезненно и упрашивал вызволить его, прямо как Хундсгугеля, только ещё активнее и настойчивее. В этом Полдрон не ошибался. Жак уже готовился убежать из его дома прямо к укрытию, чтобы отыскать Телеграфиста там. На окраине. Или в закоулках. Возможно, он всё-таки заблудился! Свернул не туда и вышел в пустынные районы Зонтопии совсем в другом месте, незнакомом ему. Или всё же полиция схватила... Самое страшное только осталось позади, Жак отбросил идею с тюрьмой и расслабился с Телеграфистом и Полдроном в доме последнего. Было бы ужасно несправедливо после всего этого лишиться человека, которого он искренне считал своим братом. И Жак ждал, ждал, каждую секунду надеялся, что в дверь постучат, они с Полдроном подбегут к ней, откроют и обнаружат на пороге Телеграфиста с его привычной наглой самодовольной ухмылкой. — Ух-х-х, я не могу, я так нервничаю... — Жак подал голос. — Может быть, пойдём его искать? Его долго нет, он правда мог бы прийти уже! Наверное, что-то случилось! — Успокойся, ждём до вечера и потом бежим искать. Всё нормально будет, не начинай ныть раньше времени, — резковато успокаивал его Полдрон, не зная, что ещё сказать. — Он хитрый, в случае чего найдёт выход из ситуации. Вы вместе вон из тюрьмы выбрались! Он один вывернул руку Щиту... — он вздохнул. — В общем, не беспомощный, от одного удара не помрёт. — Ну... Да. Но, может, он там заблудился, или там полиция, и вообще. Вдруг его посадят в тюрьму? Прямо после того, как он мне не дал туда попасть! Что мы будем делать? Телеграфист хороший, нельзя вот так просто посадить его назад, оставить одного. Ну то есть... Может, он не совсем хороший. Вредный и даже способен на убийство, но... Эх, ты понимаешь, наверное! И вообще, мы с ним правда как братья. Я не могу не переживать... — вздохнул Жак. — Знаешь, ты вырос, — заметил Полдрон, и тот сразу же начал осматривать себя, пытаясь понять, стал ли он выше. — Да нет, я не про этот рост, я про... моральный или что-то вроде. Ты такой, более рассудительный, умный. Ну, помнишь, как меня бесило, что когда Пикадиль пригласил тебя в программу как третью сторону, ты ничего толкового не говорил? А сейчас ты прям рассуждаешь, даже неожиданно от тебя, не знаю. Я сам-то особо не привык к такому, а ты прям... как взрослый. Пикадиль бы оценил, ха-ха-ха, — пошутил он, явно упоминая Пикадиля не всерьёз. — Хах... Ну, если я теперь такой умный, может, я даже смогу убедить его не быть каким-то эгоистичным и вообще плохим! — предположил Жак. — Интересно всё-таки, как он там сейчас... Придумывает эту программу или нет? — Да ну его. Думай о нём столько же, сколько он думает о тебе — нисколько. Ему уже дела нет ни до кого, кроме себя, он только выпендривается, говоря о том, как в его программе всё для всех честно. Я же сказал. Даже Телеграфист с его-то характером не так бесит, как Пикадиль. Телеграфист, Телеграфист... — Полдрон прошёлся по дому и выглянул в разные небольшие окна, надеясь увидеть его силуэт хоть с одной стороны. Ничего. — Пока отсутствует. Но он вернётся. Это я могу обещать. — Ну да, наверное... — Жак приобнял себя. — Л-ладно, можем ещё поговорить про Пикадиля, наверное. Ну или нет, раз ты сказал о нём не думать. Мне просто правда интересно, как же у него дела... Жак представил Пикадиля в кабинете, за столом, где всё было аккуратно разложено по своим местам. Он исписывал листы записями с рассуждениями, а потом откладывал карандаш и репетировал — перед зеркалом, большим изысканным зеркалом — речи, которые рассказал бы всей Зонтопии. О том, как каждый волен выбирать, во что ему верить. О том, что Алебард не может указывать всем. О том, что Щит тоже не прав в своих радикальных высказываниях. Ну или, как сказал бы Полдрон, возможно, Пикадиль просто потребовал бы от жителей отказаться от веры в Зонтика, какой бы она ни была, и во всём слушаться его, ведь он уверен, что знает, что для всех будет лучше. Жак немного скучал по нему. И продолжал фантазировать, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Но Жак ошибался. Пикадиль не занимался программой сейчас. Он не собирался понапрасну покидать дом, пока снаружи бродили полицейские. К счастью, еды у него ещё хватало, и идти в их сопровождении к ближайшему