Seemannsrose

Я с детства любил запах чистоты — вернее, отсутствие запахов. Или что-то ненавязчиво-приятное, как мамин прохладный ополаскиватель для белья. Помнил и бабушкины духи — с расстояния в пару метров они напоминали засахаренные орехи, но при объятиях я задерживал дыхание в иррациональном страхе химического отравления, так как она же однажды рассказывала, что яд цианид пахнет горьким миндалем. Позже академия снизила мою обонятельную чувствительность постоянным контактом с растворителем, работа в баре приучила к спирту и солоду, городской транспорт — к телесным выделениям и скудной гигиене отдельных индивидов… И все же мамин неизменный десятилетиями парфюм с ароматом лотоса, отцовский лосьон после бритья, кувшинки у нас в пруду, грозовой озон, мокрая трава после дождя, свежий вечерний ветер с моря — ольфакторная память о них, одна из сильнейших и долгоиграющих, ассоциациями дарила чувство покоя, безмятежности и уверенного оптимизма, с которыми я рос. Редким исключением стал запах квартиры Черри, когда я впервые зашел к нему. Он нравился мне как неотъемлемый элемент образа моей музы, он же и пугал своей мертвой безликостью, как амбре похоронного дома, где строгие белые цветы мешались с безысходностью, смирением и осознанием неотвратимости конца. Тревожная стерильность и обледеневшие розы на камнях. Теперь в этих высоких, претенциозно отделанных стенах витал дух утра в пиратском кабаке где-нибудь на неугомонной Тортуге. Одного из самых дешевых, у портовых причалов, где половина хмельных напитков засохла лужами на полу и навсегда въелась в подгнившие доски, где бравые матросы щедро мочились по углам, не находя уборной, где на одном из столов срочно отпиливали гниющую ногу пьяному одноглазому капитану, а под другим кто-то давно сдох и благополучно разлагался которую неделю… А, нет, это всего лишь курица в раковине. Еще целая, в упаковке. Видимо, ее разморозили, чтобы приготовить, и оставили так на несколько суток. Я положил ключи на столешницу, скинул рюкзак у дивана и первым делом вытащил мусорный пакет, благодаря прохладную погоду за отсутствие мух, затолкал туда испорченное мясо, крепко завязал, распахнул все окна и только после этого смог глубоко вдохнуть. Остановился, чтобы продышаться и выровнять сердцебиение, с опозданием осознав, как сильно напугала меня эта гниль и что именно я неосознанно страшился увидеть, переступая порог. Спальня встретила темнотой задернутых плотных штор и густым запахом спирта, вынести который мне было непросто даже после стольких лет работы в питейном заведении. Наверное, как-то так и выглядел хрестоматийный запой в нашем растерянном поколении ранних миллениалов. Не валяющиеся меж мебели опухшие, обделавшиеся тела с синими носами и атрофией когнитивных функций, но эстетичный хаос из цветных стекол, посреди которого — Демон Поверженный в блестящих покрывалах, со сломанной линией шеи, неловко запрокинутыми согнутыми руками, болезненно острыми локтями и выпирающими ребрами. Сложно поверить, что кто-то по собственной воле мог принять такое положение, но в моей мастерской он проводил часы в куда менее комфортных позициях. Убедившись, что грудь едва заметно вздымается в мерном дыхании, я прошел к балкону, стараясь не шуметь и не наступить случайно на разбросанные по полу бутылки и стаканы, открыл дверь, чтобы впустить свежий воздух, вернулся к постели и присел рядом с его бедром. Вблизи он выглядел куда менее художественно и источал убойный перегар, раскручивая во мне карусель эмоций — страх, жалость, недоумение, желание все поправить, строгую собранность, сострадание, иные трудно определяемые виды тревог… Беспомощность созерцающего стихийное бедствие. Странное, неуместное удовлетворение. До начала смены оставалось около часа. Пытаться разбудить его смысла я не видел, да и