Длиннее жизни

Любила ли я Ричарда? Вы знаете, Арно, мне кажется, это не вполне удачная формулировка. К Ричарду невозможно было относиться без симпатии, без любви, он был очень славный, очень чуткий и добрый мальчик. Когда на приёме у моего мужа эр Штанцлер подвёл его ко мне и представил нас друг другу, я внутренне ахнула: одно лицо с Эгмонтом — и тоже следователь, и ему тоже приходится день за днём сталкиваться с грязью и болью… Мне очень хотелось как-то помочь Ричарду, ободрить его, поэтому я виделась с ним. Обычно мы ездили за город, куда-нибудь в парк или в лес, где мы могли бы поговорить без помехи, подышать вольным воздухом. В Олларии я чувствовала себя в клетке, чем дальше, тем сильнее, а рядом с Ричардом я могла вновь побыть прежней Катари, беззаботной, радостной… Никакого романа между нами, конечно, быть не могло. Увы, я теперь понимаю: Ричард мог обмануться, принимая мою нежность к нему — такую я могла бы испытывать к младшему брату — за нечто большее. Но, поверьте, Арно, я не желала этого. Когда Ричард признался мне в своих чувствах, мне стало страшно. Я не спала ночь, пытаясь понять, как достучаться до него, как объяснить, что, даже если бы между нами и возникло нечто — оно обречено. Он, совсем юный, упрямый, принципиальный — и я, жена премьер-министра, которой приходится мириться со столькими подлостями и несправедливостями, улыбаться, угождать, ложиться в постель Ворона, чтобы мой муж не потерял власть и жизнь… О, Ворона я ненавидела отчаянно — и не могла не желать его. Я была не в силах разобраться, что со мной происходит, почему меня так влечёт к этому страшному, жестокому человеку. Мне хотелось, чтобы он никогда ко мне не приближался — и чтобы никогда не смел меня покинуть. Я поклялась себе, что однажды, когда от меня не будут зависеть жизни моих близких, я добьюсь развода с Фердинандом — и Рокэ женится на мне. Я знала, что у таких, как он, нет семьи — но Алва всегда преступали любые законы, писаные и неписаные. Он любил меня. Потому и пытался насмехаться надо мной, отталкивал, а потом за мной приезжали его кэналлийцы, забирали меня у охраны на глазах и привозили к нему, и он наслаждался моим телом, злясь, что не может подчинить себе душу. И я наслаждалась тем, что он делал со мной, я не могла иначе. Быть может, иногда, в сердцах, я желала, чтобы он не вернулся с какой-нибудь очередной разборки, куда он отправлялся угрожать и убивать. Но у меня рука бы не поднялась причинить ему зло. И неужели вы думаете, что я могу быть как-то причастна к тому, что Ричард вколол Рокэ этот яд? Вокруг этой истории слишком много домыслов и откровенной лжи. А правда проста: поработав в правоохранительных органах, столкнувшись с их изнанкой, Ричард понял, что никогда не сможет победить Алву законными методами, не сумеет добиться справедливости — так, как он её понимал. Он хотел отомстить Рокэ за своего отца любой ценой, потому и попытался отравить его. Как бы мне ни было жаль Ричарда — он сам навлёк на себя беду. Вы знаете, Арно, сейчас, когда я чувствую себя свободной, сильной, когда мне принадлежит и телеканал, и газета, когда я перестала быть тенью своего мужа — я вспоминаю иногда те страшные дни и ночи, когда мне казалось, будто меня несёт бурная река и вот-вот низвергнет вниз со скал. И я тоскую о том, что было у меня тогда, с Вороном — и, кажется, всё бы отдала, чтобы его вернуть. Одно меня утешает: если бы он только мог — он вернулся бы ко мне.