прилавку с овощами или фруктами не приходилось. Пикадиль спокойно читал книгу, расслабляясь в кресле после того, как к нему заглянул грязный сектант Щит и он проделал долгую уборку, чтобы в доме не осталось и следа присутствия такого создания. К счастью, он справился. Больше ничто не тревожило его. Почти... Только воспоминания о подозрительных пятнах краски на одежде Щита не давали покоя. Разумеется, расследовать это дело Пикадиль никак не мог. Даже если бы он доказал вину Щита, что дальше? Сдал бы его полицейским? Глупость, он бы ни за что не позволил вот так легко раскрыть себя перед патрульными. И всё же... Пикадиля беспокоила сама мысль, что Щит в погоне за подтверждениями своих теорий убивал невинных жителей. Наверное, этого стоило ожидать с самого начала. Пикадиль никогда не рассматривал сумасшедших сектантов как невинных людей. Но, наверное, в глубине души даже он отказывался верить, что Щит способен на безжалостное убийство невинной девушки, как Мантия. Или кого-либо другого, кто совсем не хотел вмешиваться в управление Зонтопией. Хотелось бы Пикадилю выяснить, что произошло... Может быть, для этого ему стоило немного смягчиться по отношению к Щиту? Или хотя бы притвориться, что он смягчился, чтобы затем ненавязчиво, аккуратно задать парочку вопросов и заставить Щита признаться, хочет он того или нет. Что за этим последует? Ничего. У Пикадиля просто появится очередная возможность осудить ужасного человека. Для него Щит представлял интерес исключительно как грубая сила, способная выгнать оставшуюся часть верхушки из замка. Он сделает грязную работу, а потом, когда окажется, что никакого Зонтика нет, отдаст власть Пикадилю, а сам уйдёт доживать свою жалкую жизнь в темноте. Зонтопия же начнёт развиваться, религия перестанет давить на уставших от неё людей, а сектанты сгинут, осознав, что их цель была бессмысленна и они только причиняли вред окружающим. Но всё же... Если Щит уже не страшился убивать невинных, мог ли Пикадиль хоть сколько-то доверять ему? Он задумал это в надежде на то, что лидер секты сохранил хотя бы часть адекватности, но что, если он ошибся? Что бы сделал Щит в итоге, узнав в своём нынешнем состоянии, что никакого Зонтика нет? А его, разумеется, не было... Он сказал, что власть ему не нужна, но он мог и лгать... Пикадиль потёр переносицу. Он сам это предложил. Сам решил использовать Щита для достижения своей цели. Нелогично с его стороны было бы так резко менять точку зрения и идти против человека, вероятно, способного разгромить охрану замка и прочих недоброжелателей. Пикадиль мог только ждать. Но эти пятна краски на одежде Щита, вместе с загадочным исчезновением художницы Мантии они не давали покоя. Было бы глупо предполагать, что эти вещи никак не связаны. Неужели Щит держал невинную девушку в заложниках? И либо сейчас она оставалась в его убежище, запуганная и несчастная, либо всё-таки... Пикадилю бы очень не хотелось подвергать себя опасности. Но также он переживал за благополучие других. Если Щит сошёл с ума окончательно, было бы справедливее избавиться от него, а всю работу, даже самую грязную, выполнить самому. Но Пикадиль постарался не думать об этом слишком много. Пока что... Но, к сожалению, даже попытки отвлечься на мысли о Пикадиле не помогали Жаку. Ведь Телеграфист не возвращался. Он тревожился всё больше и уже не находил себе места, расхаживал туда-сюда по комнате, не в силах смирно усидеть на месте. Полдрон наблюдал за ним одновременно раздражённо, устало и... понимающе. Он относился к Телеграфисту и близко не так хорошо, как Жак, но знал, каково это — волноваться за дорогих тебе людей, понимая, что в любой момент их может схватить полиция. Будучи Искателем Правды, он полностью осознал ужас этой ситуации. Даже если на то, чтобы хватать Телеграфиста, у полиции были более объективные причины, чем на арест невинных людей, желающих донести до народа истину... Полдрон попытался что-то сказать, но тут заговорил сам Жак. — Полдрон, я... Я не могу! Мне страшно! Время всё идёт, идёт, а его нет! Наверняка что-то случилось! П-полиция схватила! Или... Или... — путался в словах он. — Да хватит ныть! — поднимаясь с дивана, прикрикнул Полдрон и потряс Жака, чтобы привести его