Защитить любой ценой

Щит снова разрушал мишени алебардой. После того, как он заточил клинки, она стала намного лучше. В каком-то смысле он гордился собой. И в то же время... Ничего не чувствовал. Он снова устал и бросил алебарду на землю, после чего хмыкнул. В какие-то моменты оружие будто бы казалось более живым. А в какие-то — снова обыкновенным бездушным предметом. Вот как сейчас. Ничего особенного. Всего лишь алебарда, холодная, но аккуратная, больше не затупившаяся, чистая... Щит опять вспомнил о своём всплеске агрессии. Он уничтожил то, что было дорого Мантии, воспоминания о ней... А где-то до сих пор оставалась её небольшая могила, также вырытая Щитом после того, как он... И вот теперь он был один. Он мечтал снова увидеть Мантию и знал, что это невозможно. Но оставаться в полном одиночестве было невыносимо. В самом деле, он начинал разговаривать с оружием или с генератором... Он надел плащ, положил генератор в карман и вышел на улицу, оставляя холодную алебарду внутри укрытия. Он доберётся до могилы и взглянет на неё ещё раз. Никакие патрульные его не остановят. Не заметят его в темноте. Никто не заметит, ведь точно... Щит шёл и отлично помнил дорогу к старому убежищу. Он чувствовал себя несколько странно и не мог этого объяснить. Дело было не в предстоящей «встрече» с могилой. В чём-то ещё... Казалось, будто кто-то следит за Щитом, наблюдает. Полиция? Или он окончательно сошёл с ума? Он глядел по сторонам, пытаясь завидеть патрульных. Никого, ничего. Они бы не заметили его! Благодаря почти чёрному плащу он практически сливался с уличной темнотой. И всё же, напряжение не угасало. Вечные страхи Щита преследовали его и дальше. Или полиция в самом деле бродила где-то... «Если полиция правда активна, я должен научиться управляться с алебардой как можно скорее. Я должен отправиться к замку, я должен... Я справлюсь», — раздумывал Щит, продолжая путь. В итоге он прошёл своё старое убежище: осторожно, тихо, держась от него подальше на случай, если полиция устроила там засаду — и пришёл к месту, к которому так стремился. Почти не выделяющийся крошечный «холмик». Могила. Невзрачная, маленькая. Но никем не испорченная. Никто не посмел подойти сюда, притронуться к ней, осквернить. Щит осмотрелся по сторонам. Вопреки его страхам — никого. Он присел рядом с могилой, положил генератор неподалёку от себя и глубоко вздохнул, после чего улыбнулся: криво, но искренне. — Что ж, привет, Мантия. Я всё ещё скучаю по тебе... Ответа не последовало. Щит воспринял это совершенно спокойно и вместе с тем печально. Будто бы подсознательно он надеялся, что Мантия подаст знак. Не заговорит с ним напрямую, но хотя бы оставит крошечный намёк на то, что она ещё здесь, рядом, не исчезла навсегда по воле генератора. По воле Щита, который не управился с гневом... Он приложил руку к лицу. Спустя всё это время — почему он продолжал себя оправдывать? Думать о мощи генератора, а не о своей глупости и агрессивности? Щит ведь всегда был таким... Эта озлобленность помогала ему в борьбе с Алебардом и его сообщниками, но порой Щит направлял её совсем не в то русло. Срывался. Грубил Полдрону. Атаковал Мантию. Принимал слишком спонтанные решения, о которых потом жалел. Но именно поэтому перед финальной атакой, перед штурмом замка он должен был подготовиться и просчитать как можно больше вариантов. — Знаешь, несмотря на то, что я сотворил, я всё ещё стараюсь, — тихо проговаривал Щит, чтобы точно не привлечь чужое внимание. — Стараюсь для нас. Для Зонтика. Для всех. У меня получается. Правда получается. Алебарда больше нет, он превращён в оружие. Вот только с Пасгардом и Койфом я потерпел неудачу. Я надеялся, что если изменю память Пасгарда, то в итоге Койф сдастся перед ним и позволит Пасгарду убить его. Не вышло. Но, по крайней мере, он помог мне расправиться с Алебардом. Ты... Если бы ты только знала... Знаю, в последние мгновения ты разочаровалась во мне и больше не хотела иметь со мной дело, но если бы ты увидела, чего я добился, может быть, в итоге ты бы поняла... М-может быть... — его голос дрогнул. Он коснулся могилы самыми кончиками пальцев. Земля была холодной и жестковатой. Но где-то под ней, глубоко, лежало тело Мантии. Щит не переставал скучать по ней. Он хотел поговорить с ней. Или с кем-нибудь ещё. С Полдроном. С Зонтиком. А может быть, с давно погибшим Баклером и другими союзниками, которые не дожили до этого момента? Щит вздохнул. Что бы там ни было, люди либо исчезли, либо он сам от всех отказался. Только Зонтика он теперь мог спасти, чтобы исполнить свою миссию, и уж потом... Нет, Щит не знал, что будет дальше. Наверняка Зонтик займёт законное место правителя, как только пропадут последние сообщники Алебарда, и уж в итоге... Все будут счастливы. Все, кроме погибших. Но Щит не собирался умирать. Мог ли он обрести счастье? Или было слишком поздно для него надеяться на лучшее? Он бросил взгляд на генератор и не получил ответа... Щит отодвинулся от могилы и снова поудобнее устроился на земле, приобнимая себя. Порой он опять посматривал на генератор. Представлял, как возвращает Мантию с его помощью. А потом вспоминал, как безумно и жестоко с его стороны было бы беспечно играть с чужой жизнью. Смерть есть смерть, он не мог вот так легко «отменить» её. Особенно спустя всё это время. Если уж Щиту требовалось общение, он не смел воскрешать Мантию исключительно ради этого. Пошёл бы он к Полдрону от отчаяния? Нет, не после всего. Вдруг сорвётся? Смерть ещё одного друга по его вине точно свела бы Щита с ума окончательно. Он покачал головой. Ни за что. Никакого общения с другими, никаких попыток, сколько бы ему ни хотелось поговорить с живым человеком. Пока он не защитит Зонтика от оставшихся опасностей, пока не завершит миссию, пока не распрощается с проклятым генератором — ни за что. — Я надеялся, что генератор поможет мне справиться с худшим и вернёт в мою жизнь лучшее. А в итоге... Я действительно боюсь его силы. Я должен использовать его, чтобы защититься от сообщников Алебарда, но я... боюсь. Я боюсь убивать с его помощью. Даже врагов. Я побоялся убивать Пасгарда, этого... Главного подлизу Алебарда, подлизу Койфа. Рука дрогнула, когда я попытался. Я вспомнил, что стало с тобой, и почему-то даже врагу не смог пожелать такой участи. Я стараюсь быть смелее. Я должен использовать генератор против них, а не невинных людей. Но руки начинают дрожать. Хочется сделать всё своими силами, только бы не повторять тот момент. Но даже так... Я смог превратить Алебарда в оружие. Хоть что-то у меня получилось сделать. И он поможет мне. Да-да, он поможет мне. Наконец-то достойно послужит вместо того, чтобы мучить людей... — рассуждал Щит, пристально глядя на могилу. И всё равно никто не отвечал. Разумеется, кто бы мог... Если только Щит не рассчитывал заслышать голоса в голове. Но это бы означало, что он всё-таки обезумел. Он снова вздохнул. Возможно, стоило вернуться в укрытие и продолжить тренировки, а не сидеть возле молчаливой могилы... Или просто вздремнуть там, в безопасности... Мантия бы наверняка сказала не изнурять себя и поспать, если есть возможность. Что бы она ни думала, она никогда не одобряла чрезмерное упорство Щита, из-за которого он жертвовал сном. И вновь он вымученно улыбнулся. Потом осмотрелся и убедился, что рядом по-прежнему никого не было. Схватив генератор, он поднялся с земли. Диалог едва ли вышел. Всё-таки Мантия молчала. Щит посмотрел на могилу ещё раз, а затем обернулся и ринулся обратно. Что он и знал сейчас, так это то, что он должен овладеть оружием на хотя бы немного достойном уровне. За короткое время. Ведь задерживаться смысла уже не было. Щит постоянно тянул и откладывал основное задание, но вместе с тем понимал, что так нужно, что перед главной миссией он обязан спланировать всё. Однако почти со всем было покончено. Даже Пикадиль, похоже, не намеревался вмешиваться в его дела. Щит двигался к финалу, и осталось лишь потренироваться ещё немного. Ещё немного... Сколько же? — вот о чём он невольно задумался в процессе своего возвращения в убежище. Недели — слишком долго. Пара дней — недостаточно. Тогда... Ну конечно. Он справится за несколько дней. Четырёх или пяти, если он постарается, точно будет достаточно! Щит кивнул самому себе. Несколько дней...

