Невозможно забыть

Можно не смотреть на то, что не хочешь видеть, но невозможно не чувствовать то, что ты не хочешь чувствовать. Люблю Джонни Деппа, умный он человек. Я отошел уже довольно далеко от последних домов на окраине Термополиса, дальше идут скалы и лес. Здесь пустынно и охренительно красиво, особенно когда разноцветные листья оттеняют серые глыбы древних каменных гор. Мне, правда, сейчас совсем не до красоты, но глаз художника невольно отмечает контраст и изумительную гармонию цветовых сочетаний вокруг. Как бы круто было гулять здесь с Брайаном, который ворчал бы, что ненавидит эти долбанные прогулки, и пикники, и бессмысленные восторженные вздохи. А потом мы сидели бы у костра, и жарили на палочках хлеб, который я принес бы с собой. И еще – пили горячий кофе из термоса, курили и целовались. А потом Брайан прижал бы меня к дереву и… Глубоко вздыхаю, чувствуя, как глаза снова становятся влажными. Я слегка примирился с ситуацией, но успокоиться до конца, естественно, не могу. И не смогу. По крайней мере, пока точно все не разузнаю. Но сейчас мне, и вправду, нужно прийти в себя, чтобы Брайан не видел, в какой я панике и ужасе. Если он болен, если рак опять вернулся, я должен быть рядом и должен быть сильным и спокойным, как скала, за которую можно спрятаться и опереться. Брайан лучше разорвет себе глотку собственными руками, чем попросит помощи или участия, но я знаю, что это ему нужно. Я помню, как он смотрел на меня, когда я явился к нему домой, после того, как он выгнал меня. Как я орал на него, и сварил ему этот грёбанный куриный суп. Выражение его глаз я никогда не забуду. Так смотрит ребенок на взрослого, который пришел, когда ужасно плохо и который решит все проблемы. Он верил в меня и мне, скучал и любил. И только мне позволил видеть его в таком состоянии. Все-таки позволил, доверился. А я всего через каких-то несколько месяцев бросил его один на один бороться с остатками болезни, даже не подумав, что рак может вернуться. Я поверил Брайану и результатам анализов о том, что рака больше нет, просто потому что хотел в это поверить. Обрадовался, урод, что все хорошо, Брайан здоров и теперь, вроде как, мы друг за друга не отвечаем, свободны и, блять, счастливы. Но я наказан сполна за самонадеянность и эгоистическое поведение – я год прожил без него, понимая, что это не жизнь, а жалкое подобие её, пытаясь стать тем, кем, на самом деле, мне быть неинтересно, особенно тогда, когда рядом нет единственного человека, чье мнение значит для меня так много. Я нашел его снова, прекрасно понимая, что вернуть все, как было в прошлом, будет невозможно. Я был согласен потратить еще годы, чтобы вернуть его любовь и доверие, но я и помыслить не мог, что у меня может не остаться времени. Не то, что лет, даже месяцев может не быть. Мне снова тяжело дышать от отчаяния. Я должен успеть в любом случае. Да, я не хочу даже думать о смертельном исходе, но я должен быть готов ко всему. Прикидываю, что делать дальше. Прежде всего, узнать все досконально, результаты анализов, стадию, назначенное лечение. Я понимаю, что Брайан просто может не позволить мне лезть в его жизнь. И я ничего не смогу с этим поделать – я ему никто. Комкаю в руках край куртки – а ведь всего год назад мы могли пожениться, и я имел бы право на многое, по крайней мере, в глазах… кого? Закона об однополых браках в нашем штате не существует, на общество мне плевать. Меня волнует только мнение Брайана, и как раз оно сейчас - не в мою пользу. И, конечно же, он сбежал непонятно куда, когда нам позарез нужно поговорить. Трахнул и свалил, как всегда. Я вспоминаю его тело и руки, вспоминаю его во мне - и меня бросает в жар, а потом резко – в ледяной холод. У меня лихорадка от Брайана Кинни… который, сука, расскажет мне всё, что с ним происходит! Про этот ёбанный рак, про лекарства на столе и полках, про его побег из Питтсбурга. И то, почему он не звонил ни разу, хотя я все время ждал и надеялся услышать его голос в трубке. И почему он так настойчиво гонит меня прочь, хотя хочет не меньше, чем раньше. Он – мой. Брайан Кинни – мой, и пусть даже не пытается выгнать меня, ни хуя у него не получится. Не отдам. Я лезу куда-то вверх по крутой тропинке, поднимающейся на довольно высокую скалу. Ветер дует мне в лицо, но слёзы все равно наворачиваются. Я захвачен своими переживаниями, я невнимателен и зол. И я даже не успеваю испугаться или удивиться, когда нога соскальзывает с неустойчивого склона, и я кубарем лечу куда-то вниз. Успеваю ощутить только сильный удар, перед тем, как в глазах у меня темнеет, и я проваливаюсь в беспамятство. *** Открываю глаза в полной темноте, и сразу чувствую, что голова раскалывается ужасно… кажется, я приложился затылком о камень, хорошо