не сумел бы в таком запущенном алкогольном отравлении. Посидел с минуту, поглаживая теплый бок и размышляя, как правильнее поступить, пришел к выводу, что разумнее всего дать ему проспаться, а после, вернувшись со смены, остаться и проследить, чтобы он не свалился в очередной раунд объятий с зеленым змием от чувства вины или стыда. Сейчас я от него явно ничего не добьюсь. Понаблюдать за его поведением, может быть, понять мотивы или хотя бы выяснить, что именно спровоцировало его на это… Падение. Связано ли это со мной и моими действиями. Да и просто помочь в меру сил в бытовом ключе, как оказавшемуся в беде другу. Немного прибрать, принести еды. Сообразив, что он не очнется ни от моих прикосновений, ни от громких звуков, я осторожно уложил его на бок, в более адекватную для кровотока позу, взял еще один пакет и спокойно собрал бутылки, затем отмыл раковину от остатков разложившейся курицы, после чего задышал свободнее. Поставил на прикованный столик стакан воды и найденную в аптечке благодаря подсказке Эмилии таблетку аспирина. Принес из гостиной его айфон и поставил на зарядку. Он все так же лежал с закрытыми глазами и не двигался, витая где-то в параллельных мирах забытья, но я понадеялся на невеликий шанс, что он слышит или воспринимает меня сквозь эту пелену, и предупредил тихим голосом: — Ты сейчас отдохнешь. Я схожу на работу ненадолго. Приду после и принесу что-то поесть. Постараюсь пораньше, но ты звони, если что-то срочное, — я сжал его плечо, чуть потрепав. — Скоро буду, хорошо? Поцеловал в висок с едва слышным «Люблю тебя». Разумеется, никакой реакции. Укрыл одеялом, задернул шторы плотнее и вышел, подхватив мусор и гадая, отчего организм занялся в спонтанном приступе тахикардии, ведь довольно глупо отрицать этот давно очевидный, хоть и пугающий факт. На мой взгляд, такие слова весили гораздо больше, будучи сказанными не в минуту гормонального всплеска на пике наслаждения или в попытке уломать на секс без резинки в кустах на пляже, но в самой низкой точке, в которой я его наблюдал. На дне глубокой смрадной ямы, куда он умудрился играючи скатиться за неполную неделю. Да, его состояние печально. Оно — неоспоримый факт. Меняло ли это мои чувства и отношение к нему? Не особо. Собирался ли я натягивать халат созависимой жены-спасательницы из анекдотов? Определенно нет. Подам ли руку, если он протянет свою? Конечно. Или провожу на пике и сниму посмертную маску. Его жизнь — его зона ответственности. Долгая или краткая, цельная или разрушенная до основ — она одинаково драгоценна в моих глазах, и потому я намерен быть рядом. Как летописец. За стойкой я принуждал себя не тревожиться — по крайней мере, слишком заметно, — но то и дело мыслями утекал в квартиру на пятом этаже в каких-то пятистах метрах, задаваясь вопросом, проснулся ли он, заметил ли мой рюкзак, разозлился ли из-за нового вторжения в самое тайное… Может, все-таки стоило вызвать ему скорую? Прежде я никогда не сталкивался с таким масштабным алкотоксикозом, не считая наших с Глебом экспериментов на школьных каникулах, когда я без всякого ущерба скатился кувырком по лестнице, а он уехал на неотложке с отравлением. А вот Черри это состояние, видимо, привычно и знакомо. Не обратив внимания, как Эм незадолго до полуночи что-то хмуро говорит Алексу, кивая в мою сторону, я вздрогнул, когда он негромко поинтересовался, все ли у меня в порядке. Не стал отмахиваться, слишком занятый своими думами, и ответил честно, что мой партнер нездоров и я хотел бы остаться с ним. Получил благословение отбыть пораньше, с благодарностью забрал пару коробок с едой с кухни, заботливо упакованных Ником, ткнул кулаком кулак вставшей за бар Эмилии и вышел, вдруг ощутив, что мне почти совестно за их поддержку, тепло и дружеское участие. Черри я застал там же, где