***

Полдрон и Жак пристально глядели на перепуганного Министра Здоровья. Первый до последнего надеялся, что Телеграфист знал, что делал, и не зря попросил их отправиться именно сюда вместо того, чтобы отыскать другого врача, который мог и не знать «опаснейшего преступника Зонтопии», а следовательно, и не выдал бы его. Второй же растерянно смотрел то на министра, то на Полдрона, то на Телеграфиста у него на руках. Только бы всё сработало, только бы всё сработало... Только бы министр не запаниковал и не выдал их, только бы Полдрон не вспылил, только бы Телеграфист не погиб прямо у него на руках, такой бледный и обессиленный! Жак был готов на всё, чтобы помочь, даже если для этого потребовалось бы действовать более жестоко, чем он привык. — Он... Вы... Кто вы такие? — всеми силами Министр Здоровья постарался звучать строго, но и Полдрон, и Жак видели ужас в его глазах. — Мы, эм... — второй попытался ответить. — Ну, кем бы мы ни были, вы должны помочь нашему другу. Сейчас! Иначе мы не побоимся сделать... что-нибудь. Будем злыми! — никакой уверенности Жак не чувствовал, а оттого произносил каждую фразу невнятно. — Этот человек... — министр глянул на Телеграфиста, а затем на Полдрона. — Человек у вас на руках... Тотен... Он не должен быть здесь, он уже давно находится в тюрьме, он... — Тотен? — переспросил Полдрон. — Так его называешь? И то, что он давно сбежал из тюрьмы, твой дружок Министр Защиты тебе не сказал? Что ж, полицаи не уследили. А теперь помоги ему, если хотя бы немного его уважаешь, давай. — А то, что вы вдруг так внезапно сказали его имя... Ну, часть... Мы потом ему не скажем. Просто помогите и не сдавайте Телеграфиста полиции. Он не делает ничего плохого. Ну, то есть делает, но у него не то чтобы есть выбор... Ну, в большинстве случаев... Эм-м... В общем, мы хотим сказать... — Я не знаю, кто вы такие и что вы задумали, но Тотенкопф — не верится, что вы всерьёз называете его Телеграфистом — должен вернуться в тюрьму. Что бы он вам ни говорил, он опасный преступник, заговорщик и... — И ты тоже заговорщик, — грубо прервал его Полдрон. — То, что тебе, в отличие от него, повезло остаться на должности, не значит, что ты лучше. Давай, не выпендривайся. Он специально попросил нас прийти к тебе, а не звать другого врача, боясь, что этот другой врач узнает его и доложит полиции, а вот ты... Видимо, рассчитывал на твою совесть. Так что не пытайся строить из себя святого. Если уж он злобный мудак, который пошёл против Зонтопии, то и ты такой же, просто пытаешься прикрываться более-менее нормальной работой и своим смазливым характером, — не дожидаясь ответа министра, Полдрон положил измученного Телеграфиста на кушетку. — Он прав! — вновь подал голос Жак. — Телеграфист — и да, мы называем его так серьёзно, потому что ему так нравится больше — участвовал в заговоре, но и вы, министры, тоже. Вы с Телеграфистом наверняка общались! Ну же. Вы правда бросите его в таком состоянии, да ещё и сдадите полиции? Какой-то вы жестокий доктор! — Он... Соглашусь, он хитро придумал. Вряд ли хоть кто-то из обычных врачей узнал бы его, но они слышали истории о нём от меня, так что в теории это возможно. И, конечно же, их ничего не связывает. Тотен знает об этом и поэтому попросил... Но вы ведь не рассчитываете, что я просто буду хранить тайну о том, что он, сбежавший преступник, был у меня, да ещё и водится с вами? Запомнить вас несложно. И если я расскажу о вас, то... — То что? — Полдрон вновь прервал министра. — Абсолютно ничего не произойдёт, ты просто засадишь его обратно в тюрьму, послужишь Алебарду, который был бы рад, если бы он в тюрьму вернулся. Думаешь, он тебе зарплату повысит за поимку преступника или что? Займись делом и молчи о нём, а то ударю, — пригрозил он. — А то как сговариваться вместе с ним, так ты с удовольствием, а как помочь бывшему сообщнику, так впадаешь в панику и строишь из себя невинного. Полдрон и Жак наблюдали за тем, как министр сжимает руки в кулаки. Очевидно, ему не хотелось этим заниматься, и гораздо проще для него было бы сдать Телеграфиста полиции, а не ввязываться в очередное странное дело. Но кое в чём Полдрон и Жак не ошибались. Раньше, до того, как Алебард приказал отправить Телеграфиста в тюрьму, его отношения с министрами были куда лучше, чем сейчас. Они разговаривали, шутили вместе, любуясь нажитыми деньгами... А потом кому-то повезло остаться на должности, а кто-то угодил в тюрьму, как главный заговорщик, которому нет места в Зонтопии. Как бы Телеграфист в итоге ни сбежал, похоже, ему серьёзно досталось... И вот он лежал на кушетке, избитый, бледный. Нуждался в помощи... И не окажи её Министр Здоровья, скорее всего он и сам оказался бы в таком же положении, ведь этот высокий парень избил бы его в одно мгновение. — Хорошо, я помогу. И не расскажу о нём полиции. Вы правы. В прошлом нас что-то да связывало, и нет смысла для меня лицемерить... — министр вспомнил осуждение однажды пришедшего к нему Пасгарда — человека, который открыто не доверял ему и так же обвинял в сговоре. — Но надеюсь, вы понимаете, во что меня втягиваете и что со мной может случиться, если хоть кто-то узнает, что я скрываю что-то про него и того, с кем он водится. Скорее всего меня обвинят в очередной попытке заговора, и уж тогда... Возможно, уже я отправлюсь в тюрьму. Или даже хуже. — Просто никому ничего не рассказывайте и будьте осторожны! Вот как мы! — улыбнулся Жак. Министр кивнул и подошёл ближе к Телеграфисту, после чего принялся осматривать его. Распущенные растрёпанные запутанные волосы, кровь на губах, синяки, слабое тяжёлое дыхание... Ему немало досталось. Даже если бы его удалось привести в чувство сейчас с помощью введённого в тело лекарства, ему бы понадобилось какое-то время на полное восстановление... В лучшем случае пара дней, а в более реалистичном сценарии — хотя бы несколько, с сопутствующим приёмом необходимых лекарств и использованием мазей, заживляющих синяки. А синяков на теле Телеграфиста было немало. Когда Министр Здоровья осторожно снял с него кофту и майку, он убедился в этом окончательно. Всюду, следы от ударов были всюду... Конечно же, тело Телеграфиста мучительно болело. «Тут потребуется обезболивающее... — пробормотал министр и отыскал среди всех лекарств подходящее. К счастью, его можно было ввести в тело уколом. Он набрал достаточно и вновь подошёл к Телеграфисту, после чего заслышал перешёптывания его странных знакомых. Это отвлекало. Раздражало. Мешало сделать дело. Министр повернулся к ним. — Не могли бы вы выйти и подождать в коридоре? Неудобно работать, когда вы перешёптываетесь и так пристально смотрите на него, — он поймал на себе недоверчивые взгляды Полдрона и Жака. — Клянусь, я ему не наврежу. Я всё-таки не садист. Наверное, уже переживаете, что вместо лекарства я введу ему в тело что-то страшное... Но нет. Я не занимаюсь такими зверствами. И я пообещал помочь ему. Если после всего этого я сделаю ему хуже, я только докажу, что я лицемер и, возможно, даже худший человек, чем он...» Полдрон и Жак переглянулись. Вряд ли Министр Здоровья держал в кабинете хоть что-то, что могло бы убить Телеграфиста, но вместе с тем его слова не слишком внушали доверие. С другой стороны, он набрал лекарство при них и уже собирался ввести, пока они сами не отвлекли его попытками переговориться. Мог ли он взять шприц с другим веществом, как только они окажутся за дверью? Нет... Полдрон и Жак слишком много параноили. Возможно. Для первого это даже