в чувство. — Успокаивайся. Даже если мы сейчас пойдём его искать, ты своим криком привлечёшь внимание кучи полицейских. — Я... Я п-пытаюсь! Но мне страшно за него! — продолжал плакать тот. — Пока ты плачешь, ты только оттягиваешь поиски! Прекращай! — отчитывал его Полдрон. Он не хотел срываться на Жака, но от волнения за него же едва контролировал себя. — Я... — Жак глубоко задышал. — Х-хорошо, я готов. Пойдём, пока не поздно! — он схватил Полдрона за руку обеими своими и потянул в сторону выхода. Тот не сопротивлялся, иначе у Жака даже не вышло бы сдвинуть его с места. — Если пойдём по проверенному пути, по которому пошёл сам Телеграфист, т-точно наткнёмся на него! Полдрон кивнул. Они направились к окраине по уже известной им дороге...

***

— Ты... — практически прохрипел один из полицейских, стоя напротив Телеграфиста. — Ты! А ну не двигайся и сдавайся немедленно! — Хах... И не подумаю! Идите вон! — выпалил тот, практически прижимаясь к стене, но смотря вдаль, в сторону комнаты, где валялся дневник. — Ищите сектанта Щита или вроде того, это же для вас важнейшее задание. Ну же. Со мной у вас ничего не получится, — заверял он патрульных, начиная отходить, в то время как они принялись наступать, медленно, чтобы не заставить его резко ускориться и убежать. — Тебе же сказали: не двигайся! — другой полицейский взял тяжёлую дубинку, готовый ударить Телеграфиста в случае большего сопротивления. — Где Жак, твой сообщник? Говори, пока не повалился на пол обессиленный, даём тебе шанс. — Хе-хе-хе-хе, вы всерьёз думаете, что я просто возьму и сдамся перед вами, кучка придурков? Обойдётесь! — высмеял их он, но сразу посерьёзнел. Он должен был забрать дневник и убежать, да только не мог проскользнуть в ту комнату: полиция заблокировала путь. Выбора не оставалось. Он устремился к лестнице, чтобы добраться до крыши, а уж оттуда спуститься вниз по улице, вернуться в комнату обходным путём и сделать дело. Как и ожидалось, все трое патрульных ринулись за ним, стараясь нагнать и схватить. К сожалению для Телеграфиста, у них это отлично получалось: несколько раз их руки чуть не ухватили его за волосы, и ему пришлось буквально прыгать вперёд, чтобы оторваться. Тело немного дрожало: и бегать, и прыгать прямо по лестнице было жутко неудобно и даже опасно. Если бы Телеграфист свалился вниз со слишком большой высоты, он бы в лучшем случае переломал себе несколько костей, а в худшем — умер на месте. Возможно, он зря всё это затеял, и было бы гораздо проще смириться со скорым исчезновением дневника. Но Телеграфист не желал терять то, с чем совсем недавно воссоединился, с вещью, через которую он делился излишне сентиментальными переживаниями, чтобы не вываливать их людям. Он обернулся. Вместо трёх полицейских он вдруг обнаружил только двоих. Очевидно, никто из них не успел упасть, а это значило только одно: ему готовили ловушку! Хитрый и крайне очевидный ход одновременно: окружить с двух сторон. Двое продолжат гнаться позади, а один сделает круг и будет поджидать Телеграфиста на крыше, чтобы он не отделался так легко. Он мог либо сражаться, либо проскользнуть под чужими ногами... Но физической силы против полицейского у него по-прежнему не хватало, а рост — всё-таки не такой низкий, как у Жака — мог и подвести. Останься у Телеграфиста выбор, он бы что-нибудь придумал, чтобы схитрить, но пока ему приходилось только бежать, заранее зная, что наверху его уже поджидают. Резко рука грубо схватила его прямо за хвостик, заставив Телеграфиста вскрикнуть. Рука полицейского потянула его прямо к ним, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы воспротивиться. «Не смей вырываться!» — злобно прикрикнул схвативший его патрульный и почти ухватил второй рукой, игнорируя его попытки извиваться и изворачиваться на месте, но Телеграфист резко дёрнулся вперёд, придерживая свои волосы, из-за чего резинка вдруг осталась в руке полицейского, а сам Телеграфист с уже распущенными волосами продолжил бежать. Он почти добрался до крыши, осталось совсем немного, и уж там он придумает, как ускользнуть от одного неприятеля! Вот только ещё двое продолжали преследовать его, даже после этой провальной попытки поймать... Оказавшись на крыше, Телеграфист