Ты и я

Джисон просыпается с такой головной болью, будто ему череп раскалывают на части. Он стонет, пытаясь таким образом избавиться от боли, толку нет. Однако рядом с ним есть что-то очень тёплое и очень утешительное, что-то, к чему он слепо жмётся и чувствует, как его сжимают в ответ именно так, как ему больше всего нравится. Он снова стонет и зарывается головой в ближайший укромный уголок этой штуковины. Немного знакомый запах наполняет его нос, успокаивая жжение после каждого удара молотка в голове. Это тело, осознает он несколько смутных минут спустя. Тёплое, обнажённое тело прижимается к нему так тесно, что между ними не остаётся места. Он чувствует член у своего бедра. Слышит мягкое сопение и дыхание. Он сосредотачивается на равномерном подъёме и опускании груди и позволяет этому отвлечь себя от битвы в своей голове, позволяет этому вести его к покою и забвению. Конечности ноют, а в комнате пахнет алкоголем и сексом, но в этом также есть и глубокое удовлетворение. Как будто остального мира не существует. Только Джисон и этот человек в их маленькой кроватке. Только Джисон и– Феликс. В мгновение ока воспоминания о том, что произошло прошлой ночью, вырываются сквозь похмелье на передний план его сознания. Джисон и Феликс сидят на траве. Идут в гостевой дом и исследуют комнаты, пока Джисон надевал свой самый помпезный образ, как будто он рекламщик по продажам, Феликс хихикал над шоу. Делясь вином в спальне, они разрушили последнюю из своих защит, в кои-то веки по-настоящему наслаждаясь обществом друг друга. Он вспоминает, как поцелуи прошлись по его груди. Руки в волосах друг друга, на боках друг друга, обвивают тела друг друга. Цеплялись друг за друга так крепко, что готовы были оставить синяки. Вспоминает безумно счастливые улыбки, которыми они обменялись потом, свернувшись калачиком на кровати, которая не принадлежала ни одному из них, и обмениваясь нежными поцелуями, пока не заснули. Ой. Ой. Так это случилось. Это было нечто особенное. Как бы странно это ни было, Джисон не может сказать, что он разочарован этим. Лежать здесь, в объятиях Феликса, так же хорошо, как и то, что он помнит о прошлой ночи. Как будто это был настоящий поворотный момент в их отношениях. Внезапно всё приобретает гораздо больше смысла. Он чувствует, как Феликс медленно начинает просыпаться, в то время как утро продолжает проникать в комнату через окна. Джисон слышит, как меняется его дыхание, чувствует, как он шевелится на его груди. Его руки сжимаются вокруг талии Джисона, и он целует его в макушку. Затем внезапно он напрягается и вырывается. — Чёрт, — Джисон слышит, как Феликс ахает. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ошеломлённый замешательством, Джисон заставляет себя открыть глаза, несмотря на боль в голове, кричащую ему оставаться на месте. Он приподнимается на слабых локтях, чтобы взглянуть на Феликса, наблюдая, как тот яростно бормочет себе под нос, спешно собирая свою одежду по всей комнате. Джисон понимает, что он собирается уйти. Логичнее всего было бы притвориться спящим и позволить ему сделать это. К сожалению, логика — это не та черта, которой обладает единственная клеточка мозга Джисона. — Ликс? — говорит он тихим со сна голосом. Феликс застывает на середине натягивания джинсов. Он медленно оглядывается через плечо, напряжённый от дискомфорта. — Джисон. — Я... Он даже не знает, что сказать. Феликс уходит. Он уходит. Прошлой ночью они спали вместе, осыпали друг друга обожанием и поцелуями, как будто они какая-то грёбаная пара, обнимались после секса, разговаривали после секса и заснули в объятиях друг друга — а теперь он уходит. Это не должно казаться чем-то особенным, но это так. Дерьмо. — Всё в порядке? — спрашивает Джисон, хотя и знает, что это не так. На лице Феликса мелькает чувство вины. Он сглатывает. — Мне нужно идти. Чан будет искать меня. — Оу. Быстро моргая, Феликс натягивает остальную одежду, спеша уйти. Но Джисон не хочет, чтобы он уходил. Он хочет, чтобы он остался и лёг с ним, обвился вокруг его тела и сморщил нос от отвращения, когда осознает, какие они грязные. Хочет, чтобы он поцеловал каждую щёку Джисона, а затем надутые губы, чтобы их утреннее дыхание стало чем-то незначительным. — Разве мы не должны хотя бы поговорить об этом? — беспомощно спрашивает он. — Здесь не о чем говорить. — Чушь собачья, — огрызается Джисон. Он садится как следует, одеяло спадает с его плеч и падает ему на колени. Под ним он обнажён и уязвим и болезненно осознаёт это. — Мы спали вместе, Феликс. Это не какой-то пустяк. — Это вечеринка, — говорит Феликс, отказываясь смотреть в его сторону. Он возится с пуговицами на своей рубашке, которые то и дело выскальзывают из пальцев, когда он пытается протолкнуть их в нужные отверстия. Его лицо становится всё бледнее и бледнее, почти зелёным от паники. — Мы были пьяные. Куча людей совершают тупые ошибки, когда они пьяные. Джисон вздрагивает. — Ошибки? Феликс снова замирает. Его плечи поднимаются чуть ли не до ушей, ресницы дрожат, когда он смотрит вниз на ковёр. — Мне нужно идти, — снова шепчет он. Он резко