уложил, даже не сменившим позы, и на мгновение испугался, что за минувшие часы он мог отойти в мир иной к своему драгоценному Крису. Хохотнул истерически, что было бы неловко оставить его пятью часами ранее помирать, например, с горстью таблеток в желудке… Но грудь все еще двигалась в ритме чуть менее стабильном, чем вечером, и я понадеялся, что он скоро придет в себя. Сполоснул стаканы, замочил посуду с подсохшими остатками еды, визуально немного привел в порядок гостиную, подобрал обертки и незамеченные ранее бутылки, прикрыл все окна, кроме балкона. Стоически преодолевая брезгливость, вымыл пол в ванной с приметными следами рвоты, оставив дверь открытой, чтобы проветрить, затем вернулся в спальню и снова присел возле него, аккуратно поглаживая по голове. — Мне там с собой надавали сэндвичей всяких, могу принести сюда, если хочешь, — я улыбнулся, видя, как он морщится, хотя не сразу сообразил, что человек в таком состоянии вряд ли ощущает голод. — Давай ты сейчас сходишь в душ, тебе станет полегче. Затем придешь в гостиную, я сделаю тебе крепкий чай и мы поужинаем. Стараясь говорить тихо, с заботой и строгостью одновременно, я предположил, что проще ставить его перед фактом, нежели спрашивать, но в ответ услышал только неразборчивый сип. — Что-что? — Не станет, — его горло явно болезненно пересохло. — Ты ничего не потеряешь, если проверишь, — я предложил ему все еще полный стакан воды, но он только дернул плечом. — Отъебись… Пожалуйста… Скажи он это в другой ситуации, я бы, возможно, ушел и более первым с ним не заговорил, однако при воспоминании, как сам после той феерической попойки выл на маму, чтобы оставила меня в темноте, тишине и покое, а после блевал фонтаном прямо на ее платье… Гнев сменился смешливым сочувствием, а следом смирением, что пришла моя очередь играть понимающего «взрослого». Скинув брюки и оставшись в футболке и боксерах, я сходил в гостиную за планшетом, влез на кровать подле него и взялся за наброски, стараясь не стучать стилусом слишком громко. Он снова отключился, что позволило беспрепятственно играть с источниками освещения и перекладывать его конечности на свое усмотрение без опасения, что он порушит светотень или начнет ерзать в самый неподходящий момент. Аккуратно стянув с него белье, еще спустя три или четыре скетча я почувствовал, как начинаю возбуждаться, и вернулся в соседнюю комнату, дабы не подвергать себя соблазну воспользоваться его покладистым состоянием. Согрел чай, поужинал, убрал за собой и решил еще немного повозиться с рисунками… Удивившись, когда за окнами вдруг забрезжил рассвет. Хаотичные шаги, стук кружки и тихие стоны за дверью спальни еще получасом позже подсказали, что Черри, наконец, пришел в себя хотя бы частично и, кажется, намерен принять душ. Я прислушался, засек звук струй из смесителя, бьющихся о кафель и… Более никаких признаков движения. Заглянул в ванную — он замер посреди нее, в прострации глядя на текущую в слив воду. — Тебе помочь? Подняв голову, он удивленно прищурился на меня через зеркало, будто не понимая, что я делаю в его квартире. В надежде, что мой недоумевающий партнер не словил белку, я со вздохом отрегулировал температуру, мягкими толчками загнал его в кабину и вручил мочалку, позволив уцепиться за себя для равновесия и старательно игнорируя густую вонь перегара. Пришлось стянуть намокшую футболку и белье. Ни следа от его осанки. Отекшее лицо, красные, воспаленные, расфокусированные глаза, недельная куцая щетина… — Давай, ты можешь сам, все получится, — я налил шампуня ему на руки и помог намылить хаотично торчащие волосы, размышляя фоном, как интересно у него растет борода. Вернее, не растет — перестань он бриться, получил бы в итоге естественную эспаньолку, надо только раз в пару дней соскрести редкие волоски с щек и шеи, я бы так