было довольно неестественно. Поэтому он опомнился первым, ухватил взволнованного Жака за руку и вывел из кабинета, в последний миг обернувшись и поглядев на министра, чтобы убедиться, что он точно ничего не замышляет. Затем Полдрон закрыл дверь, отпустил Жака, прислонился к стене и скользнул по ней вниз, после чего призадумался. Ему было просто необходимо обдумать все произошедшие события. Не только он рисковал жизнью ради малознакомого человека (а Полдрон совсем не боялся идти против полиции, однако не привык делать это для спасения того, кого он не считает одним из своих близких), но ещё и давил на министра, угрожал ему, следил за ним — и всё из-за Телеграфиста. Влияние Жака странно сказалось на нём, и вместе с тем Полдрон не мог выбросить из головы его слова. То разочарование. Тот испуг Жака, когда он замешкался перед тем, как помочь Телеграфисту избавиться от полицейских, что мучили его. Верно, Полдрон не устремлялся в бой сразу же, однако... Он чувствовал некоторую вину после случившегося. Не перед Телеграфистом. Перед Жаком, перед которым он проявил себя лицемером. Но ведь и сам Телеграфист не был ангелочком, которого полицейские били незаслуженно... Жак присел рядом. Он всё ещё сильно переживал за Телеграфиста и хотел ринуться обратно в кабинет, чтобы проверить, не сотворил ли Министр Здоровья страшного, но одновременно с этим он был не против поговорить с самим Полдроном. То, что произошло перед его решением спасти Телеграфиста, было странным... Почему-то внезапный страх Полдрона перед полицией удивлял Жака. А ведь он даже не был полностью уверен в том, что Полдрон вообще испугался... Он поколебался. Сказал, что пытается подумать, несмотря на то, что у них не было на это времени. Жак так запаниковал, что отважился бить его, пусть даже это не дало никакого эффекта. Может быть, он повёл себя глупо. А может быть, глупым был именно Полдрон... Но сейчас он выглядел очень задумчивым, и Жаку пришлось набраться смелости перед тем, как отвлечь его от размышлений. — Эй, — он подал голос. — О чём думаешь? Как думаешь, всё будет нормально? Ну, с Телеграфистом... — Наверное, — пожал плечами Полдрон. — Кстати, о нём. Выходит, его Тотенкопф зовут? Я правильно произнёс? А то так звучит, что не выговорить. Тут он не наврал, ха-ха. — Ну, поэтому ему и не нравится. Вернее, это одна из причин. А ещё... Это имя вроде бы значит «мёртвая голова», и ему кажется, что это значение отстойное, будто бы говорит о том, что его должны казнить или вроде того. Поэтому он зовёт себя Телеграфистом! — То есть имя как бы предрекает смерть? Иронично, учитывая то, что больше людей умерло из-за их с министрами заговора, а он в итоге живой... — подметил Полдрон. — Эм, насчёт этого... То, что ты говорил перед спасением... Ты правда не хотел его спасать? В смысле, обычно ты не боишься полиции, а тут... Как-то помедлил, уже хотел просто бросить его, хотя его мучили... Нечестно как-то! Вы ведь друзья. Мы все трое друзья! — напомнил ему Жак. — Слушай, я... Поболтать с Телеграфистом действительно может быть интересно, особенно когда он не выпендривается, да и если он ведёт себя адекватно, я не против с ним чем-то заняться, типа как разрешить ему себя причесать. Но не так-то просто полностью простить его за то, что он устроил в прошлом. Особенно когда на людях вроде тебя это сказалось больше, чем на богатеньких, вроде Пикадиля, — вздохнул Полдрон. — А... Точно, ты ведь не из какого-то крутого района... И, э... Когда был заговор, тебе совсем не повезло? — рискнул поинтересоваться Жак. — Скажем так, голода и бедности в жизни хватало. Я пытался обратиться к Телеграфисту и думал, что он расскажет о проблеме Зонтику, но в итоге ничего не менялось. Потом всё стало приходить в норму... А потом опять испортилось, и тогда я встретил Щита, который и рассказал про Алебарда, про его заговор с министрами. Он мало упоминал Телеграфиста. Не знаю, почему. Возможно, из-за его исчезновения. Но подмечал, что Телеграфист может быть такой же пешкой Алебарда, скажем так, главным козырем, через который можно окончательно разрушить Зонтопию. Впрочем, мне от этого было не легче. Тяжело, знаешь ли, когда есть почти нечего, вокруг бедность, разруха и прочее. И если уж всё-таки замешан в этом в первую очередь Телеграфист, то его и винить. Конечно, раз уж он вроде поменялся, да и тобой дорожит, я стараюсь не относиться к нему предвзято, но опять связываться с полицией конкретно из-за него... Не знаю, — высказался Полдрон. — Пожалуйста, не вини его... В смысле, ты можешь винить! Заговор — это плохо, ты прав. Но он действительно изменился с тех пор. И, ну, злиться на него за это до сих пор, да ещё и позволять ему мучиться как-то... Нечестно, наверное. Ну, в смысле... Может быть, это кажется наказанием за его проступок, но, э, вроде как его настоящим наказанием была тюрьма. И она ему действительно не нравится, он её боится. То, что он был готов за мной туда отправится, правда очень смело с его стороны! Ой, ладно, я заболтался. В общем, я хочу сказать, что Телеграфист уже получил или вроде того... И вам было бы здорово по-настоящему подружиться. А то я, наверное, как-то поспешил с выводами, когда решил, что вы уже друзья, ха-ха, — нервно посмеялся Жак. — Мне просто так показалось после сегодняшнего, да и вчерашнего тоже. Вы веселились, Телеграфист тебя причёсывал, вы даже спали вместе на диване, хех... — Ну, чтобы мы реально стали друзьями, особенно после того, что он натворил, потребуется побольше времени, чем пара-тройка дней, — Полдрон усмехнулся. — Я попробую избавиться от предвзятости, но не знаю, как быстро это случится. Что ж, теперь ему в любом случае придётся сидеть у меня, как в общем-то и тебе, так что у нас особо не будет выбора, кроме как разговаривать друг с другом. Надеюсь, выдержим и в итоге не передерёмся. По крайней мере, пока что ничего, кроме того самого заговора, к этому не ведёт. — Фух, я рад! — с облегчением выдохнул Жак. — О, и кстати, ещё раз насчёт его имени. Ты его вот так внезапно узнал, но... Можешь не называть Телеграфиста так, если вдруг он сам не скажет имя тебе? Думаю, для него это будет неприятнее глупых прозвищ, вроде Телеги, ха-ха-ха... — Ну, если уж так... Ладно, будет Телеграфистом. Пока я не придумаю для него что-нибудь покороче, — улыбнулся Полдрон. Вдруг дверь в кабинет министра отворилась, он показался на пороге и бросил взгляд вниз, на сидящих на полу Полдрона и Жака. Он кивнул в сторону кабинета и заставил их подняться, а уж потом и зайти внутрь. Подозрительное молчание не могло не напрягать. В голову Жака сразу закрадывались мысли о том, что Министр Здоровья всё-таки прикончил Телеграфиста опасным препаратом, которым воспользовался вместо лекарства. Но он постарался отбросить эти мысли, чтобы не омрачать и без того не самую приятную ситуацию. К тому же, когда он зашёл и присмотрелся к Телеграфисту, он сразу же убедился, что тот дышит: тихо, немного неровно и вместе с тем не слишком резко. Похоже, за время разговора Жака и Полдрона введённое лекарство уже успело подействовать и облегчить его боль. «Самое главное сделано, особенно острая боль в скором времени должна пройти. Но все синяки и ушибы не пройдут так легко, нужны необходимые мази и таблетки. Я... Одолжу вам парочку, но остальное вы должны найти сами. Надеюсь, вы поступите правильно и купите всё необходимое, а не попытаетесь украсть. Очевидно, сюда вы пришли без охраны, но, пожалуйста, в следующий раз в сопровождении полиции доберитесь