поворачивается на пятках, чтобы уйти, половина его рубашки всё ещё расстёгнута, а затем он внезапно сгибается с ужасным рвотным звуком. Джисон в панике вскакивает. У него как раз достаточно времени, чтобы добраться до Феликса, его голова кружится и раскалывается от боли, одна рука заботливо касается его спины– А потом Феликс падает на колени и блюёт на дорогой кремовый ковёр в гостевом доме Большого Корейца Мэтью. Вот как всё происходит: Феликс явно выпил слишком много на вечеринке, и на следующий день его дико штормит, о чём свидетельствует то, как содержимое его желудка оказывается у их ног, поэтому Джисон успокаивает его, а затем ведёт в ванную. Там есть чистящие средства, поэтому он оставляет Феликса у туалета, а затем возвращается, чтобы убрать беспорядок в спальне, молясь, чтобы на нём не осталось пятен. Один быстрый звонок Минхо немного позже, и Джисон знает, как успешно почистить этот несчастный ковёр. Феликс присоединяется к нему, чтобы помочь, когда его ноги уже не так шатаются. В другой ситуации Джисон прогнал бы его, чтобы он немного отдохнул, но у него всё ещё кружится голова, и зрение не совсем в норме из-за его дурацкой мигрени, а запах отбеливателя не помогает ни тому, ни другому, поэтому он этого не делает. Он не может быть уверен, что не потеряет сознание. Они вдвоём убирают беспорядок, который наделал Феликс, в тишине. Когда они заканчивают, Феликс робко бормочет извинения и благодарит за помощь. А затем уходит. И Джисон не останавливает его. Не звонит ему, хотя слова вертятся на кончике языка. Не хватает его за руку и не просит остаться. Не делает ничего, кроме как смотрит на его удаляющуюся фигуру и проглатывает дебильный комок в горле, потому что по какой-то причине он начал влюбляться в кого-то, кого едва знает, меньше чем за две недели. После этого он собирает свою собственную одежду и натягивает её. Цепочка Феликса каким-то образом запуталась в его штанах; Джисон озадаченно изучает её, прежде чем смутно припоминает, как прошлой ночью стягивал её через голову Феликса, а затем вслепую бросил куда-то в сторону. Он кладёт её в карман, и горечь поднимается по пищеводу, как изжога. Надо будет не забыть вернуть Феликсу позже. К счастью, ему удается покинуть территорию незамеченным. Только когда он достаёт свой телефон, чтобы заказать Uber, он видит уведомления, которыми Чонин завалил его с начала прошлой ночи. Джисон смахивает их. Он разберётся с этим позже. На данный момент он просто хочет вернуться в свой гостиничный номер, принять душ, а затем рухнуть в постель с "Ходячим замком". Так, как он должен был сделать прошлой ночью. Голова просто раскалывается. Они не идут в студию на следующий день после вечеринки Большого Корейца Мэтью, так как все они страдают от похмелья, но когда наступает следующий день, они втроем возвращаются туда, готовые к последнему этапу своего сотрудничества. До конца визита Джисона в Австралию осталось всего пару дней, так что у них не так много времени, чтобы всё это сделать. Послезавтра утром он сядет на самолет в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с Чанбином для тура. Эта мысль давит на Джисона сильнее, чем он ожидал. Прошло не так уж много времени, но он несколько привязался к Сиднею. Привязался к людям, которых он здесь встретил. Ему будет грустно расставаться с Чаном, ему искренне нравилось работать с ним в студии и создавать вместе так много песен, большинство из которых никогда не увидят свет. Но потом он вспоминает о полном фиаско того, что с Феликсом всё осталось неразрешенным. Джисон знает, что странная привязанность, которую он испытывает к нему, просто и есть такая — странная — но в нём всё ещё есть что-то, что скорбит по потерянному шансу того, что могло бы быть. Особенно, когда Феликс не приходит в студию впервые с тех пор, как Джисон приехал сюда. Чонин спрашивает об этом как можно менее небрежным тоном, бросая при этом быстрый взгляд в сторону Джисона. Джисон игнорирует это. Когда Чан объясняет, что это потому, что Феликс работает сверхурочно, его внутренности сжимаются от смирения. Он знает, что лучше не верить оправданиям Феликса. Это не сверхурочная работа мешает ему прийти в студию. Это Джисон. Осознание этого подобно удару по зубам. Он бы хотел, чтобы они не видели друг друга на той вечеринке. По крайней мере, тогда Джисон не был бы в таком положении, не чувствовал бы себя таким потерянным и беспомощным из-за всего, что происходит. Он не понимает, почему эта ситуация так сильно влияет на него. Не знает, почему решил так привязаться к какому-то парню из Сиднея и позволить этим сбивающим с толку чувствам швырять его, как мячик для пинг-понга. Может быть, это и хорошо, что он уезжает через пару дней. Расстояние пойдёт ему на пользу и, наконец, вырвет его из этого места, в которое запихнули. Тем временем он отодвигает все мысли о Феликсе на задний план. В ту ночь, когда он возвращается в свой гостиничный номер, всё, что его волнует — это просмотр документальных фильмов о животных на YouTube, пока у него не начинают болеть глаза. Когда он в следующий раз приходит в