и поступал на его месте… С такими тонкими усиками и острым якорьком он мог бы сойти за испанского героя-любовника или юного мушкетера, тогда как бритым даже в своем возрасте смахивал на мальчишку. А с обыкновенным козлиным пучком… Вроде бы острый треугольный подбородок считался не самым мужественным, но сколько же в нем было характера — от рождения, безо всяких стилистических ухищрений и усилий барбера. Легкая вина сверлила в груди за навязчивые мысли, что для меня он красив даже дурно пахнущим и отекшим — еще не на той стадии болезни, чтобы это повреждало капилляры и портило нос и веки, как у типичных алкашей. Но в тот момент чуть менее выраженные скулы делали лицо будто бы моложе, подталкивая к выводу, что если он в какой-то момент прекратит, как маньяк, пахать в зале и избегать углеводов, то это острое лицо станет еще миловиднее. Я обнял его за талию, чувствуя, что он намерен уползти вниз по стене и задремать прямо в душе. Хмельное дыхание прямо в лицо ощущалось как маленькая пытка, но я упорно не позволял себе дернуть даже одним лицевым мускулом, продолжая чуть улыбаться и усмехаясь мысленно, что словно бы копирую поведение собственного отца. Он тоже не морщился и улыбался с сочувствием, вытирая со ступеней мою рвоту. Нервы щекотал вопрос, как следует поступить, если он сейчас в порыве признательности за помощь с гигиеной попытается меня поцеловать. Терпеть и жертвовать комфортом во имя любви или отвадить его струей из смесителя прямо в лицо, как шкодливого кота? Главное — не засмеяться… И не акцентировать внимание, что у одного из нас крепко стоит даже в такой неподходящей ситуации. Наверное, я просто соскучился. Припомнив, что в вытрезвителях вроде бы обычно холодно, я ощутимо понизил температуру воды и добился небольших, но быстрых улучшений: во-первых, придержал в узде собственное либидо, во-вторых, взбодрил его до возврата чувства равновесия, для чего пришлось упрямо не позволять ему увернуться от прохладного душа. В голове копошились, подрезая друг друга, бессистемные неприятные мысли, что алкоголизм — это болезнь, зачастую неизлечимая; что я сам методично подспаивал его весь минувший год… нет, я просто выполнял свою работу, я не несу ответственности за посетителей; что он столько раз открыто говорил о своих зависимостях, а я отмахивался и пропускал все мимо ушей; что я все еще столь многого не знаю о его жизни — только какие-то поверхностные факты и только с его слов. С такой степенью осведомленности мне было сложно даже в мыслях называть его своим партнером. Он таковым и не являлся. Модель — да. Бойфренд — вероятно. С той же степенью серьезности статуса, как у семантики этого слова. Мы просто спали, рисовали и иногда гуляли вместе. Разговаривали. Чаще говорил он, умудряясь при этом не сказать ничего конкретного. У кого-то из нас могли быть чувства — настоящие, искренние, сильные. И вокруг каждого имелась своя полноценная, сформированная и укомплектованная вселенная. Они жили параллельно, едва сталкиваясь по касательной — я по-прежнему не имел представления, какие еще трагедии он переживает прямо сейчас, если Крис ушел два года назад. Но люди имели привычку страдать, болеть и умирать без предупреждения и с завидной регулярностью. Слишком много зон риска. Работа. Дети. Родители. Друзья. Финансы. Черри делился со мной переживаниями, над которыми я не имел контроля, но никогда не жаловался на свою рутину. Всегда в образе безупречной фам фаталь. Ом фаталь. В превосходной степени. Он провел в ванной еще около получаса в настойчивом стремлении умыться и почистить зубы и вроде бы даже совладал с координацией. За это время я перестелил белье в кровати, собрал грязную одежду и лег дожидаться его. Помог улечься себе под бок и гладил, не выпуская из объятий, пока он мирно не уснул. Обещал шепотом на