еще, что в себя пришел. Пытаюсь подняться – и тут же падаю обратно от острой боли в ноге… блять, неужели еще и ногу сломал? Глаза постепенно привыкают к темноте, и, хотя светлее не становится, но очертания близких объектов я все-таки различаю, тем более, ночь сегодня лунная. Это ж сколько времени я провалялся в отключке, что уже стемнело? Не меньше двух часов… Вот это я влип. Сейчас в полной темноте, да еще и с недействующей ногой я вряд ли сам смогу добраться до дома… до Брайана, который сам неизвестно в каком состоянии, если рак вернулся. Шарю вокруг себя – ага, рюкзак рядом валяется, в зоне досягаемости. Надо позвонить ему. Неожиданно приходит в голову, что номера Брайана я так и не узнал, так что придется звонить в Службу Спасения. Но в следующую минуту все мои идеи оказываются бесполезными: экран телефона темный и его рассекает трещина: видимо я упал сверху и раздавил его. Черт… и вот что теперь делать? Пробую еще раз встать, опираясь на больную ногу, и терплю полное фиаско: даже чуть-чуть опираться на неё – дико больно, сразу сознание от боли уплывать начинает. А лежать тут, у подножия скалы, в лесу, где ни одного человека нет поблизости радости мало. К тому же, к ночи стало еще холоднее, и я прекрасно это чувствую. Вряд ли здесь появится кто-нибудь до утра, а сам я уйти никуда не в состоянии, значит, надо набраться терпения и постараться не замерзнуть. Я стараюсь закутаться поплотнее в джинсовую куртку, понимая, что тонкая ткань – плохая защита в северном штате октябрьской ночью, где температуру до минус пяти градусов обещали. Так что у меня основная работа – выжить и не превратиться в кусок льда за следующие семь-восемь часов. И это в лучшем случае. Брайан вряд ли забеспокоится о моём отсутствии, скорее всего, может подумать, что я свалил, как он и хотел. Мне становится так обидно и горько, да еще и голова разбита, и нога не действует, и с Брайаном всё плохо… в общем, слёзы катятся из глаз, как у какой-то ёбанной принцессы. Хорошо, что никто не видит. Стараюсь сесть на землю, устроив комфортнее поврежденную ногу. Плохо, что в темноте совершенно непонятно, сколько времени прошло, а мобильник не работает, значит, и часов у меня нет. К тому же, я начинаю сильно мёрзнуть. Пытаюсь растирать ладони одна о другую, но понимаю, что это не поможет. И такая злость на себя самого поднимается, аж тошнит. Ну какого хуя я вообще поперся сюда, вместо того, чтобы сидеть дома и ждать Брайана? Сейчас вот сиди тут со сломанной ногой и разбитой головой и жди до утра, пока кто-то тебя найдет… и вообще, до утра еще дожить надо, я уже от холода не ощущаю рук и ног. Блять, вроде осень еще, а замерзнуть тут, в горах ночью можно легко. И вообще… как без меня тут Брайан будет, если я... умру? Я понимаю, что Брайану плевать с высокой колокольни на меня, жил же он тут почти год – и думать про меня забыл. Не нужен я ему, и пора самому себе в этом честно признаться. Я просто таскаюсь за ним и ничего, кроме отвращения вызвать не могу. А трахнул он меня только по старой памяти, да и вообще, тут особого выбора нет, а такой человек, как Брайан, симпатичную задницу не пропустит. Да, Джастин Тейлор, обломись, теперь ты – всего лишь один из многих, нечего губу раскатывать. У тебя был шанс быть с единственным человеком, который тебе нужен, и ты его так качественно проебал, с блеском и треском, что впору медаль за это требовать. С надписью «Самый неудачливый педик Питтсбурга». Слёзы от обиды и горечи снова наворачиваются на глаза, и я остервенело стираю их кулаком, размазывая по щекам. Итог, честно говоря, такой, что пусть уж лучше меня никто не найдет. Неожиданно думаю, что хорошо бы было просто исчезнуть, раствориться, и чтобы памяти обо мне не осталось. Так было бы лучше для всех: и для Брайана, для которого моё появление – напоминание о его ошибке и попранной гордости, и для меня. Я бы перестал чувствовать эту боль и винить себя за глупость. Я ведь спокойно мог уехать, никто меня не удерживал, но сделать это не так… мерзко и равнодушно. А я, захваченный перспективами этого грёбанного Нью-Йорка, совсем забыл о Брайане Кинни, который в моей жизни значил больше, чем всё и все, вместе взятые. Он и был этой жизнью, которую я так бездарно разменял на мелочь Большого Яблока. Никто не мешал мне рисовать, художник может это делать где угодно, а я, тупой идиот, возжелал славы и признания. Да, я хотел этого и до сих пор хочу, но всё это не идет ни в какое сравнение с тем, как я хочу быть рядом с Брайаном Кинни. Просто все мои достижения ничто, если их не оценивает одобрительный взгляд Брайана. Ноги и руки так замерзли, что я их уже не чувствую. Сколько я сижу здесь с распухшей ногой? Пять минут? Пять часов? Время словно застыло в этой холодной