почти сразу столкнулся с полицейским. Тот замахнулся дубинкой, но он в последний момент устремился к полу и, вместо того, чтобы пытаться проскочить под ногами патрульного, ударил его по ним, отвлекая таким образом. Его силы по-прежнему было мало, чтобы всерьёз навредить одному из людей Министра Защиты, но тому пришлось отойти, как только он почувствовал дискомфорт. В это же время Телеграфист поднялся и побежал к уличной лестнице, устремляясь обратно вниз. Ещё чуть-чуть, и он перехитрит всех этих полицейских, осуществит план и удалится. А в лучшем случае ещё и вернёт резинку для волос, которые, будучи распущенными, теперь несколько мешали ему. Телеграфист старался игнорировать это. За последнее время ему не раз приходилось оставаться с такой причёской. Пришла пора попривыкнуть. — Улизнул? — в то же время спрашивал один из поднявшихся на крышу полицейских. — Быстро, ты беги за ним, а мы обратно. С засадой из двоих справиться будет труднее, он так легко не проскочит, — торопливо и тихо ответил тот, которого Телеграфист одурачил, и, не объясняя ничего больше, направился вниз по лестнице внутри здания вместе с ещё одним патрульным. Третий же отправился вслед за Телеграфистом. «Почти, уже почти, осталось немного, ну же», — напоминал он самому себе, стараясь как можно скорее спуститься и при этом не упасть. Но теперь уже один полицейский продолжал бежать за ним. Телеграфист оборачивался, однако лишь на короткие мгновения, а потом опять сосредотачивался на дороге, чтобы по случайности не повалиться вниз. Так и было, пока его не схватили снова: полицейский резко вырвался вперёд, крепко сжал его руку, чтобы он не убежал ещё дальше, после чего ударил о стену в попытке ослабить. Телеграфист в последний момент постарался упереться в неё, чтобы не пострадать слишком сильно, но всё равно ударился головой, а его ноги задрожали после неожиданного столкновения со стеной. Воспользовавшись моментом, полицейский несколько раз ударил тело Телеграфиста дубинкой: пока что не слишком сильно. — Ай! Агх!.. — недовольно вскрикивал он. — Ты-ы-ы!.. Не трогай! — Тихо! — патрульный ухватил его. — Идёшь со мной. С нами. К тюрьме. — И не подумаю! — выпалил Телеграфист и принялся вырываться. Тогда полицейский покрепче взялся за подвеску на его шее и потянул за неё, пытаясь, похоже, задушить его. — Гх!.. Э-эй!.. Придушить решил или что? Хочешь в тюрьму мой труп кинуть? А ну отвали! Отойди, придурок! Ты!.. Телеграфист принялся в панике толкаться, попутно получая теперь уже более интенсивные удары дубинкой. Если он выживет в этой стычке, его тело точно покроется многочисленными синяками — вот что он подумал. Украдкой он посмотрел вниз. Если бы полицейский упал с той высоты, на которой они находились сейчас, он бы наверняка выжил. Но также он бы серьёзно пострадал, а у Телеграфиста появился бы шанс покончить с делом. Он стал отталкивать патрульного ещё более настойчиво, чем раньше, в то же время стараясь уклониться от ударов дубинкой и не задохнуться из-за того, как тот тянул за подвеску на его шее. Телеграфист тяжело дышал и жадно хватал воздух. А полицейский будто бы радовался, когда видел его мучения. Но и сам Телеграфист не собирался показывать себя «размазнёй». Он справится... — Ну всё, не шевелись! — полицейский приготовился нанести особенно жёсткий удар. — Ш-шевельнусь, шевельнусь! — съязвил Телеграфист и толкнул его ещё раз. И тогда!.. Он повалился вниз, но удерживал Телеграфиста настолько крепко, что тот последовал за ним, громко крича. Подвеска сорвалась с его шеи, и в падении полицейский отпустил её, из-за чего она упала на землю ещё раньше, чем он сам и Телеграфист. Затем там оказался патрульный. Телеграфист ударился уже об него. Тот попытался схватить дубинку, но сильно ослабевшее после падения тело совершенно не слушалось. Телеграфист воспользовался этим, немедленно слез с полицейского, схватил дубинку сам и ударил его несколько раз. Добивать его до смерти было слишком долго, поэтому пришлось дожидаться, пока из-за боли он потеряет сознание. К счастью для Телеграфиста, вскоре это и произошло. Он отдышался. Всё тело жутко болело и дрожало. Но он почти закончил. Не поднимая с земли подвеску, он отправился обратно внутрь