ухо, что мы со всем разберемся и справимся, но сначала следует отдохнуть, успокоиться и набраться сил. Только к воскресному вечеру он окончательно оклемался и смог связно разговаривать, не зависая посреди беседы. Проводником мощного пинка из блаженного небытия вдруг выступил мой телефон: он неутомимо вибрировал на столе в гостиной на протяжении добрых пяти минут, пока Черри не застонал жалобно, попытавшись спрятать голову между моим плечом и подушкой. Номер высветился незнакомый и напряг меня чередой абсурдных предположений, кому так приспичило пообщаться в закатный час выходного дня. Столь настойчиво звонил бы только кто-то из своих, кому действительно могла потребоваться помощь. На опасливое «Алло» в трубке послышался облегченный вздох и приветливое «Чау, Майк!» голосом смутно знакомым, хотя идентифицировать обладателя я сходу не сумел. — Прости за беспокойство в такое время, но я подумал, что ты можешь знать, где сейчас папа, — дружелюбно поинтересовался аноним на линии, судя по тембру, молодой мужчина или даже подросток. — У него телефон отключен со среды, я звонил и… — Чей папа? — на всякий случай уточнил я, хотя в глубине души уже догадывался, с кем веду беседу. — Мой, — в смешливом извинении спохватился паренек. — Вы с ним встречаетесь или что-то такое, так что я решил, что он может быть с тобой… Классный онигири, кстати. — Э-э… спасибо, — только теперь я сообразил, что мой кулинарный экспромт видели все в окружении Черри, включая Викторию, декана, студентов, весь факультет… и юных Черрят. — Он вроде спит. Сейчас посмотрю, может, проснулся. Прикрыв микрофон ладонью, я заглянул в спальню в легкой панике, не понимая, как подать ситуацию невинному отпрыску проспиртованного любовника, который предпочитал оставаться в мире грез, накрыв голову подушкой. — Эй, — я позвал его шепотом, отодвинув телефон подальше. — А твои дети в курсе, что ты подбухиваешь? — А? — он выполз по-пластунски из одеяла и уставился на меня, в недоумении прищурив один глаз. — Дай сюда… Присев рядом и с интересом наблюдая, как он разминает артикуляционный аппарат и все лицо, затем прочищает горло, прежде чем поднести трубку к уху, я поджал губы, чтобы не прыснуть. — Чау, Себасик, — поздоровался он с неожиданной нежностью в голосе, мне же пришлось зажать рот рукой, чтобы не заржать в осознании, что «тунец» — не единственное рыбное прозвище среди его близких. — Прости, родной, телефон сдох… Ага, в четверг, прикинь? Да просто батарея старая. Ну да, пятнадцатый, но ты же знаешь, как сейчас телефоны делают… Ладно, да, праздновал. Хорошо… Обязательно буду предупреждать. Слышишь, ты роли не попутал, надзиратель, епта?.. Да, я бы тоже волновался. Прости папку. Исправлюсь… Че ты ржешь? Да не помер я! Если только со смеху… В смысле?.. Что значит?.. Не ойкай мне тут!.. В смысле, предохраняйся?! Эй!.. В негодующем изумлении он с десяток секунд сверлил глазами мой телефон, затем спустил ноги с кровати, уперся локтями в колени и потер лицо ладонями с медленным, тяжелым вздохом. — Что ты ему сказал? — голос прозвучал глухо и напряженно. — Что мы вместе? — Это то, что он сказал мне, — справедливо возмутился я. — Я за всю историю мира сказал ему две фразы. «Спасибо» и что проверю, спишь ли ты. Две минуты назад. — И откуда он?.. — Черри, ты что, считаешь своих старших идиотами? Или ты заблочил их в соцсетях? Твой сибасик только что в твоем присутствии похвалил мои онигири. Собственно, за это я его и поблагодарил. — Да бля… Проглотив просящиеся на язык ехидные эпитеты «сама предусмотрительность» и «гений шахматной стратегии» в его адрес, я молча наблюдал, как он с хрустом потянулся, разогнулся, постанывая, и поплелся в ванную, где стал уже куда более оперативно умываться, чистить зубы, брить щеки, мазаться своими бесконечными тюбиками и даже зачем-то