Длиннее жизни

Скажу я так, чадо: всеблагой и всемилостивый Создатель наш в неизреченной щедрости Своей даровал нам жизнь с тем, чтобы мы употребили её на добрые дела, а из какого источника берутся средства для оных дел — сие уже не столь значимо. Возьмись я перечислять список грехов Рокэ Алвы, мне пришлось бы продолжать до рассвета и горло моё пересохло бы… к слову, плесни-ка мне ещё вина, оно у тебя славное… так вот, я осмелюсь сказать, что сей грешник сделал для благословенной олларианской церкви больше, чем большинство тех, кто мнит себя праведниками, вместе взятых. Ты, может, видел витраж в монастыре святой Октавии? Рокэ Алва не только жертвовал на реставрацию монастыря — эскиз витража нарисован его рукой. И, поверь, самые жестокие сердца умягчались при виде этой светлой жены, столько горячих молитв и покаянных слов слышала она… а когда я рассказывал об этом Рокэ, он усмехался и говорил, что в Талиге нынче не отличишь блудницу от святой, а священника от бандита. Что ж, я и впрямь грешен, и, если бы не Рокэ, быть может, до сих пор искупал бы свои грехи в Багерлее. Как сказано у святого Бенедикта: «Уста его — плеть жалящая, но длань его не оскудеет вовеки». Ведомо ли тебе, что сие значит, чадо? Человек может ругать тебя последними словами, но всегда протянет тебе руку помощи. И вот однажды приехал я к Рокэ, чтобы поговорить кое о каких церковных делах, принять исповедь тех его приближённых — увы, немногочисленных — кто веровал в Создателя всего сущего, и заодно, разумеется, насладиться бокалом превосходного вина… а налей-ка мне ещё, чадо, вино у тебя лишь ненамного уступает кэналлийскому. Так вот, я поднялся к нему, мы провели за неспешной беседой немногим более получаса — и тут у Рокэ телефон зазвонил. Рокэ трубку взял, послушал, что ему скажут, усмехнулся эдак и говорит: «Поднимайся, Хуан». А Хуан, скажу я вам, один из самых отъявленных его головорезов, даже мне при нём как-то неспокойно было, хотя с людьми, облечёнными духовным саном, он всегда разговаривал отменно вежливо. Заходит, значит, этот Хуан, да не один — мальчишку какого-то вталкивает в футболке и джинсах. Мальчишке больше двадцати не дашь, белый весь, едва на ногах держится, во всю щёку синяк и на подбородке кровь засохла. Но стоит твёрдо, подбородок вздёрнул и Алве в лицо смотрит. Алва его рукой поманил эдак — ближе, мол. А рука-то вся в перстнях, прости Создатель, будто кардинальская. Мне так и почудилось: сейчас мальчишка на колени бухнется и перстни эти будет целовать, жизнь свою вымаливая. Но нет, он так и стоял — Хуан его к креслу толкнул, он от боли скривился, но молчал. А Рокэ в кресле повернулся, на меня поглядывает весело. С таким весельем, помнится, он смотрел, как особняк Феншо бензином поливали — а хозяина особняка было слышно даже сквозь кляп, через окно. — Представляю вам, святой отец, Ричарда Окделла, следователя городской прокуратуры. Удивительно целеустремлённый юноша — и азартный вдобавок. И пальцами до его подбородка дотрагивается — тот вздрогнул весь, отдёрнуться пытался. Куда там, держали крепко. — Молодец, Хуан, иди. И вы ступайте, отче, завтра утром мы всё обсудим. Эта ночь принадлежит господину Окделлу — не хочу лишать его ни минуты моего внимания. И вот тут у меня под ложечкой засосало так, как было, наверное, только на той сходке на берегу Расанны, под пулями барсов. Я бы дорого дал, чтобы как-то помочь юноше, но я ушёл, и я знаю, что грешен этим перед Создателем. Слыхал ли ты, чадо, про синий взгляд Смерти? Когда смотрят так, уносишь ноги и молишься, чтобы этот взгляд никогда не был направлен на тебя самого…