сознание, солнце уже стоит высоко в небе, и это последний день Джисона в Австралии. При мысли об этом сердце тяжелеет и давит на внутренности, как пресс-папье. Даже Чану, кажется, грустно из-за того, что их время вместе закончилось. Они всё ещё доделывают песни, но это лёгкая работа, от которой легко отвлечься. Как только они понимают, что больше ничего нельзя сделать, они заканчивают на сегодня и вместо этого отправляются на прогулку, бродя по улицам Сиднея, пока не находят кафе, в котором можно посидеть. Как всегда верный себе, Джисон заказывает американо со льдом и кусочек черничного чизкейка, а затем с жадностью набрасывается на то и другое. — О, чизкейк, — тихо говорит Чан. — Знаешь, это комфортная еда Феликса. Джисон делает паузу в середине пережёвывания. Конечно, это так. Теперь он будет думать о Феликсе каждый раз, когда будет есть чизкейк, по крайней мере, в течение следующего месяца. Однако он этого не говорит и просто промокает рот салфеткой. — О, серьёзно? Я не знал. — Ага, — говорит Чан, причмокивая губами при этом слове. — Лично я предпочитаю вкусное тесто для печенья, но кому что, я полагаю. — Чизкейк намного вкуснее теста для печенья! — недоверчиво говорит Джисон. Чан поднимает брови. — Для тебя может и так. — Для всех, вообще-то! Сначала чизкейк, потом фисташковое мороженое, потом всё остальное. Любой, кто считает иначе, должен пересмотреть свою жизнь. Он начинает смеяться. — Я правда не думаю, что это так важно. Но, эй, ты только что сказал "фисташковое мороженое"? — когда Джисон кивает, он снова поднимает брови. — Ликс тоже его любит. Вау, как так может совпадать? И снова Джисон замирает. На этот раз он чувствует, как румянец приливает к его щекам, особенно когда Чан смотрит на него. Слава богу, Чонин не здесь, чтобы снова начать дразнить, Джисон не думает, что смог бы справиться с этим, если бы тот начал. Тем более, что он знает, о чём собирается спросить сейчас. Джисон облизывает губы, его руки скользят вниз, чтобы впиться в бедра. — Как... как, кстати, он поживает? Я не видел его в последнее время. Понимание читается по лицу Чана, когда он отвечает: — Он хорошо. Немного напряжён, но в порядке. — Стрессует? — Концерт, — объясняет Чан. — Уже в конце недели, так что у него сейчас много дел, — он наклоняет голову, чтобы сделать глоток лимонада, прежде чем добавить, — А ещё потому, что он потерял кое-что, и он типа сходит с ума, потому что не может это найти. Кстати об этом, ты нигде не видел цепочку? Я заглянул в студию, но ничего не нашёл. На ум приходит воспоминание о том, что Джисон нашёл в своей одежде на днях. Дерьмо. Он совершенно забыл, что она у него. Он должен был отдать это Феликсу вчера, но у него так и не было возможности сделать это. — Вообще-то, да, — говорит он. — Серебряная, и на ней кулон в виде белки, она? Лицо Чана загорается. — Да, она! У тебя с собой? — Нет, оставил в номере. Я планировал отдать её Ликсу, но забыл взять с собой. — Ах, всё в порядке, можешь заскочить и забрать её позже. Просто возьми с собой сегодня вечером, когда придёшь на пиццу, — он тянется за своим телефоном, вздыхая с облегчением. — Нам так повезло, что ты нашёл цепочку, Ликс буквально на стены лез и переворачивал нашу квартиру вверх дном, пытаясь найти её. Я не могу поверить, что он вообще умудрился потерять эту штуку, я никогда раньше не видел, чтобы он её снимал. Где ты вообще нашёл? — Э–э-э... Прежде чем Джисону удаётся придумать не выдающий их способ рассказать о событиях вечеринки, Чонин возвращается в вихре шума, болтая об освежителе воздуха в туалете и о том, как приятно тот пахнет. Разговор уходит в сторону, и Джисон, к счастью, освобождается от необходимости отвечать. Только в свой последний вечер в Сиднее Джисон переступает порог квартиры Чана. За последние две недели они провели так много времени в обществе друг друга, но ничего из этого не происходило в пределах этих стен. Он не знает, чего ожидает, когда заходит внутрь, но это довольно невзрачное жилище. Множество чёрных акцентов и минималистичная эстетика. Ну, если не считать полки с яркими фигурками над телевизором, на которой теперь, когда он смотрит на неё, установлена чертовски впечатляющая игровая система. Джисон на самом деле не играет в видеоигры, но он достаточно знаком с некоторыми кроличьими норами YouTube, чтобы распознать хорошую приставку. — Хорошо! — восклицает Чан, хлопая в ладоши и радостно потирая их. — Давайте есть! Но сначала им надо заказать еду. Джисон позволяет Чану и Чонину выбрать пиццу, поскольку он не особо привередлив в таких вещах, а сам тем временем берёт банку содовой. Когда они заканчивают, он указывает на игровую систему, немного впечатленный тем, что у Чана может быть что-то настолько крутое, поскольку он никогда не считал его игроманом. — Не я, — фыркает он. — Это всё Ликс. Он настоящий сертифицированный геймер. Конечно. Сердце Джисона жалко колотится в груди. Он прячет это за ещё одним глотком содовой, позволяя шипучке пузыриться на языке, прежде чем проглотить. — Он не будет возражать, если мы сыграем? — спрашивает Чонин, с надеждой глядя на