укладывать волосы гелем. Следить за выверенными движениями его быстрых рук было отчего-то приятно, даже медитативно, вроде тех завораживающих вирусных видео с ускоренной систематизацией бардака. Он вернулся в спальню, благоухая теперь не перегаром, но лосьонами, пастой и дезодорантом, натянул белую футболку и мягкие домашние штаны и стремительным шагом направился на кухню к кофемашине, игнорируя мое присутствие. — Ты куда-то собрался? — я подошел сзади и устроил ладони на его талии. — Сбежать от стыда, — он произнес это тихо, без намека на улыбку, не оборачиваясь и не поднимая головы. — За что? — я с силой провел пальцами по его спине вверх и стал массировать плечевой пояс, заставив замереть на месте и начать расслабляться. — Мне страшно, что ты теперь свалишь. — Но я здесь. — Или скажешь пообещать, что такое не повторится. Я, конечно, могу пообещать. Но жизнь показывает, что… — Голова не болит? — …это со мной всегда. Иногда я не выдерживаю реальность. А ты… — Выпил таблетку? — …такой весь из себя благородный, правильный, заботливый, — голос его все еще немного сипел. — Как идеальная мамочка из кино. Ходишь тут, как будто все нормально. Трогаешь, обнимаешь. И до этого обнимал. Как будто я тебе не противен. — Ты мне не противен. — И самое ужасное, что не орешь. Не ругаешь. Не задаешь вопросов. — Это разве помогло бы? Черри, — я обхватил его руками и прижался сзади, поцеловав в шею. — Тебе было больно. Еще на даче. Я не понимал, почему, но видел это. Тебе больно и я беспокоюсь. Я пришел, потому что понимал, что что-то не так. Не знаю, что именно, и есть ли в этом моя роль или вина, но я здесь, чтобы мы могли вместе во всем разобраться. И придумать, как сделать так, чтобы это больше тебя не мучило. Озвучивая эти мысли, я не мог даже предположить, чем для меня аукнется попытка залезть ему в голову часы спустя, когда он наконец собрал волю в кулак, преодолел сомнения и решился на откровенность, раскрывающую подкосивший его на полном ходу триггер. Существовали вещи, о которых я предпочел бы не знать, но отступать было уже поздно. К тому моменту мощная волна его стыда за все, что мне довелось увидеть, схлынула, и он снова тянулся ко мне, ерзал, стараясь сесть ближе на диване, затем устроил голову на моих коленях и надолго затих. Признался смущенно, что привык справляться с подобными эпизодами в одиночку, искренне уверенный, что никому не нужен и не интересен, вопреки всем доводам разума. Прежде все сходило на нет само, никто не выдергивал его силой обратно в реальность, не вламывался, не убирал за ним, не тащил в душ, не пытался накормить, не дежурил рядом и не следил за дыханием, не позволяя захлебнуться собственными рвотными массами, на что он иногда в порыве отчаяния надеялся. — У меня иногда такое чувство, — он не дал мне времени на подготовку и спрыгнул с обрыва в бурлящие темные воды, потянув за руку за собой. — Как будто я все еще лежу там в темноте на полу, и из коридора яркий свет, лампа расплывается… И наступает этот момент через какое-то время, когда кожа становится твердой. Она уже холодная, и ты ничего не можешь с этим сделать. Инстинктивно хочешь согреть собой, но… Это уже через часы, а сразу после она еще теплая, и мягкая, и пахнет, как живая. И волосы пахнут так чуть сладко, немного грязные, как будто… ничего не изменилось. Только слишком тихо. Но если плакать самому, то… Мне не нужны были прямые описания, чтобы понимать, о чем он говорит, и в красках рисовать все в воображении — тот редкий эпизод, когда привычка воссоздавать события визуально играла против меня. — Есть разные уровни отчаяния, ты знал? Я раньше думал, что все эти выражения — рвать на себе волосы, царапать лицо или резать себя — это преувеличение, или про плакальщиц, про каких-то сумасшедших, неуравновешенных… Что обычные люди