здания. — Т-так... — пробормотал он, как только оказался там. Конечно же, ещё пара полицейских поджидала его. — С одним уже расправился, с вами тоже смогу, если понадобится, так что бегите. Бойтесь! Вы же знаете, что я опаснейший преступник, хе-хе-хе... Патрульные проигнорировали его насмешки и тут же попытались окружить, но Телеграфист побежал в сторону, за дневником, который сразу ухватил. Получилось! Самое дорогое он всё-таки спас. Осталось только убраться отсюда, оторваться от полиции и не возвращаться сюда больше. С этой мыслью Телеграфист побежал к выходу, не пытаясь вернуться ни за своей подвеской, ни за резинкой для волос. Патрульные времени терять не стали и, не успевая полноценно окружить его, отправились вслед за ним, уже достаточно истощённым, чтобы не бежать слишком долго. Совсем скоро он выдохнется, упадёт на землю, и вот тогда всё будет кончено. У него не останется выбора, кроме как вернуться в тюрьму и выдать всё про Жака, мелкого наглого воришку. Но он бежал, жадно вдыхая воздух, прижимая дневник к своей груди. Бежал... пока вдруг не осознал: а куда именно? Нет, он вовсе не заблудился и следовал верному маршруту. Но в этом и крылась проблема. Неужели он собирался собственноручно привести патрульных к дому Полдрона, рассекретить их с Жаком новое убежище, поставить под угрозу человека, который позволил им, скрывающимся от полиции преступникам, вот так свободно жить у него? Думая об этом, Телеграфист перестал следить за дорогой. На улице начало темнеть, и он совсем не разглядел камешек под ногами, об который и споткнулся, после чего вновь упал на землю и задышал ещё более тяжело. Тело не переставало болеть почти до мучений. Следы от дубинки в особенности давали о себе знать. Телеграфист попытался подняться, но вдруг чужая нога прижала его к земле. Патрульные догнали его. — В этот раз никуда не денешься. С одним справился, а против двух побитый уже не выстоишь, — патрульный ударил его дубинкой прямо по голове, и тот вскрикнул, но сознание не потерял. Только глаза заслезились от пульсирующей боли. — А это отдай нам. Пригодится, — сильные руки патрульного стали отбирать у Телеграфиста дневник. — Н-нет! — тот всеми силами старался удержать его. — Вы идиоты, строите из себя таких умных и правильных, а на самом деле работаете на Штехцойга, который также участвовал в этом злом-злом заговоре! В-вы не смеете... Агх! — пока один полицейский отбирал дневник, второй снова ударил его. — У-у-ух-х-х... В-вы не смеете притворяться хорошими, вы не лучше. Не лучше меня! Я-то знаю. — Он изменился! Мы изменились. Но ты, наглый, эгоистичный, как ребёнок... Ты не меняешься! — прикрикнул патрульный. — О да. И не собираюсь! — из последних сил Телеграфист потянул на себя дневник. — А ну хватит! — рывком полицейский попытался вырвать его, но в итоге... Небольшая книжка просто разорвалась на две половины самым худшим образом: поперёк. Часть осталась у патрульного и часть — у Телеграфиста. — Э-эй!.. — его голос дрогнул. — Хе-хе-хе-хе... Э-это... Полицейский отбросил теперь уже бесполезный кусок бумаги на землю и выбил такой же из рук Телеграфиста. Осталось только ударить его хорошенько, чтобы он даже не думал о побеге — потому что думать у него и не получится. Затем они проверят своего товарища и окажут ему помощь, а уж потом... Преступник вернётся в темницу, очнётся там и поймёт, как жестоко ошибся, когда решил сбежать вместе с Жаком. Патрульные кивнули друг другу и принялись ударять Телеграфиста раз за разом, будто бы намеревались не обезвредить его, а убить на месте. Однако они уже давно поняли, каким изворотливым он может быть. Заставить его потерять сознание означало не позволить ему пользоваться ловкостью. Удивляло лишь то, что он, маленький и худой, продолжал держаться, несмотря на все удары. Полдрон и Жак стремились к укрытию, стараясь держаться ближе к разбросанным по всей окраине зданиям. Пока первый сосредоточенно осматривался, стараясь не думать о том, что что-то серьёзное действительно случилось, второй продолжал паниковать и тяжело дышать. Как оказалось, не зря... Оба резко остановились, заметив вдалеке силуэты, которые очевидно принадлежали патрульным. А в следующий миг они заслышали и крики и