Чана. Тот пожимает плечами. — Не должен. До тех пор, пока мы будем аккуратны. Сорок минут спустя они оказываются втянутыми в самый разгар напряжённой битвы. Джисон проигрывает, поскольку его подход к играм заключается в том, чтобы наугад клацать кнопки контроллера и надеяться на лучшее (в каком-то плане это хороший подход, когда он каким-то образом вычисляет команду, чтобы заставить своего персонажа ударить Чонина по лицу, и в конечном итоге убивает его повторными пощечинами после того, как загнал его в угол). Он сидит в стороне, жуя кусок пиццы и наблюдая, как двое других сражаются на экране. — Бей его, хён! — кричит он. — Сука, бей его, пока он снова не умрёт! — Не вздумай! — Чонин кричит в ответ так же страстно. Когда персонаж Чана продолжает делать именно это, нанося удар за ударом, не позволяя Чонину ударить в ответ, Джисон начинает хихикать. Чан только что нанёс последний удар, когда дверь открывается и Феликс вваливается в квартиру, потирая один глаз кулаком. Он застывает посреди дверного проема. — Э-э... привет? Чан с усмешкой отводит взгляд от экрана, на его щеках появляются глубокие ямочки от победы. — О, привет, Ликс! Угощайся пиццей, я тут чуть-чуть занят. Я не думал, что ты так скоро закончишь с терапией, иначе мы бы дождались твоего возвращения, прежде чем приступать к еде. Феликс не отходит от двери. Его сумка лежит у его ног с тех пор, как он позволил ей упасть, когда входил, ремешок уцепился за запястье. Кулак, которым он потирал глаз, теперь цепляется в кожу сумки крепкими пальцами. Его глаза перебегают с Чана на пиццу, на телевизор, а затем на Джисона, где они, наконец, застывают, большие и нечитаемые. Сглотнув, Джисон оглядывается на него, выражение его лица такое же пустое. — Я устал, — говорит Феликс, отворачиваясь. — Думаю, что лягу сегодня пораньше. Он отбрасывает сумку в сторону, а затем тихо пробирается через гостиную, исчезая за дверью в дальнем конце комнаты. Джисон не смотрит ему вслед, но всё равно замечает, как тот уходит. Его тело дрожит от волнения. В кармане цепочка Феликса весит словно тысячу тонн. Не лучше ли будет отдать её Чану и попросить его отдать Феликсу? Это, конечно, был бы более простой вариант, это точно. И трусливый тоже. Тот, который означает, что Джисон не сможет попрощаться. — Сейчас вернусь, — выдыхает он. Он не уверен, слышат ли его вообще Чан и Чонин, слишком поглощённые своей последней дракой. Неважно. Так даже лучше. По крайней мере, ему не придётся сталкиваться с какими-либо лукавыми взглядами или поддразниваниями перед тем как уйти. Он проскальзывает в маленький коридор, ведущий, как он предполагает, к спальням, и пробует первую попавшуюся, осторожно стуча в неё. Когда ответа нет, он стучит немного сильнее. Из-за двери доносится приглушенный звук шарканья; мгновение спустя она распахивается, и на пороге появляется Феликс с выражением ожидания на лице. Поняв, что это Джисон, он колеблется. — Привет, — выпаливает Джисон, слово тихое, как вздох. — Эм... мы можем... мы можем поговорить? Феликс не двигается с того места, где он стоит в щели между дверью и косяком, его рука будто приклеена к ручке. Его глаза сужаются. — Не думаю, что это хорошая идея. Верно. Джисон должен был догадаться об этом. Но это не мешает ему переполниться разочарованием, его щёки краснели в ответ на отказ. Он пытается оставить всё как есть, отказываясь заметно киснуть на пороге Феликса. Достоинство. У него есть немного, он уверен. — Хорошо, — соглашается он. — Всё в порядке, нам не нужно говорить. Я просто оставлю это и уйду. Он опускает руку в карман своей толстовки, доставая цепочку. Прежде чем он успевает сделать что-то большее, чем взять её в пальцы, внимание Феликса переключается на торс Джисона, и внезапно он спрашивает: — Эта толстовка. Откуда она у тебя? Джисон моргает. Он бросает взгляд на рисунок в попытке освежить в памяти, как он вообще выглядит, а затем пожимает плечами. — Я правда не помню. Она у меня так давно, что я и забыл уже. У него есть отрывочные воспоминания о том, как он достал её из глубины своего гардероба года два или три назад, вероятно, когда рылся в нём, чтобы освободить от всего, что ему больше не было нужно. С тех пор эта толстовка стала одной из его любимых, к которой он автоматически тянется всякий раз, когда хочет надеть что-то, что приносит ему уют. — Прости. — Всё в порядке, — говорит Феликс, но то, как он смотрит на толстовку, заставляет Джисона думать, что на самом деле это не так. — Я просто... когда-то у меня была точно такая же. Я потерял её несколько лет назад. — Оу. Обидно. — Ага, — шепчет он. — Так и есть. Он быстро моргает, а затем снова поднимает глаза, одаривая Джисона вежливой улыбкой. Тот отвечает на автопилоте, а затем, наконец, достает цепочку из чёртового кармана и протягивает Феликсу. — Чан упомянул, что ты потерял её. Нашёл на полу в гостевом доме на следующий день после вечеринки. Прости, что не смог вернуть раньше. Для того, кто предположительно был готов разорвать планету на части только для того, чтобы вернуть эту цепочку, Феликс выглядит далеко не таким облегчённым, увидев