до ближайшей аптеки без происшествий. Вот, держите», — Министр Здоровья передал Полдрону необходимую мазь и баночку таблеток, а тот уже отдал их Жаку: всё-таки ему самому ещё предстояло донести Телеграфиста обратно до дома. Он не мог занимать руки ничем другим. Жак присмотрелся к названиям и попытался запомнить их, даже если в этом не было смысла. Они всегда могли показать нужные лекарства продавцу, чтобы он отыскал такие же. «Я сделал всё, что было в моих силах, — продолжил министр. — Теперь вам лучше уйти. Он очнётся. Скорее всего, уже утром, но... Всё должно быть в порядке. Относительно, я имею в виду. Зная его... Просто следите за тем, чтобы он не перенапрягался и ни во что не ввязывался, как, я знаю, он может поступить. Если он не хочет, чтобы всё тело болело неделями или месяцами, ему лучше расслабляться. И делать всё, как нужно. Тогда он может прийти в себя в течение нескольких дней. По крайней мере, боли пройдут совсем», — рассказал он. Полдрон молча кивнул ему, подошёл поближе к спящему Телеграфисту и взял его на руки. Тот никак не среагировал, не состроил недовольного выражения лица и, наоборот, не улыбнулся. Несмотря на введённое лекарство, он всё ещё был слишком измотан. «Пошли. Нам ещё добираться до моего дома. Надо быть аккуратнее, чтобы его ничего не задело в переулках», — отстранённо произнёс Полдрон, не желая демонстрировать искренних эмоций перед министром, и в ответ ему Жак быстро закивал. Денег, чтобы оплатить работу Министра Здоровья, у них с собой тоже не было, а оттого он почувствовал некоторую неловкость. Показалось вдруг, что они с Полдроном неблагодарные люди. Министр согласился помочь и пообещал не сдавать их полиции, ничего не говорить про Телеграфиста, а они не оставили и пары монеток. Звучало ужасно иронично, ведь совсем недавно Жак любил присваивать себе, а не отдавать. Останься он тем, старым Жаком, он бы предпочёл тихонько забрать что-нибудь из кабинета, нежели размышлять об отсутствии оплаты. Но думать об этом ему пришлось недолго. Совсем скоро они с Полдроном и до сих пор не очнувшимся Телеграфистом покинули лазарет и, убедившись, что полиции рядом до сих пор нет, проскользнули в переулок, откуда направились к нужному дому. Они не разговаривали, чтобы не шуметь. Время от времени Жак посматривал на Телеграфиста и убеждался, что тот больше не выглядит настолько же измученным, как раньше. Министр Здоровья хитрить не стал и помог честно. Оставалось лишь надеяться, что он сдержит обещание и не выдаст их Министру Защиты... Полдрон и Жак не называли своих имён, но он всегда мог описать внешность, чтобы их выследили таким образом, а потом схватили прямо в доме. После всего этого Жак догадывался, что Полдрон ещё успеет стать более осторожным и будет чаще проверять улицу на наличие полиции... Вскоре они добрались до дома. Полдрон донёс Телеграфиста до гостиной, а Жака попросил принести подушку и одеяло. Так тот и поступил, и вскоре Телеграфист мирно лежал на диване, укрытый одеялом и с подушкой под головой. Самое сложное осталось позади. Теперь им нужно было дождаться утра и убедиться, что тогда всё наладится окончательно. Или же не совсем окончательно... Полдрон попытался представить, как ему придётся добираться до аптеки в сопровождении полиции. Могли ли патрульные посчитать это подозрительным? Сразу после того, как они почти схватили Телеграфиста, предварительно избив его, кто-то отправился в аптеку, покупать лекарства, облегчающие последствия ударов. Он покачал головой. Всегда можно было постараться и оправдаться. — Что ж, с основным закончили. Можешь идти поспать на кровати. Правда, без одеяла и подушки, но... укрыться можешь покрывалом. Я уж тут, в кресле посплю, — тихо посмеялся Полдрон. — Ты уверен? Мне-то в кресле как-то попросторнее будет, чем тебе, ха-ха, — заулыбался Жак. — Иди. Поспи нормально и не переживай. Завтра он проснётся, а там уже я схожу за всяким, что надо. Вы тут посидите... Всё-таки если идти куда-то в сопровождении охраны, вас патрульные быстро узнают. Но уж в доме без меня какое-то время справитесь. Главное — не шумите сильно, — Полдрон зевнул. — Ладно, обсудим уже завтра. Давай, иди спать, отдыхай. — Ладно, наверное, ты прав. Спасибо, что готов потратить деньги на все эти штуки, о которых сказал министр... — Жак ещё раз посмотрел на Телеграфиста. — Хех, ну, хотя бы на этот раз он спит на настоящей подушке и под настоящим одеялом, а не на жёстком тюремном матраце или на земле, с мешком одежды под головой. Или не... Э-э-э... Как прошлой ночью, — он тихонько рассмеялся. Наконец-то позитивный настрой Жака возвращался. — Ну, мы тогда, конечно, заболтались, сами не заметили, как заснули, — Полдрон вспомнил своё пробуждение и последующее удивление тому, что Телеграфист спит на нём. — А-хах, ну да... — Жак умолчал о том, что Телеграфист бормотал во сне. — Ладно, я правда пойду. Но если тебе покажется, что с Телеграфистом что-то не так — сделай что-нибудь! Может, так вы в итоге вот точно-точно подружитесь, потому что будете помогать друг другу... Ох, ладно, всё, я пошёл, а то всё болтаю! Жак убежал, а Полдрон устроился в кресле. С улицы не слышалось никаких звуков, что означало, что полиция не окружала дом с целью схватить всех, кто находится внутри. Однако лёгкое напряжение всё равно не уходило. Полдрон не боялся. Что бы там ни сказал Жак о том, что он испугался полиции... Страшно ему не было. Лишь немного тревожно. Министр Здоровья не походил на хитрого человека, способного подставить и лишь притвориться понимающим, но вместе с тем Полдрон не забывал, что он, как и все, участвовал в сговоре, а следовательно, прибегал к обману. Доверять ему в полной мере было нельзя. Сколько бы на него ни давили, сколько бы ни угрожали, он мог проигнорировать и доложить о преступниках Министру Защиты. Наверное, по этой же причине Полдрон не мог полностью довериться Телеграфисту. Когда-то он устроил заговор практически ради сплошного развлечения, а теперь под давлением со стороны полиции не мог в полной мере осуществлять свою безумную деятельность и смирялся с нынешнем положением, оставаясь при этом достаточно непредсказуемым. Полдрон сосредоточился. Лично ему Телеграфист сделал больше хорошего, чем плохого. Но вот косвенно, из-за своего заговора, он успел измучить и самого Полдрона, и его близких. Мог ли он компенсировать случившееся хорошими поступками, или ими он только перекрывал прошлую вину? Из раза в раз возвращаться в прошлое и припоминать Телеграфисту о случившемся смысла не было. Как и не было возможности исправить то время. И всё же... Полдрон закрыл глаза и предпочёл не думать об этом сейчас. В последнее время он слишком много размышлял на одни и те же темы. Такой вдумчивости, наверное, позавидовал бы даже Пикадиль. Не то чтобы Полдрона всерьёз волновало его мнение, но он бы ни капли не удивился, если бы и такой зазнавшийся идиот отметил, что он изменился. Стал более... аналитичным, как бы он это назвал? Нет, другое слово. Задумчивым? Может быть. Внимательным к деталям? Да, возможно... Но он так и не пришёл к толковому выводу насчёт всего происходящего, а вместо этого задремал, устроившись в кресле так удобно, как только было возможно. Его обувь валялась в стороне, а одежда осталась на нём. Так же и с Телеграфистом. Полдрон не стал снимать с него хоть что-то. И вот им предстояло ждать полного восстановления Телеграфиста после стычки с полицией. Как и сказал министр: ему должно было стать лучше через несколько дней...