поняли, кого именно двое полицейских бьют и кто настойчиво пытается избежать ударов из последних сил. Жак чуть не выбежал вперёд, чтобы остановить это, но Полдрон мгновенно оттолкнул его назад, а затем ухватил и затаился за стеной одного из ближайших зданий, чтобы патрульные не заметили ещё и их. — Т-ты что!.. Куда... Мы должны спасти Телеграфиста! Почему ты спрятался? — испуганно заговорил Жак со слезами на глазах, и Полдрону буквально пришлось заткнуть его рот рукой, чтобы своим криком он не привлёк полицию. — Дай мне подумать хотя бы пару секунд. Я не могу подойти в лоб и вырубить их, они запомнят меня, и тогда мне, как и вам, тоже придётся скрываться, потому что в доме я уже не спрячусь. А вот схитрить здесь непросто, видишь же, что здания далеко друг от друга, вот так легко аккуратно сзади из переулка не подкрадёшься, — шёпотом объяснял он. — Но... — Жак попытался связать слова, но тут очередной крик Телеграфиста отвлёк его. Затем он заметил, как дрожат его ноги, и опёрся рукой на стену, чтобы не упасть. — П-пожалуйста, придумай что-нибудь, скорее, он же долго не продержится, и... И... — Р-р-р... Ты... Точно уверен, что мы должны в это ввязываться? Не говорю, что я не могу, но... — Т-ты что, сомневаешься?! — ужаснулся Жак ещё до того, как Полдрон закончил говорить. — Да ты что! А как же... Что же... — Да подожди ты, — Полдрон попытался сосредоточиться на мысли, которую здорово сбивало происходящее неподалёку. — Я просто имею в виду, что Телеграфист, что бы там ни было, явно не первый человек, ради которого мне бы хотелось опять рискнуть свободой. Или жизнью. Будь это Щит или ты, я бы... — К-как ты можешь так говорить!.. И вообще, вы... Вы же уже подружились! — напомнил Жак, игнорируя, что с момента их знакомства прошло мало времени для появления крепкой дружбы. — А ты... Т-ты жестокий! — он забил маленькими ручками прямо по груди Полдрона. — Сначала дружишь, а п-потом... Полдрон стиснул зубы. Он совсем не горел желанием ввязываться в перепалку с полицией ради такого. Но вид паникующего Жака не давал ему расслабиться. Как и крики Телеграфиста. Как и ругань полицейских, уставших от его попыток изворачиваться даже сейчас. Да, если бы он умер, Жак бы не перенёс... Как в своё время смерть не перенёс Щит. Именно гибель его близкого друга Баклера однажды радикально изменила его. А потом погибали и другие Искатели. Полдрон видел, каким несчастным и отчаявшимся Щит порой возвращался с миссий: один, несмотря на то, что уходил в компании. Чёрные папахи ловили его союзников, и он не успевал их спасти. И, сколько бы Полдрон ни дорожил Щитом, такой же судьбы он бы никому не пожелал. Он вздохнул и забрался в полуразрушенное здание через окно, ухватив и Жака. — Ч-что... — Не лезь. Пока я не скажу, просто не лезь, — с этими словами Полдрон торопливо осмотрел землю, чтобы найти подходящий плотный и достаточно тяжёлый камень. К счастью, в развалинах их хватало. Полдрон взял один из них. — Только бы попасть в цель... Отвлекать не вздумай, — он хорошенько прицелился. — Да хватит брыкаться и думать, что тебя это спасёт! — воскликнул тем временем патрульный в ответ на очередную попытку Телеграфиста увернуться от удара. — Хватит. Ты, держи его крепко, чтобы не пытался извиваться, а я добиваю, — приказал он второму. Так тот и поступил, обходя Телеграфиста, наклоняясь и хватая его за руки. Сам он же больше не пытался сопротивляться: сил совсем не осталось после стольких ударов. Полицейские справились бы с ним и без решения ухватить. Он едва сохранял сознание и не удивился бы, если бы потерял его ещё до нанесения финального удара. Телеграфист зажмурился, когда патрульный замахнулся дубинкой. Ничего у него не получилось... Ни спасти свои вещи, ни даже вернуться к Жаку и Полдрону целым. Но тут вдруг... Он заслышал вскрик полицейского. В следующий миг тот выронил дубинку, схватился за голову и попятился назад. Второй поглядел на него в шоке, а затем обнаружил на земле... камень. Камень, который кто-то изо всех сил бросил из одного из зданий позади и который пролетел над головой наклонившегося патрульного, чтобы попасть в другого... — Гх-х-х... — зашипел пострадавший. Он убрал руку ото лба и обнаружил на ней кровь. — Ч-чёрт... Кто... Э-это