её, как ожидал Джисон. Он смотрит на кулон в виде белки, свисающий с пальцев Джисона, затем на его лицо, затем снова на ожерелье. Когда он забирает цепь, его пальцы дрожат. — С-спасибо, — говорит он. Похоже, он вот-вот расплачется. Даже его лицо выглядит так, словно вот-вот скривится в любую секунду. — Я везде искал её. — Прости, — снова говорит Джисон. — Я думаю, мы сняли это во время... — он обрывает, не желая затрагивать эту тему, когда Феликс так явно против этого, тем более, что он всё ещё выглядит так, будто вот-вот расколется на тысячу кусочков, и Джисон понятия не имеет почему или как ему помочь. — Красивый кулон. Мне правда нравится. Феликс фыркает. — Да? — Ага. Белки крутые. Феликс снова шмыгает. Да, он определённо вот-вот заплачет. — Реально крутые, — соглашается он тонким, как бумага, голосом. Джисон с беспокойством смотрит на него. Чёрт, эта цепочка, должно быть, много значит для него, если она довела его до слёз. Его переполняет чувство вины. Хотя он знает, что его плохая память — это не то, что он может контролировать, это также причина, по которой Феликс был так расстроен из-за этого. Как будто Джисон и так не создал достаточно проблем в его жизни. — Эй, ты в порядке? — неуверенно спрашивает он. — Мне стоит позвать Чанни-хёна или– — Всё нормально, — говорит Феликс, несколько раз моргая в видимой попытке взять себя в руки. Он натягивает на губы ещё одну улыбку, натянутую, но в какой-то степени искреннюю. — Просто последнее время выдалось очень напряжённым, так что я... как бы слишком остро реагирую на мелочи. Извини. — Нет, не стоит, — говорит Джисон. Он прикусывает губу, прежде чем решает послать всё к черту и просто сказать то, что он хочет сказать. В конце концов, у него есть только один шанс на это, и он может выложить всё сейчас, иначе будет слишком поздно. — Если уж на то пошло, это я должен извиняться. Послушай, я знаю, мы договорились, что не будем говорить об этом, и это прекрасно, нам не нужно, но я хочу извиниться за то, что заставлял тебя чувствовать себя некомфортно в течение последних двух недель. Я знаю, что на самом деле я тебе не нравлюсь, и мы переспали на вечеринке только потому, что были пьяны, и что я поставил всё в очень неловкое положение на следующий день, так что я просто... я просто хотел, чтобы ты знал, что мне действительно жаль. Снова. Феликс моргает, хмурясь. — Ты думаешь, ты мне не нравишься? На этот раз настала очередь Джисона смущаться. К какому ещё выводу он должен был прийти за последние две недели? Помимо того единственного разговора в круглосуточном магазине и их пьяных выходок, Феликс взял за правило держать Джисона на расстоянии вытянутой руки. Конечно, это не помешало Джисону в любом случае с головой окунуться во всю эту хрень, но позиция Феликса прояснялась снова и снова. — Это нормально, — говорит Джисон, пожимая плечами, что далеко не так небрежно, как он пытается это показать. — Люди не работают по щелчку. Я никак не могу начать нравиться тебе. Феликс снова моргает, глядя на него, сжимая в руке кулон на цепочке так сильно, что костяшки пальцев бледнеют. Это надломленное выражение снова появляется на его лице, как будто он в одном неверном слове от того, чтобы разбиться вдребезги. Это заставляет Джисона напрячься, чтобы подобрать слова, которые пролили бы свет на ситуацию, даже если он не чувствовал ничего, кроме этих последних нескольких дней. — Серьёзно, всё нормально! Ты определенно не первый человек, которому я не нравлюсь, не волнуйся — и эй, после сегодняшнего дня я перестану тебе мешать, так что завтра в это время тебе даже не нужно будет думать ни о чём из этого. Его лоб снова хмурится. — Почему, что случится завтра? — У меня рейс в Лос-Анджелес в шесть утра, — объясняет Джисон. — Сегодня мой последний день в Австралии. — Ты уезжаешь? На секунду Джисону кажется, что в этих словах есть оттенок паники, и более глубокий в том, как глаза Феликса расширяются при этой новости, его губы приоткрываются с тихим вздохом. Джисону даже кажется, что Феликс правда может быть расстроен, узнав, что он уезжает. Но затем он отмахивается от ещё не до конца сформулировавшейся мысли, отправляя её туда, где валяются остальные его иллюзии, и отвечает на вопрос Феликса кивком. — У меня тур по Северной Америке с другом, — объясняет он. — Наше первое шоу через пару дней, так что мне пора. — Оу. Я не знал, что ты так скоро уезжаешь. Он пожимает плечами. — Полагаю, всё хорошее когда-нибудь заканчивается, — беспечно говорит он. Взрыв шума из гостиной слышен в коридоре. Джисон бросает взгляд в его сторону, а затем одаривает Феликса последней улыбкой. — Мне, наверное, лучше вернуться к остальным. Но, эй, было приятно познакомиться с тобой, пока я был здесь. Я надеюсь, что твой концерт пройдёт хорошо. На лице Феликса появляется противоречивое выражение. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, делает паузу, а затем сдавленно отвечает: — Да. Я тоже. Было приятно познакомиться, Джисон. Может быть, это принятие желаемого за действительное, но звучит так, будто он правда имеет это в виду. После того, как они попрощались, у Джисона нет никаких причин задерживаться. Он отрывает ноги от пола, а затем уходит в гостиную, готовый максимально использовать свою последнюю ночь здесь. Он знает, что это глупо, но не может удержаться от последнего взгляда назад, когда уходит. Феликс встречает его взгляд на полсекунды, всё ещё находясь в дверях своей спальни, прежде чем дверь между ними захлопывается. Перелёт из Сиднея в Лос-Анджелес будет длится больше четырнадцати часов, и Джисон предпочёл бы провести как можно больше этого времени в мире грёз. Поэтому вместо того, чтобы хорошенько выспаться ночью, он заставляет себя не спать, когда они возвращаются в отель, так что к тому времени, как он сядет в самолет, он будет пиздецки уставшим. Часов на 8-9 должно сработать. Чтобы не заснуть, он включает "Гарри Поттер и узник Азкабана" на ноутбуке, оставляя его включенным в фоновом режиме, пока говорит по телефону. По большей части, он использует его, чтобы говорить с Хёнджином, Чанбином и Чаном, так как они единственные люди, которые, как он знает, тоже бодрствуют и свободны, чтобы занять его. Как только они вернулись в отель, Чонин заявил о своих намерениях максимально выспаться в кровати перед вылетом. Однако около двух часов ночи с другой стороны двери гостиничного номера раздается серия тихих стуков. Джисон высовывает голову из-под одеяла, хмурясь. Чонин передумал насчёт сна? Стуки раздаются снова, и он выползает из кровати, готовый отпустить колкость о том, что он знал, что Чонин не сможет устоять перед ним– Но находит Феликса на другой стороне. Джисон пристально смотрит. Неужели он окончательно сошёл с ума и у него начались галлюны? Может быть, ему и правда нужно немного поспать, это точно не нормально. — Привет, — говорит Феликс. Джисон моргает. — Привет. Ладно, может быть, Феликс всё-таки не галлюн. Но это не объясняет, почему он здесь, перед дверью номера Джисона, с большой сумкой, перекинутой через плечо, и блеском на губах. — Я могу войти? — Э-э... — он снова моргает, обрабатывая сказанное, — конечно. Почему нет. Он делает шаг в сторону, держа дверь широко открытой, и жестом указывает на остальную часть гостиничного номера. Феликс легонько улыбается ему, а затем проскальзывает внутрь, как будто для них это что-то обычное, как будто они не попрощались друг с другом всего несколько часов назад. Сбитый с толку, Джисон закрывает дверь, а затем поворачивается и обнаруживает, что он стоит посреди комнаты, с интересом оглядывая всё вокруг. — Всё в порядке? — спрашивает Джисон. Он не знает, как ещё спросить, кроме как "почему ты здесь?", так что придётся обойтись этим. — Я не ожидал увидеть тебя здесь. — В порядке. Странное выражение пробегает по лицу Феликса, когда он поворачивается и замечает замешательство Джисона. Он прочищает горло, и это исчезает, исчезает в мгновение ока. Джисон наблюдает, как он опускает свою сумку на сгиб локтя, затем роется в ней, пока не вытаскивает пластиковый контейнер. Он тянет его Джисону. — Я испёк печенье, — говорит он. Это самое странное предложение, которое он мог придумать, настолько неожиданное, что Джисон может только таращиться на него. Он чувствует, что его голова вот-вот взорвётся. Он понятия не имеет, что происходит. — Я посмотрел инфу, и полёт до Лос-Анджелеса и правда очень долгий, я подумал, что ты проголодаешься по дороге и захочешь перекусить. Не хотел, чтобы тебе приходилось платить за дорогую еду в самолете, поэтому вместо этого испёк печенье. — Печенье, — вторит Джисон. Феликс медленно кивает. — Печенье. Он всё ещё тянет ему контейнер. Покрывшись румянцем, Джисон принимает его, а затем открывает крышку, чтобы взглянуть на содержимое. Внутри десятки маленьких печений с белой шоколадной крошкой, неравномерных по размеру и форме, как это часто бывает с домашними десертами. Пахнут они божественно. — Спасибо, — говорит он, сбитый с толку. Феликс одаривает его слабой улыбкой. — Не беспокойся. Это новый рецепт, так что, надеюсь, на вкус получилось нормально и ты не отравишься. Если всё же да, то мне правда жаль. Я реально старался как мог. — Нет, они пахнут потрясающе, — говорит Джисон. — Держу пари, на вкус они такие же. — Надеюсь! — Надеюсь, — соглашается он. На это он получает ещё одну улыбку. Более сильную и такую прекрасную. И сбивающую с толку. За последние несколько дней он получил от Феликса отработанные и небрежные жесты, улыбки, которые должны были быть вежливыми без какого-либо истинного смысла за ними. Эта улыбка какая угодно, но не неискренняя. Она глубже, немного приподнимает щёки Феликса, пока под глазами не появляются едва заметные морщинки и не открывается красивый верхний ряд его зубов. Этого достаточно, чтобы заставить колени Джисона дать слабину. Джисон принимает это, не в силах ничего сделать, кроме как покраснеть ещё сильнее, пока его сердце трепещет. Он чувствует себя влюблённым школьником. Затем улыбка исчезает, заменяясь чем-то гораздо более сдержанным. — Я знаю, тебе, наверное, интересно, что, чёрт возьми, привело к этому, — говорит Феликс. Он засовывает руки в карманы своей ветровки, переминаясь с