***

Упавший с лестницы во время погони патрульный открыл глаза и осмотрелся: товарищей поблизости не было. Телеграфиста тоже. А вот на улице стемнело. Чувствовалось неладное... Он побродил по окрестностям вблизи, но ни на кого не наткнулся. Полицейский не знал, в какую сторону могли отправиться остальные в попытках поймать преступника. Впрочем, ему повезло: когда он вернулся к укрытию Телеграфиста, он заслышал шаги. Второй патрульный, измотанный и одновременно с этим очень недовольный, приблизился к нему, одним своим видом ясно дав понять, что попытка поймать Телеграфиста не увенчалась успехом. Что-то определённо пошло не так. Либо он сбежал, каким-то чудом дав отпор полиции, либо ему помогли. Да только кто? Низкий парень Жак, который бы ни за что не справился с охраной? — Что произошло? Где Телеграфист? — вопросил недавно очнувшийся полицейский у товарища. — Судя по всему, сбежал. Позже объясню подробнее, сначала нужно найти третьего из нашей группы. Он должен быть в одном из зданий, я видел, куда он отправлялся, давай, — скомандовал второй. Задавать лишние вопросы сейчас было бессмысленно. Мало что понимающий патрульный устремился за другим. Очевидно, они провалили миссию и пострадали. Все без исключения. Что-то здесь не складывалось... Один Телеграфист не справился бы даже с двумя полицейскими. Ему помогли! Совершенно точно помогли. И, если уж низкий и слабый Жак не мог этого сделать, так как совсем не выделялся ни физической силой, ни острым умом, чтобы перехитрить всех в такой ситуации, Телеграфист нашёл себе ещё одного дружка. А то и нескольких. И вот уже они подоспели, чтобы выручить сообщника по преступным делам из беды. Кто бы это мог быть? Представлял ли он ещё большую опасность, чем Телеграфист и Жак? Осмелились бы они становиться союзниками самого Щита — нынешнего опаснейшего преступника во всей Зонтопии? Они добрались до заброшенного здания, из которого в голову одного из них не так давно попал камень. Сюда и направился третий полицейский, чтобы разведать обстановку и выяснить, кто запрятался внутри, чтобы так нелепо, но на удивление действенно атаковать их. Похоже, в итоге он не вернулся, чтобы помочь остальным. Ему тоже досталось... И вот двое патрульных разыскивали его внутри, прислушиваясь, убеждаясь, что поблизости нет ни одной подозрительной личности, способной снова заставить их обоих потерять сознание. Никого. Ничего... Одна сплошная давящая тишина. Среди неё и обломков в полуразрушенном здании они и обнаружили третьего полицейского. Он всё ещё не пришёл в себя после произошедшего, но, по крайней мере, не погиб после встречи с потенциально ещё более опасным человеком, нежели Телеграфист. Полицейские тормошили его, чтобы привести в чувство, и так пока он не приоткрыл глаза. Сразу после осознания, что он очнулся, он подскочил на месте и, держась за голову, осмотрелся, чтобы убедиться, что поблизости больше нет недоброжелателей. Это одновременно радовало и огорчало. Радовало, ведь больше никто не намеревался нападать на полицейских ни с глупыми розыгрышами в виде бросания камней, ни в виде открытого применения грубой силы. И огорчало, ведь это означало, что преступников они упустили. Упустили Телеграфиста! И его сообщников, кем бы они ни были. Кто-то... Кто-то высокий поджидал в этом здании, чтобы потом заставить патрульного потерять сознание. Телеграфист и Жак совершенно точно связались с ещё одним преступником... А кем он был, оставалось загадкой. — Что тут произошло? — вопросил полицейский, в чью голову бросали камень. — Ты нашёл здесь преступников? Судя по тому, что в итоге кто-то вырубил меня, ты не справился. — Я... Я видел высокую фигуру. Большую высокую фигуру. Но видел всего секунду. Нет, меньше... Я не знаю, кто это был... Я не успел понять в темноте, а потом он толкнул меня и начал избивать, пока я не потерял сознание, — рассказал очнувшийся патрульный. — Похоже, расправившись с тобой, он пошёл ко мне. И со мной тоже справился, — другой приложил руку к голове: после попадания в неё камня она не переставала болеть. — Мы должны доложить о случившемся Штехцойгу. Или охране у замка Великого Зонтика, чтобы потом они передали всё ему. Да, это не Щит, но сообщать о беспределе Телеграфиста и его дружков тоже нужно. Другие два закивали, а уже совсем скоро все трое направились к замку Зонтика, чтобы сообщить о произошедшем охране. Штехцойг проверял их, а также периодически общался с Великим Зонтиком лично. Самым быстрым и надёжным способом донести информацию до правителя было для начала передать её охранникам замка. Они расскажут самому министру, а уж он и Зонтику. Тогда, возможно, правитель подскажет решение. Хотел ли он, чтобы полиция вообще тратила время на Телеграфиста? Или важнее всего для него было остановить Щита, предварительно подготовившись к его нападению? Но, пока патрули почти полностью посвящали себя Щиту, Телеграфист творил не меньше преступлений. Воровство, угрозы, убийства... Недаром он носил звание опаснейшего преступника. Может быть, даже сам Щит всё-таки не смог превзойти его. С этими мыслями они двигались к замку, пока наконец не достигли его. Поначалу охрана у ворот напряглась, завидев силуэты, и даже приготовила оружие, но быстро люди убедились, что бояться нечего. Перед ними предстали союзники, а не сообщники Щита или прочих опасных преступников. Вот только выглядели они неважно. Уставшие, потрёпанные, побитые... Столкнулись с кем-то — да только с кем же? Это сотворил Щит? Но ведь он наверняка убил бы всех троих, и неважно, с помощью генератора или без него! Тогда они встретили Телеграфиста и Жака? Звучало несколько более осмысленно, вот только у них бы наверняка не хватило сил на то, чтобы избить целых трёх полицейских. Все уже поняли, что Телеграфист был способен на убийство, и даже убийство полицейского, но как бы он расправился с тремя сразу? — Что произошло? Кто-то напал? Щит? Телеграфист? — строго поинтересовал охранник, стоявший у самых ворот, как только подошёл ближе. — Телеграфист, — ответил патрульный, ранее свалившийся с лестницы во время погони. — Вернее, сначала мы наткнулись на него и намеревались поймать. В попытках догнать его я упал с лестницы. С ним же, впрочем. Но так как он приземлился на меня, он пострадал меньше, а затем избил меня, пока я не потерял сознание. — Затем мы вдвоём, — полицейский, получивший в голову камнем, кивнул в сторону того, кто отправлялся в здание, — продолжили погоню за Телеграфистом. Всё шло хорошо, нам удалось нанести ему достаточно ударов, чтобы он перестал сопротивляться. Но в последний момент кто-то с огромной силой бросил мне в голову камень. Это здорово ослабило меня, но я всё ещё пытался что-то сделать, пока он отправился в здание, из которого возможные сообщники Телеграфиста пытались атаковать. Однако в итоге... я почувствовал, как получил, и