оттуда! Наверняка этот мелкий... Прибежал спасать. Агх... — жуткая головная боль заставила его упасть на колени, но даже так он постарался дотянуться до дубинки. — Тц... — второй полицейский вынужденно отпустил Телеграфиста и обернулся, чтобы быть готовым к броску очередного камня. — Та-а-ак... Ничего. Пока ничего. Я добью его сам, и... — он почти повернулся назад, но вдруг мимо пролетел второй камень, от которого он, впрочем, уклонился. В итоге тот упал между Телеграфистом и пострадавшим полицейским. — Ага, я видел! Оттуда! Я должен... Мы должны... Я должен отправиться туда и выследить, кто это сделал. Но сначала надо добить!.. — понимая, как рискованно может быть оставлять Телеграфиста, он снова попытался нанести удар, поворачиваясь обратно к нему, но в его сторону прилетел и ещё один камень. Попал в плечо, но почти не навредил. — Гх, нет, так я не справлюсь. Если и мне попадёт в голову, то... — Узнай, что там, я остаюсь с Телеграфистом, — пострадавший полицейский наконец-то взялся за дубинку. — Тебе будет проще, тебя не так подбили. А я попробую закончить с этим, всё равно он уже никуда не денется даже от меня, — он бросил взгляд на Телеграфиста с его приоткрытыми глазами и тяжёлым дыханием. — Давай, спеши и осторожнее. Не хватало нам ещё всем тут отключиться. Уцелевший патрульный поколебался, но всё же кивнул и отправился проверять, что происходит. Он знал, что если проигнорирует подозрительную личность — или даже несколько! — затаившуюся в здании, то тоже получит камнем по голове и в итоге не сможет завершить дело. К счастью для него, у напарника ещё оставались силы на то, чтобы обезвредить Телеграфиста. Правда вот, к этому моменту он снова упустил дубинку из рук. Пришлось тянуться за ней опять, игнорируя головную боль. Хорошо, что Телеграфист ничего уже не мог сделать. Только лежал на спине, глядя на небо. Больше не извивался и не смеялся. Возможно, именно отсутствие лишних движений помогало ему до сих пор находиться в сознании. Пока что. Лишь пока что... — Так, Жак, — в то же время произнёс Полдрон, — слушай внимательно. Тут темно, он не поймёт, что это именно мы, я его вырублю. Но бросаться камнями в того, второго, потом может быть рискованно. С нашей стороны он, типа, за Телеграфистом, а преграды в виде второго полицая на случай чего больше нет, поэтому есть риск попасть по нему самому. Нам придётся обойти их так, чтобы полицай не заметил, подойти сзади, и также вырубить. Понял? Всё надо делать быстро, тот патрульный, конечно, ослабел после удара камнем по башке, но не настолько, чтобы обессиленно на землю упасть. — А-ага... — Жак отошёл и позволил Полдрону сделать всю работу. Не раненный патрульный же пробрался внутрь здания. Быстро добежал... Полдрон приготовился, в то время как Жак спрятался в тёмном углу. Полицейский щурился и крепко держал в руках дубинку. Жак рискнул и стремительно перебежал в другой угол, чем заставил его обернуться. Но всё было не просто так. Сделав это, он отвернулся от спрятавшегося в темноте Полдрона. Тот подошёл неслышно, и патрульный почуял неладное в самый последний момент, когда было уже поздно. Резко его оттолкнули к стене изо всех сил, а он даже не успел понять, кто. Дубинка выпала из рук на землю. Её-то Полдрон и взял, чтобы добить полицейского так же, как они сами пытались добить Телеграфиста. Полдрон сдерживался ещё меньше, но в то же время следил за тем, чтобы не переборщить и не убить патрульного. Не то чтобы его пугал такой исход, но наживать возможных проблем сейчас не хотелось. Пока не стало слишком поздно, они с Жаком покинули здание. Полдрону пришлось взять его на руки, чтобы он не замедлял их обоих, и всё то время, что они пытались обогнуть вновь взявшегося за дубинку раненного патрульного, они поглядывали на него, следили, чтобы он не продолжил избиение Телеграфиста. Жак вглядывался особенно часто, в отличие от сосредоточенного на дороге Полдрона. И он видел, как патрульный вновь замахивается! Начинает ударять, пусть и с меньшей силой, будучи ослабленным. Жак видел, как Телеграфист из последних сил пытается выставить обессиленные, но больше никем не схваченные руки, и как в следующий миг они валятся обратно на землю, превращая его в