о таком не думают. Но они думают. Просто у кого-то хватает сил держать лицо. Кто-то умеет переставать чувствовать. Я завидую им. У тебя там на кухне доски похожие. Как у… Такая характерная боль в коленях, которую игнорируешь. И твоя голова была под таким углом к шее, когда человек лежит на полу и… И ты смотрел так… ласково и чуть удивленно. А у меня в голове эта жуткая песня… Staying alive… Staying alive… Биджис. Ритм. С которым давишь на… И в глазах еще есть жизнь, но вы оба понимаете, что это… конец. Такое невыносимое отчаяние… Невыносимая беспомощность. Или только ты понимаешь. Может быть, его разум в этот момент уже видит что-то… иное. Я надеялся… Лежал там и надеялся, что организм работает на нас, мозг заботится о нас, даже когда… Что он обеспечил ему этот последний опыт обезболивания. Такой мощный выброс эндорфинов, эйфорическое состояние, как от экстази. Успокаивал себя, что… Я был рядом, когда он отключился, он видел мое лицо, и его последней мыслью могло быть… Что о нем позаботятся. Самые близкие. Хотелось заставить себя перестать вовлекаться и сочувствовать, примерять на себя ситуации, состояния и эмоции — я не уверен, что не скатился бы во все зависимости сразу, если бы мне пришлось сидеть верхом на ком-то… Самом дорогом и пытаться делать ему сердечно-легочную реанимацию без надежды на положительный исход. Все, что можно предпринять до приезда медиков. Заранее знать, что проиграл эту битву, и все же надеяться. Или пытаться сделать последние минуты, секунды, доли секунд… Какими? Спокойными? Что бы я сам говорил ему, если бы мы сейчас, прямо здесь, на этом полу?.. Что я рядом? Что скоро прибудет помощь? Что все будет хорошо. Не бойся. Я тут. Ничего не бойся. Я рядом. Все хорошо. Я с тобой. — Как все-таки повезло, что в доме не было детей. Вики отвезла их к родителям накануне. Мы потом сидели на полу в коридоре… уже утром. У нее была бутылка какого-то коллекционного коньяка. Я закурил, она пыталась сбить детектор дыма туфлей… Мерзкий звук. И смеялась, что… Как бы родственники не подумали на нее. Что она… ему помогла. Что я могу прямо сейчас позвонить ментам и сдать ее. Интриги. Детектив. Драма. Она сказала тогда, что последние месяцы были как… В самолете, у которого отказали все двигатели. Мы еще летим, первым классом, с шампанским, но знаем, что не дотянем до полосы и… Просто пытаемся об этом не думать. Он долго болел, и мы были все вместе под конец, рядом с ним был я, его семья, все было хорошо в остальном. Не худшая смерть. В смысле… быстрая. Он не мучился. Не дольше нескольких минут, я думаю. Просто… Это слишком рано. Так рано… Так мало времени. Но мы были рядом. И дети тоже, кроме последнего вечера. Ему тогда уже даже не нужны были обезболивающие. Хорошие анализы, оптимизм врачей. Ему становилось лучше. Все было хорошо, насколько возможно. Мы с Вики наладили быт, я смотрел за ним, она за детьми. Я в тот год практически к ним переехал, чтобы разделить нагрузку. Мы все думали, что есть еще время. Чуть больше. Еще лет пять, может, десять… Хотя бы пара. Он чувствовал себя нормально, мы даже планировали поехать через пару дней на небольшой хайкинг… Но он ушел за пару минут на руках у безутешного возлюбленного. — А как?.. — я хотел знать, почему, но боялся сбить его, полагая, что он делится этими горькими воспоминаниями впервые. — Тромб. По официальной версии, — он все понял без продолжения. — Я был в ванной и услышал вопль Вики с первого этажа, такой истошный… Она звала меня, я прибежал и пытался завести сердце, пока она звонила в скорую. Они приехали за восемь минут, но… У него были проблемы с тромбами. Они его не забрали. Вики позвонила в бюро и договорилась на утро. Чтобы было время проститься. Она плакала в коридоре… Так навзрыд. А у меня не получалось. Я просто лежал рядом с ним и так… немного