вот уже я потерял сознание. — А чуть раньше я всё-таки пробрался в здание, — подметил третий. — Там было темно, и, сколько бы я ни пытался кого-нибудь найти, у меня не получалось. Но потом кто-то показался сам, встав позади меня. Я не успел рассмотреть и запомнил только высокую большую фигуру. Очевидно, это был не Жак. Но вот кто — я не знаю. Как и не знаю, когда Телеграфист успел заиметь ещё одного сообщника в своих деяниях. — Плохо дело... Если он собирает вокруг себя людей, он может быть не менее опасен, чем Щит... Хм, — охранник обернулся. — Один из нас может доложить об этом Штехцойгу, а уж он обговорит проблему с Великим Зонтиком. Возможно, вместе с правителем они придут к более толковому решению, чем мы. — Так будет лучше всего. Великий Зонтик должен знать, что происходит. Как правитель, он может урегулировать ситуацию. Или, возможно, вместе с главой полиции они смогут выяснить, кто теперь заодно с Телеграфистом, — предположил один из патрульных. — Тогда мы постараемся изо всех сил, чтобы информация как можно скорее дошла до Великого Зонтика. Но прежде всего — Штехцойг... Дело было решено, охрана у замка узнала последние новости и уже готовилась передать их тем, кому стоило узнать их в первую очередь. Министр Защиты, Великий Зонтик... Даже мнение Пасгарда, возможно, пригодилось бы. Бывшие чёрные папахи по-прежнему не казались теми, чью точку зрения стоило бы воспринимать всерьёз, но он, как в прошлом лидер вневедомственной полиции, а также человек, который успел побывать на стороне Щита, мог дать хотя бы маленькую подсказку о том, как действовать с каждым преступником. Ну или он бы просто раскричался и обвинил людей Министра Защиты в том, что они плохо работают и не могут схватить ни одного преступника, а только получают многочисленные повреждения от таких жалких созданий, как Телеграфист. И конечно же, разузнать обо всём этом предстояло Зонтику. После очередного диалога со Штехцойгом, в котором они решили придерживаться старого плана, он много размышлял. О том, есть ли смысл жертвовать людьми ради того, чтобы в процессе битвы целой осталась алебарда. Ведь действительно, мог ли Зонтик вернуть того, кого в неё превратили? Риск того, что генератор разрядится или сломается в неподходящий момент, никуда не исчезал. Да и какова была гарантия, что при обратном превращении Алебард вообще восстановится полностью? Останется тем же Алебардом, а не новым человеком, созданным с нуля, с такой же внешностью и именем, но абсолютно без единого старого воспоминания? То была странная мысль, но в голову Зонтика она пришла после очередного размышления о том, что Щит успевал сделать с Пасгардом. Щит изменил его память. Восстановить её удалось без помощи генератора, но на это ушёл целый день. Более того, возможно, Зонтику просто повезло, что воспоминания не были уничтожены окончательно. А вот Алебард... Щит превратил его в обыкновенный предмет без разума и чувств. Он ничего больше не ощущал, ничего больше не помнил, ничего больше не знал. Даже если бы оружие повредилось в процессе боя с Щитом, даже если бы оно разломилось на две половины, Алебард бы ничего не почувствовал из-за этого, потому что у Алебарда больше не было разума. Он превратился в предмет. Ценный, очень ценный, бесконечно ценный для Зонтика, но всё же предмет. Его мысли, воспоминания, знания: в отличие от Пасгарда, у него всё было стёрто начисто, ведь предмет не мог обладать всем этим. И если бы Зонтику удалось превратить его обратно в человека... ... был бы он тем самым человеком? Тем самым Алебардом, со своими воспоминаниями, с осознанием своей жизни до момента превращения? Зонтик не знал всей жизни Алебарда. Не знал даже некоторых ключевых моментов. У него получилось напомнить Пасгарду о том, через что они прошли вместе, потому что воспоминания не уничтожились насовсем, и благодаря этому в его голове восстановилось и всё остальное. А что же Алебард? Если бы он получился совершенно новым человеком, без прошлых знаний и воспоминаний, без всего своего опыта, как бы Зонтик вернул всё это? Столько времени он избегал Алебарда или вовсе ругался на него, что даже не попытался взглянуть на его жизнь, с его же точки зрения. Возможно, Пасгард помог бы в этой ситуации. Однако, если бы прошлое Алебарда было уничтожено полностью, восстановить его не смог бы никто. Об этом Зонтик думал весь оставшийся день после разговора с Штехцойгом, пока они с Пасгардом не легли спать. Пока ещё он не рассказывал о своих мыслях. Волновался. Боялся показаться лицемером или жестоким человеком. Или же попросту полным идиотом, который сам не знает, о чём вообще думает... Зонтик знал, что сейчас Пасгард бы ни за что о таком не подумал, но всё-таки переживал. К счастью, даже это не помешало ему уснуть ночью. А сам Пасгард был рядом, приобнимал его, утыкался в него, как и в первую ночь. Зонтик знал, что ему всё ещё немного страшно. Что он не привык к такому и не мог свыкнуться с осознанием, что человек, в которого он влюбился — на самом деле правитель, принимаемый почти всей страной за всемогущего бога. Но именно поэтому Зонтик хотел показывать ему настоящего себя. Не всесильного. Обычного человека, такого же, как все... Мысли Зонтика скакали от одной к другой, но при этом ему ничего не снилось. Темнота преследовала его во снах: ни приятных невероятных сюжетов, ни даже кошмаров — ничего. И только когда он просыпался, теперь он видел рядом с собой Пасгарда. Вот как и сейчас. Следующее утро наступило, Зонтик проснулся, а Пасгард в пижаме, которая так и осталась ему велика, спал рядом, спокойно дыша. В такие моменты он кардинально отличался от себя обычного, эмоционального, а порой даже сурового. Он не побоялся нагрубить Штехцойгу вчера в попытке защитить Зонтика от его осуждения, и это несмотря на то, что он больше не обладал прежним статусом и властью. Пасгард был упрям и своенравен... Зонтику это в нём нравилось. Как и нравилась его некоторая мягкость, что проявлялась в моменты, подобные этому. Зонтик покачал головой. Что-то подсказывало ему, что у него ещё хватает важных дел. На этот раз он не стал будить Пасгарда: тот мог мирно спать дальше, не заставляя себя вместе с Зонтиком снова подолгу выслушивать охрану или Штехцойга, который ему очевидно не нравился. Правителю Зонтопии стоило справляться с делами самостоятельно, брать на себя ответственность, и он действительно старался это делать. Зонтик переоделся в свой обычный наряд, оставил Пасгарду короткую записку о том, чем занят, и вышел в коридор, чтобы спуститься к выходу и узнать у охраны последние новости, если они, конечно, имелись. Завтрак же он решил отложить на потом. Когда он разузнает всё, можно будет позаботиться о перекусе. Он вздохнул. Наверняка Алебард действовал так же: всегда ставил работу на первое место. И вот Зонтик тихо выглянул из замка, стараясь