вязкой темноте. И вдобавок начинает еще сильнее болеть голова. Да, вся эта поездка не задалась с самого начала… Брайан, наверное, подумал, что я после сегодняшнего траха и последующей его отповеди перебрался в гостиницу, а вещи заберу потом. Только, боюсь, что я до утра могу и не дотянуть… кровь на затылке подмерзла, а конечности просто ледяные. Я закрываю глаза, хотя знаю, что спать в таких ситуациях ни в коем случае нельзя. Перед опущенными веками светятся теплые оранжевые пятна, а тишина закладывает уши, погружая тело в приятную дрёму… спать… очень хочу спать… я так устал… Брайан, жаль, что я тебя уже не увижу… - Джастин! – резкий крик заставляет меня с трудом разлепить тяжёлые веки, а теплые оранжевые пятна оказываются резкими желтыми фонарями фар темного «Лендровера», который тихо шурша по траве подъехал совсем близко. Знакомый голос, знакомые интонации… и встревоженное лицо, склонившееся надо мной тоже знакомое. И очень злое. – Какого хрена? Что случилось? Блять, ни на минуту нельзя оставить одного! - Я, кажется, ногу сломал, - улыбка на лице у меня такая широкая, что я сам удивляюсь, как у меня губы так растянулись. – И еще голову… - Что, тоже сломал? – злится Брайан, а сам осторожно ощупывает ногу и светит маленьким фонариком куда-то в затылок, осматривая ссадину. – Хотя, там ломать нечего, сплошная кость. У тебя уж точно. - Как ты меня нашел? – спрашиваю, не обращая внимания на оскорбления и крики: я прекрасно чувствую, когда Брайан злится по-настоящему, а когда для проформы. То есть, он злится сейчас, но… он живой! Словно не было безжизненного взгляда, равнодушно брошенных слов, безразличного выражения лица. И ему, блять, не всё равно! – Брайан, откуда ты узнал, что я здесь? Я никому не говорил, что сюда собираюсь… И тут в свете фонаря я вижу, как лицо Брайана становится еще злее. И еще… он смущается и отводит глаза. И злится еще больше. - Да не по хуй ли как? – рассерженно шипит он, продолжая исследовать мою лодыжку, а меня аж в дрожь бросает от его горячих пальцев на моей ледяной коже. И, кажется, это не только из-за разницы температур. – Кажется, перелома нет… Что с тобой случилось? На тебя напали? - Нет, - качаю головой я, успокаивая нервного мистера Кинни. – Со скалы долбанулся. Брайан смотрит на скалу, у подножья которой мы находимся, и медленно переводит взгляд на меня, глядя так… Блин, ну и на хрена так беситься? - Ты что, хочешь сказать, что скакал по этой хУевой скале, как тупой марал или кто там еще и свалился, блять, вниз? Ты что, совсем ебанулся? - рай и преисподняя, наконец-то я вижу своего Брайана, которого уже не думал увидеть! – Тейлор, я всегда знал, что ты полный уебант, но то, что ты совсем просадил мозги в своих столицах я не ожидал. И тут же, не давая мне времени ответить, поворачивается ко мне спиной, садясь на корточки. - Хватайся за шею, я тебя до машины дотащу… к доктору поедем. Он тут недалеко живет. - А почему не в больницу? – удивляюсь я, хватаясь непослушными от холода пальцами за шею Кинни. - Потому что здесь тебе, блять, не Нью-Йорк. И даже не Питтсбург, - Брайан легко поднимается вместе со мной и несет на спине к машине. – Больница одна и ночью не работает. Лучше сразу к доктору Стейтону. Я его знаю, он… лечил мою тётку. И вообще… Брайан замолкает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться и не треснуть этого невозможного человека кулаком в лоб. Радость от того, что Брайан нашел и спас меня, тает как дым под прессом тяжелых мыслей. Судя по всему, этот доктор лечил не только миссис Кинни. Брайан аккуратно сгружает меня на переднее сиденье своего шикарного внедорожника, который стоит кучу денег. Нет, все-таки мистер Кинни не мог измениться во всем: машина у него по-прежнему дорогущая и роскошная, уверен, таких во всем Вайоминге раз-два – и обчелся. - Сядь удобно и откинься, - Брайан стягивает с себя теплую куртку и укрывает меня ею, подтыкая рукава под спину. – И грейся… погоди, вот, выпей… Он подносит к губам маленькую фляжку с коньяком, и я делаю несколько мелких глотков, чувствуя, как живительное тепло струится по жилам, отогревая задубевший от холода организм. Голова болит, и нога тоже, но что мне эта жалкая боль по сравнению с моей радостью от того, что Брайан рядом. И тут Брайан неожиданно наклоняется и слизывает у меня с губ янтарную каплю. И у меня мгновенно встает. А эта скотина как ни в чем не бывало садится за руль и заводит свой внедорожник, не глядя на меня. Я же пытаюсь успокоиться и думаю о том, что теперь осталось самое главное и самое тяжёлое – Охуительно-Важный-Разговор, который у нас будет, когда мы вернемся домой от врача. А разговор будет. Потому что я должен знать, что творится с Брайаном. И как его вылечить. Потому что я его люблю.