ноги на ногу. — Это просто... то, что ты сказал ранее. В квартире, когда вернул мне цепочку. Джисон вопросительно наклоняет голову набок. — Что я сказал? — Что ты мне не нравишься. Ой. Шея начинает гореть от смущения, и он неловко говорит: — Извини, я не хотел ставить тебя в такое положение. Но серьёзно, чувак, это нормально, что я тебе не нравлюсь. Тебе не нужно было печь мне печенье, чтобы компенсировать это- — Ты мне нравишься, — выпаливает Феликс. Джисон с щелчком закрывает рот. Он почти уверен, что весь этот разговор выглядел максимально сбитым с толку и от этого ещё более глупым, но всё же повторяет это снова, по-совиному моргая на Феликса. Такая реакция заставляет Ли порозоветь, цвет вспыхивает на его коже. Его горло заметно дёргается, когда он сглатывает. Когда он говорит, его голос низкий и приглушённый. — Ты мне нравишься. Ты– ты забавный, милый и добрый, и ты был намного добрее ко мне, чем я заслуживаю. И я знаю, что был большим придурком, но я не хочу, чтобы ты уезжал, думая, что сделал что–то не так и тебе нужно извиниться за это... потому что ты не делал. Не делал ничего такого. Ты... ты мне нравишься. И мне жаль, что я заставил тебя думать иначе. — Я... — Джисон снова озадачен. Сбит с толку. Он чувствует себя так, словно Феликс без предупреждения выдернул ковёр у него из-под ног. — Всё– всё в порядке. — Нет. Я знаю, что держал дистанцию от тебя, но я не хотел, чтобы ты чувствовал себя плохо. Прости меня. Он хмурится. Полная перемена в поведении Феликса выбила Джисона из колеи. Это не совсем то лёгкое товарищество, которое было в тот день в круглосуточном магазине, и не то пьяное удовлетворение на вечеринки Большого Корейца Мэтью. И всё же это, бесспорно, серьёзно в том смысле, который для него в новинку, хотя упомянутая серьёзность окрашена искренним сожалением. — Я и не думаю, что ты хотел, — говорит он. — Если у тебя нет проблем со мной, то я правда не понимаю, почему ты был так отстранён всё это время? Боль вспыхивает на лице Феликса. Он снова сглатывает. — Прости. Ты просто... напомнил мне кое-кого, кого я когда-то знал. О. Нет необходимости гадать, кем был для него этот человек. Это ясно как божий день по тому, как он пристыжённо опускает глаза в пол. Что ж, это многое проясняет. Это объясняет, почему за последние две недели между ними было такое напряжение, почему Феликс был полон решимости держать его на расстоянии вытянутой руки, но при этом неоднократно попадал в поле зрения Джисона. Джисон не знает, становится ли ему лучше или хуже от того, что он знает правду. Однако подобные размышления — опасный путь, поэтому он откладывает их в сторону и натягивает улыбку на лицо. Он протягивает коробку с печеньем. — Хочешь посмотреть, не отравил ли ты меня в конце концов? Феликс издает тихий смешок, испытывая облегчение от того, что Джисон открывает ему путь к спасению. — Конечно. Он берёт одно печенье из стопки и откусывает. Когда он не падает сразу же замертво, Джисон тоже берёт одно. Впивается зубами, откусывает, печенье разваливается во рту. Что-то в этом кажется знакомым. Он медленно жуёт, нахмурив брови, пытаясь вспомнить, откуда ему знаком этот вкус. Минхо не часто печёт, так что это не может быть он. Сынмин — настоящая катастрофа на кухне, а Хёнджин готовит только корейскую кухню. Хотя для Джисона это определенно не новый вкус. Возможно, другой рецепт, но те же самые руки. Это поражает его из ниоткуда. Что-то срабатывает в давно забытых путях синапсов в мозгу Джисона. Он смотрит на Феликса и думает: Я знаю его. Я знаю его, и он знает меня. — Ёнбок. Феликс давится своим печеньем. Ударяя себя в грудь, он выдавливает: — Ч-что? Как будто его тело само делает выводы, прежде чем Джисон успевает даже понять, о чём он вообще думает. Губы произносят слова, память собирает пыльные фрагменты его прошлого воедино. Сердце бешено колотится, да, да, вот оно, вот почему. — Это твоё имя? — спрашивает он. — Ли Ёнбок? Феликс смотрит на него большими, растерянными и немного испуганными глазами. — Кто– кто сказал тебе? Чан? — Нет. — Тогда кто? — спрашивает он, и в его голосе проскальзывают нотки истерики. Никто не говорил. Джисон никогда раньше не слышал ни о ком по имени Ёнбок, но почему-то это имя звучит так правильно. Оно подходит. Это заставляет Джисона вспомнить о фисташковом мороженом и ржавых качелях на детской площадке, о том, как он был младше и чувствовал себя на вершине мира. Разум продолжает метаться, играя точка в точку с крошечными обрывками информации, всплывающими в голове. Ёнбок. Кулон с белкой. Пристальный взгляд Феликса. Ёнбок. Толстовка с капюшоном. Другой рецепт, те же руки. Ты напоминаешь мне кое-кого, кого я когда-то знал. Ёнбок. Феликс выходит из ресторана, запыхавшийся и обезумевший. Ты можешь трахнуть меня? Я знаю, что обычно ты этого не делаешь, но я думал об этом с тех пор, как увидел тебя в студии. Поцелуи на шрамах Джисона, на его губах, руки, обвивающие изгибы его талии в такой знакомой ласке. Ёнбок. — Я бывший парень, — осознаёт он. — Я тот, кого ты когда-то знал. Это самое дикое заявление, которое он мог выдать