не привлекать к себе внимание на тот случай, если возле ворот по какой-то причине окажется кто-то, кроме охраны. Но никого не было. За исключением... Штехцойга. Переговаривался с несколькими полицейскими, но слишком тихо, чтобы даже Зонтик мог их расслышать. Он вышел на улицу, чем привлёк внимание и Министра Защиты, и охранников. Всё-таки именно он и был нужен им сейчас, когда они получили новую информацию касательно Телеграфиста, его помыслов и его сообщников. Штехцойг прошёл мимо охраны и подошёл ближе к удивлённому Зонтику, который никак не ожидал увидеть его здесь так скоро, так рано. Он лишь надеялся, что за ночь не успела произойти очередная катастрофа. — Здравствуйте, Великий Зонтик. Позволите поговорить с вами внутри замка? — попросил Штехцойг. — Что-то случилось? Вы... видели Щита? Или, эм, может быть, ещё что-то? — несмотря на намерение сосредоточиться на деле, Зонтик всё ещё испытывал трудности, говоря с такими важными людьми напрямую — То, что я скажу, связано не с Щитом. Но нам стало известно кое-что новое про Телеграфиста. Сейчас он далеко не самая сильная угроза для страны, однако я считаю необходимым обсудить его действия. Всё, что он успел вытворить, — строго заявил Штехцойг. — О нет, боюсь представить, что могло произойти... Эм... К-конечно, заходите. Даже если это не Щит, обсудить всё равно нужно, — Зонтик провёл его в замок. И вот снова они отправлялись к нужной комнате вдвоём: к той, где они могли поговорить. Зонтик был бы не против видеть рядом и Пасгарда. Тот бы точно подсказал, что делать в сложной ситуации. Однако Зонтик предпочёл оставить его поспать ещё немного. Вместе с Штехцойгом же они дошли до подходящей комнаты, где уже переговаривались и раньше, и сели за стол друг напротив друга. Зонтик глубоко вздохнул и приготовился выслушивать всё. Пусть Телеграфист и не казался ему самой главной угрозой, что-то подсказывало ему, что он недооценивал в прошлом опаснейшего преступника в Зонтопии, которого сам же согласился посадить в тюрьму в своё время. И не стоило забывать о том, что он наверняка продолжал жестоко манипулировать наивным Жаком... — Вчерашним вечером трое моих людей столкнулись с Телеграфистом. Если быть точнее, они набрели на его укрытие, но поначалу не обнаружили там ни его, ни сбежавшего с ним Жака. Однако они заметили Телеграфиста внутри чуть позже: судя по всему, он пытался обдурить их и забрать что-то из укрытия, но потерпел неудачу. Благодаря изворотливости ему удалось справиться с одним из полицейских, и вместе они повалились на землю. Телеграфист перенёс это легче из-за падения на другого человека и того, что он куда легче. Впрочем, в итоге оставшиеся двое догнали его, судя по их рассказам. Сколько бы он ни пытался сопротивляться и уклоняться, они всё равно попадали по нему дубинками в попытках задержать и усмирить. Но когда они почти завершили дело, со стороны в одного из них прилетел довольно тяжёлый камень, навредив голове. Уцелевший был вынужден проверить, что происходит, но из здания уже не вернулся. А потом вдруг сознание из-за чужого удара потерял и тот, кто остался рядом с Телеграфистом. Когда они очнулись, его уже не было. Судя по всему, ему помогли сбежать оттуда. И... Вы понимаете, что это значит? — твёрдо вопросил Штехцойг после своего рассказа. — Эм, если честно, не очень... В смысле, я понимаю, что ваши люди пострадали и это плохо! Вы... Имеете в виду это? — распереживался Зонтик, догадываясь, что не в полной мере уловил суть вопроса. — Не только это. Подумайте хорошенько. Кто прежде всего сообщник Телеграфиста, который помогает ему в преступных делах? Это Жак. Но способен ли такой коротышка расправиться с полицией с помощью физической силы? Разумеется, нет. Для него это попросту невозможно. Но двух из трёх патрульных заставили потерять сознание за счёт применения грубой силы. А это значит... — ... это значит, что теперь с Телеграфистом кто-то ещё! О нет... Этот человек может быть действительно опасен... Особенно если это сам Щит! — Зонтик почти ударился в панику, но вовремя глубоко вздохнул. — Нет. Нет, это не может быть Щит. Предполагаю, что Телеграфист ещё мог бы заинтересоваться им, потому что, как я уверен, тоже ненавидит Алебарда, но Жак бы точно не согласился становиться сектантом вместе с ним. Они бы не сотрудничали. Более того, я даже не уверен, что Щит в нынешнем состоянии согласился бы на союз с кем-то другим. Но даже если бы да... Жак бы отказался. А он ведь... Он ведь не умер, да? Ну, учитывая тот случай у тюрьмы, где он точно был... — он снова принялся волноваться за Жака, зная при этом, что после появления их с Телеграфистом на территории тюрьмы погиб один из охранников. — Сомневаюсь, что он мёртв. Но сильнее всего огорчает, что теперь на стороне Телеграфиста есть кто-то, кто обладает достаточной силой, чтобы расправиться с полицейскими. Один из них подметил, что фигура человека была большой и высокой, но он не разглядел никаких деталей. Ни цвета волос, ни цвета глаз, ни одежды... Я не могу предположить, что это за человек. Возможно, Телеграфист и Жак наткнулись на другого скрывающегося преступника на окраине. Это одно из основных мест в Зонтопии, где подобные люди прячутся, — Штехцойг призадумался. — Это тревожит. Н-но... Главное, чтобы это не был Щит. Что же касается Телеграфиста... Ох, извините, так сложно рассуждать, когда знаешь, что с ним находится тот, кого ты называл другом. Я одновременно переживаю, что Жак пострадает из-за него, и понимаю, что он тоже виноват... во всяком. Несправедливо его оправдывать, я знаю, но так... Тяжело просто обвинять, — выдавил из себя Зонтик. — Помните, что из-за таких, как он, страдают или вовсе умирают мои люди. Я не хочу рисковать ими и дальше. Может быть, у вас есть идеи, что делать с Телеграфистом, с Жаком, с их новым сообщником? Вы предполагаете для них какое-то наказание? Казнь, как предложил бы Алебард? — говоря об этом, Штехцойг вспомнил казни невинных полицейских. Он не одобрял этот метод, однако в некоторых случаях такое было необходимо. — К-казнь... Я не знаю. Это слишком жестокий метод. Но... Да, я считаю, что Телеграфисту следовало бы вернуться в тюрьму. Я... теперь понимаю, что некоторым действительно нужно такое наказание. А что касается Жака... Н-наверное, и ему тоже в тюрьму... Но, возможно, на меньший срок? А ещё один человек... Сложно судить, когда не знаешь его! — забеспокоился Зонтик. Оба замолчали на некоторое время. Штехцойг переживал за своих людей, на которых безжалостно нападали как хитрые, так и физически сильные преступники. А Зонтик переживал за друга, которого был вынужден вернуть в тюрьму, если только тот попадётся полиции. Он боялся. Боялся каждого развития событий. Телеграфиста, Жака и третьего человека поймают — все отправятся в тюрьму, даже его друг, которого он сам же освободил, как и многих