идеальную мишень. Жак умоляюще посмотрел на Полдрона, без слов прося ускориться. Ничего, они уже почти достигли цели. — Гх, ну вот и... В-всё. Я уже скоро... О-отключусь и... Ай... — даже слабый удар полицейского чувствовался для Телеграфиста почти мучительно. — Радуйся, это тебя ещё жалеют, — нагрубил в ответ тот. — Если бы не голова, я бы уже!.. — он почти договорил, как вдруг резко чья-то рука грубо схватила его за одежду, отдёрнула от Телеграфиста и повалила на землю. Прежде, чем патрульный успел обернуться и посмотреть, кто это сделал, его голову прижали к земле ногой. Одно он понял точно: на помощь Телеграфисту пришёл точно не маленький Жак. Но он был рядом. И смотрел, как Полдрон втаптывает полицейского в землю, ударяет по его спине и голове ногой, дожидаясь, когда же тот потеряет сознание. Жак выбежал вперёд, к Телеграфисту, а тот даже не среагировал. Нет, он не потерял сознание, но был в одном шаге от этого после очередного, неважно, насколько слабого, удара. Жак уселся на колени и осмотрел его. Бледный, перепачканный и потрёпанный после погони, без красивой подвески в виде трефы и даже без резинки для волос. Впрочем, волноваться в первую очередь стоило далеко не об аксессуарах. Жак придвинулся поближе, надеясь, что его присутствие всё же заставит Телеграфиста хотя бы повернуть голову. Хотя бы улыбнуться. Сказать хоть слово... — Э-эй, ты... К-как? Совсем плохо, да? — бормотал Жак. — А... Ж-Жак?.. Х-хех... Ну... Да. Бывало... Б-бывало и лучше... — прохрипел Телеграфист, кладя руку к груди и прислушиваясь к стуку своего сердца. — Эй! — разобравшись с полицейским, к ним подбежал Полдрон. — Ну что? Живой? — П-Полдрон, мы должны что-то сделать, очень быстро, тут ещё хуже, чем со мной было, срочно! В-врача там позвать или что-то вроде. Ну или... Эм-м-м... — Жак совсем не разбирался, как это работает. — С-стойте... — произнёс Телеграфист и покашлял. — Я... Н-не знаю, есть ли у обычных врачей информация обо мне, но... Н-но если да... И если они её передадут... А мы даже не будем знать, г-где они... Кх-х-х... Я... Если вы правда не хотите, чтобы я помер... Отведите к Министру Здоровья. — Ч-что?! — выпалил Жак. — Сдурел, что ли, полуживой? Ты же этих министров мало того что не любишь, так ещё и побаиваешься. Хочешь сказать, что обычный врач тебя рассекретит, а этот, пешка Алебарда — нет?! — поругался Полдрон. — Н-надавите на него. Он ведь... М-меня знает лично и... Агх... П-просто надавите. Заставьте. Другие-то если знают, то... Т-только как преступника. Им на эмоции не надавишь, если вдруг что... А этот... Этот... — договорить Телеграфист не успел. Сознание покинуло его. — О нет-нет-нет! — Жак прикрыл лицо руками. — Так, всё. Делаем, как он сказал. Не знаю, что за идиотизм, но если уж ему так надо... Как манипулировать, я не знаю, могу только прямо сказать, так что, если что, хитростью берёшь ты, — предупредил Полдрон Жака и взял Телеграфиста на руки. — Побежали быстрее, пока он правда не откинулся после стольких ударов. Они бросились вперёд. Жак всюду следовал за Полдроном. Сначала по окраине, а потом и по переулкам: к сожалению, улицы по-прежнему патрулировались полицией. Правило о запрете выхода из дома без их сопровождения продолжало действовать... Жак тяжело дышал, приподнимал очки и утирал слёзы, дрожал, представлял страшные картины, как Телеграфист, весь в синяках и с кровью на подбитых губах, умирает в мучениях, но вот... Они добрались. До самого министра. Того, на кого они должны были надавить, чтобы он помог Телеграфисту и не сдал его. Полдрон не представлял, как это сделать. Надавить он мог разве что с помощью физической силы, но никак не на эмоции... Они с Жаком проникли в лазарет, пока рядом не прошли патрульные. В такой поздний час внутри, в коридорах, не было никого. Жак приоткрыл дверь к самому министру, и Полдрон с Телеграфистом на руках зашёл внутрь. Министр отвлёкся от просмотра книжек на полках. — Ох, в такой поздний час... У вас что-то... — он обернулся со сдержанной улыбкой, но убрал её, увидев человека без сознания на руках у незнакомца. Прошло несколько мгновений прежде, чем по лицу и маленькому росту министр узнал пострадавшего. Он сделал шаг назад. — Не... Не может быть...