кому-то, кого он никогда не знал до этого месяца. Феликс имел бы полное право назвать Джисона сумасшедшим и убежать отсюда, подальше от его заблуждений и дерзости. Вот только он этого не делает. Вместо этого он остается неподвижным, уставившись на Джисона с выражением шока и вины, искажающим его черты, и Джисон знает, что попал в точку. От осознания этого у него кружится голова. За последние несколько лет он много думал о своём бывшем парне, сначала с глубоко укоренившейся болью, потом с сожалением, потом с принятием. Он задавался вопросом, каким он должен быть, какими вещами он увлекается, где он находится и счастлив ли он. Когда он впервые увидел Феликса, он помнит, что подумал, что тот выглядит так, словно его вытащили прямо из головы Джисона. Он и не подозревал, что всё было наоборот. — Мне нужно идти, — шепчет Феликс. Паника захлёстывает Джисона. — Нет, подожди! Он делает шаг вперёд и берёт руку Феликса в свою. Она слишком идеально подходит. Феликс замирает на середине того, чтобы отвернуться, его внимание приковано к их сплетённым рукам. Он не отстраняется, но и не цепляется за Джисона. Просто оставляет свою руку в хватке Джисона и смотрит на неё так, словно никогда не видел ничего более захватывающего. — Пожалуйста, не уходи, — говорит Джисон, его голос быстрый и с придыханием от настойчивости. — Я знаю, что это, должно быть, чертовски странно, и что ты, вероятно, не собирался ничего говорить, но, пожалуйста, пока не уходи. Я обещаю, что не сержусь из-за того, что произошло, или чего-то ещё. Я просто хочу поговорить. Феликс не отводит взгляда от их рук. — Поговорить? — тихо спрашивает он. Его голос такой, такой низкий. — О чём мы вообще можем говорить? — Я не знаю. Обо всём, что угодно, всём, что тебе нравится. Я просто... теперь всё имеет гораздо больше смысла. Я– я теперь понимаю. Почему ты был так далёк от меня и все такое. Это потому, что ты не хотел задеть какой-нибудь триггер, да? Из-за Ханахаки? Но прошло уже много лет, так что всё должно быть хорошо. Феликс ничего не говорит. Не отрывает взгляда от их рук. Джисон наклоняет голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но Феликс упорно избегает его. Он не может точно определить выражение его лица; это не совсем неловкость, которую Джисон ожидал бы в такой ситуации, или даже сожаление. Но это печально. Такое чертовски грустное выражение. С бьющимся сердцем Джисон осторожно ставит контейнер на кровать и кладёт свободную руку на плечо Феликса, пытаясь привлечь его внимание. — Хей, — тихо говорит он, — ты в порядке? Ответа нет. Джисон продолжает. — Я знаю, это, должно быть, странно. Я понимаю. Мы встречались полтора года, а до этого были лучшими друзьями. И я знаю, что... ну, Хёнджин сказал мне, что ты был очень добр ко мне. Ну, до операции. Я знаю, что тогда ты очень заботился обо мне, а это значит, что, вероятно, было нелегко находиться рядом со мной в течение последних двух недель, особенно с тех пор, как я не знал всей полноты того, что было. Мне жаль за это. Но теперь я знаю. Феликс шмыгает носом, его плечи дрожат. Встревоженный Джисон наблюдает, как слёзы текут по его щекам, и с каждым морганием капают всё новые. Он отпускает руку Феликса, аккуратно кладя ладонь на его лицо, большим пальцем нежно вытирая влагу. Наконец Феликс поднимает на него глаза, и прежнее выражение теперь усилилось в десять раз. — Не плачь, — нежно говорит Джисон. — Всё в порядке. Пальцы обхватывают запястье Джисона. Ресницы Феликса дрожат. Он поворачивает голову и касается губами пульса Джисона, прижимаясь к этому месту нежным, долгим поцелуем. Тот подскакивает под его прикосновением. Раз, два. Затем глаза Феликса резко открываются, и он отступает назад. Единственное, что связывает их вместе — это хватка Джисона на другой его руке. — Феликс? — Отпусти меня, Сони, — бормочет он. — Мне нужно идти домой. Та же самая настойчивость, что и раньше, жужжит в венах Джисона. Он качает головой. — Я не знаю... Я не хочу. — Ты должен, — говорит Феликс. — Ты должен отпустить меня. Ещё больше слёз катится по его щекам, капая с края подбородка на ветровку. Он не обращает на них внимания, продолжая смотреть на Джисона даже сквозь мутность в глазах. Это так же намеренно, как и все его взгляды, только в этом есть уверенность, которой не хватало в последние две недели. Твёрдость, которую Джисон отмечает с замиранием внутри. У Джисона чувство, что если он сейчас отпустит Феликса, это будет последний раз, когда он его видит. На этот раз по-настоящему. Он думает о первом взгляде, которым они обменялись за упаковкой рамёна (их третий первый взгляд на сегодняшний день). Думает о пальцах, обхватывающих его подбородок, о выпирающих позвонках, прижатых к его груди; о блаженных улыбках, разговорах ночью и поцелуях в уголке губ. Вспоминает фисташковое мороженое летом, серебряный кулон с белкой на цепочке и уют, спрятанный в старой толстовке, которую он не помнит, как купил. — Джисон, — тихо говорит Феликс. Он не хочет этого. Он правда так сильно этого не хочет. Сглотнув, Джисон в последний раз сжимает руку Феликса, а затем отпускает её.