других после бунта. Не поймают — они продолжат вытворять жестокие вещи, бить и убивать людей, воровать... Всё ещё не укладывалось в голове Зонтика, что Жак стал применять к людям насилие. Полицейские никогда не говорили напрямую, что именно он кого-то ударил, но жестокий Телеграфист мог научить его чему угодно. Вдруг оба заслышали негромкие шаги и обернулись в сторону выхода. Там они и обнаружили Пасгарда. Зонтик скромно улыбнулся. Не хотелось так сразу заставлять его нервничать из-за присутствия в замке Министра Защиты. К счастью для них обоих, Пасгард не стал раздражаться или злиться. Ненадолго он состроил недовольное выражение лица, но быстро оно сменилось на более нейтральное. Пасгард всё понимал. Зонтику, как правителю, нужно было поговорить с главой полиции. Люди Штехцойга всегда могли засечь Щита! Откладывать диалоги о нём было бы очень неправильно в сложившейся ситуации. Пасгард подошёл поближе к Зонтику и, заметив его волнение, положил руку ему на плечо в попытках успокоить. Штехцойг в это время ненадолго отвёл взгляд, однако быстро вернул свою твёрдость и сосредоточился на разговоре. — Как я понял, у тебя важная информация? Про Щита, надеюсь? — с лёгким пренебрежением поинтересовался Пасгард. — Он рассказал про Телеграфиста. Не совсем то, но тоже важно... Похоже, с ним и Жаком теперь ещё третий человек, кто-то высокий и достаточно сильный, чтобы расправляться с патрульными. Мы думаем, как быть и что делать с Телеграфистом и остальными, когда их всё-таки поймают. А это... тяжело. Ну, знаешь, Жак был моим другом, и... — Зонтик опустил взгляд. — Я знаю, что это непросто, но помни, что дружба не оправдывает преступлений, которые он совершил. Все грабежи, соучастие в жестоких деяниях Телеграфиста... Такое нельзя простить из-за того, что однажды вы подружились. Иногда нужно проявлять строгость. Или даже жёсткость, — Пасгард постарался объяснить это как можно более мягко, чтобы Зонтик не подумал, что его осуждают. — Как ни странно, я согласен с Пасгардом, — подал голос Штехцойг. — Дружба не оправдывает преступлений этого человека. — Да, это... Э-это правда, — признал Зонтик. — Пожалуйста, Великий Зонтик, задумайтесь о том, что делать с ними. Патрули сосредоточены в первую очередь на Щите, они могут что-то упускать, но вы должны позаботиться о том, чтобы эти преступники были пойманы. И также снова попрошу вас поразмыслить о том, как охрана должна относиться к оружию в руках Щита, когда он нападёт. Вы готовы взять на себя столько обязанностей в ближайшее время? Не думаю, что его осталось так уж много, но это необходимо, — предупредил Штехцойг. — Я... Постараюсь всё сделать! — воскликнул Зонтик. — Правда постараюсь. Уверен... Эм... Уверен, что в течение нескольких дней я поразмыслю и насчёт Щита с алебардой, и насчёт Телеграфиста, Жака и этого загадочного третьего человека. Всё обязательно сделаю! — пообещал он. — Я помогу. Уж в том, как вести себя с преступниками, неплохо разбираюсь, — усмехнулся Пасгард. — Хм, как я вижу, основная часть диалога у вас уже прошла без меня... Расскажешь потом подробнее, что было? — обратился он к Зонтику. Тот кивнул. И снова вместе с Пасгардом они проводили Штехцойга до выхода из замка. К дилемме Зонтика из-за алебарды в руках Щита добавилась ещё одна. Как быть с теперь уже троицей преступников. Судьба Телеграфиста была наиболее очевидна. Жестокий, манипулятивный и гадкий человек, он бы отправился в тюрьму, несмотря на всю предвзятость Зонтика к этому месту. Незнакомец, кем бы он ни был, за нападения на патрульных, тоже понёс бы наказание. Но Жак, Жак!.. Зонтик чувствовал себя полнейшим лицемером, представляя, как отдаёт полиции приказ бросить ранее освобождённого друга за решётку. Он устроил бунт в тюрьме, он убедил новых друзей, что их лишили свободы несправедливо, он однажды накричал на Алебарда в том числе из-за того, что он согласился вернуть Жака в тюрьму. И вот теперь... Похоже, Пикадиль и Полдрон были правы, называя его лицемерным человеком. Сначала он желал для всех свободы, не задумываясь о последствиях, а когда узнавал, что друзья не такие идеальные люди, как ему показалось поначалу, либо начинал трусить, либо соглашался, что их место — в холодной и жуткой тюрьме. Неудивительно, что Пикадиль разочаровался в нём, а Полдрон и вовсе не побоялся бы ударить. Зонтик скучал по друзьям. Или же скорее по времени, когда они дружили, каким бы коротким оно ни было. Они общались, ценили друг друга, давали друг другу советы, пытались все вместе разобраться с некоторыми делами... А потом все разошлись. В итоге из всех, кого Зонтик только знал, остался с ним лишь Пасгард. Он не жаловался. Он любил Пасгарда. Но иметь рядом и любимого человека, и друзей было бы ещё лучше, чем только любимого... — Зонтик? — словно прознав о его мыслях, Пасгард позвал его. — О, да, я слушаю! Извини, я просто задумался. Ну, надо много чего сделать, много о чём подумать... И Телеграфист с Жаком и ещё кем-то, и вот Алебард в руках Щита... — пробормотал Зонтик. — Что ж, если есть мысли — не бойся высказать. Я попробую что-нибудь подсказать. И про Алебарда, и про преступников, — ответил Пасгард, стараясь ободрить его. — О, и ещё... Ты уже завтракал? Я увидел твою записку и сразу отправился к нужной комнате, так что... предполагаю, что ты сразу взялся за дело. Я прав? — Ну... Да. Думаешь, это плохо? — занервничал Зонтик. — Не то чтобы. Я одобряю упорство. Но... Не истерзай себя. Давай, пойдём на кухню вместе. Может, что-нибудь приготовим и приободримся. В процессе также можешь рассказать обо всех своих идеях, — предложил Пасгард. — Согласен? Я думаю, так будет лучше всего. — Да... Да, я согласен. Я просто вечно боюсь помедлить, всех подвести. Боюсь, что буду заниматься всякой ненужной ерундой, а не тем, чего от меня ожидают. Я начинаю медленно открываться подданным, Министр Защиты и полиция уже знает, кто я, и при этом я будто бы... Всё такой же несобранный глупый правитель, который надеется, что за меня всё сделают другие, — высказался Зонтик, отводя взгляд. — Ты стал ответственнее и работаешь куда больше, чем раньше. Я-то помню, чем ты занимался раньше: всё ходил и ходил по Зонтопии, почти бесцельно, а потом отправлялся на прогулки со мной, зная, что тебе ещё искать генератор. Не подумай, что я осуждаю. Те моменты для меня очень ценны. Я просто хочу сказать, что сейчас ты думаешь прежде всего не об этом, а о том, чтобы защитить других. Поверь, со стороны это заметно, — подбодрил его Пасгард, и тот наконец улыбнулся. — Вот, так лучше. Пойдём, перекусим. Всё-таки до атаки Щита время точно ещё есть. Думаю, в течение нескольких дней он разберётся со всем, что ему нужно, и пойдёт сюда. А мы в течение нескольких дней продумаем план, — он повёл Зонтика в сторону кухни. — Да, верно... — Зонтик глубоко вздохнул. — В течение нескольких дней...