задыхался. Думал, как это все несправедливо. Потом заснул, обнимал его руку, а когда проснулся, он уже был… Потом пришла Вики, позвала пить кофе. Потом мы улаживали формальности. И оставались вместе следующие несколько дней. Радовались, что отвезли мелких к бабушке. Пытались понять, как им сообщить. Как объяснить, что… Потом венки, гроб… Нестандартных размеров. Я не знал до этого, что гроб должен быть на сколько-то сантиметров длиннее. Из-за того, что ткани растягиваются. Вся эта суета, похороны, поминки, соболезнования. Ты все это делаешь через не могу, во время, когда тебе хочется только орать и разрушать все вокруг. Начиная с себя. Такая суета заземляет. Насильно заставляет осознать, что все конечно. Стараясь не перебивать и не отвлекать ненужными движениями, я позволял ему выговориться, игнорировал боль и онемение в кисти, которую он крепко прижимал к своей груди, и старался представлять, как осязаемые потоки смолоподобной тоски вытекают из него через меня и растворяются бесследно в пространстве. — В первые недели я как будто находился в постоянной боли. Физической, когда тело болит и не можешь нормально дышать. Как после героина, только… Новой дозы не существует. Я не мог долго говорить, не мог читать лекции, не мог… Просто читать. Сосредоточиться. Думать. Меня немного поддерживала одна мысль, которой поделилась Вики, что… Все те, кто ближе к горю, должны искать помощи у тех, кто дальше. Дети у нас с ней и других родственников. Мы — у следующего круга. Помогало понимание, что есть те, кто переживает сильнее. Его первый сын и двойняшки. Они такие маленькие, не знают, что делать, как справляться. И на нас… На мне лично ответственность позаботиться о них. Помочь научиться отвлекаться, сначала на что-то нейтральное. Потом позитивное. Радостное. В меру сил. Это держало на плаву. Правда, с другого конца я обнаружил, что мне с этим не к кому идти. К матери — ни за что. Мы в хороших отношениях, но… Она бы никогда не приняла такое. К сыновьям — нет, я не мог себе позволить взвалить это на их плечи, у них был такой хороший период в жизни, университет, подруги, вечеринки… Друзья, приятели, коллеги — да, помогали отвлекаться, но… Невозможно бесконечно пользоваться их временем и силами. Я как будто исчерпал приличный запас помощи. Видел, как остальные двигаются вперед с их жизнями, а я не мог двигаться никуда… Чувствовал, что мне нельзя оставаться наедине со своими мыслями. Хватался за три соломинки — студентов, работу и детей. Хотя… Это они должны были хвататься за меня. Лола как-то подошла ко мне… Дней через пять. И на ухо так тихо, как секрет — Чеся… Папа сказал, что теперь будет жить в лампочках. Как свет. Такая маленькая… И такие мысли. А еще помогало время с чужими людьми, которые ничего не знают обо мне, моей истории, потерях… Чтобы просто не думать. Не оставаться одному. Но это не избавляло от мысли, даже уверенности, что я никогда больше не смогу радоваться. Испытывать счастье. Что это возможно для меня только краткими вспышками, когда я забываю на секунду… — Черри, — я осторожно высвободил руку, чуть размял и положил ему на макушку. — Ты больше не один. Вместо ответа он вытер нос, перевернулся на другой бок и уткнулся лицом мне в живот. — Нас приучили к этой деструктивной романтизации горя, — в таком положении гладить его голову было намного удобнее. — В книгах, фильмах. Когда у кого-то есть эта любовь всей жизни, и она погибает, и этот человек всю жизнь после страдает и ни разу больше не улыбается. Это бессмысленно. Получается, в момент смерти одного умерли оба, даже если второй все еще технически жив. А ты жив. Ты здесь. Ты сумел удержаться и не пойти за ним. — Я иногда думаю, что променял бы свою жизнь на его. Он стольким был нужен и дорог. — Как и ты. — У меня был траур не только по человеку. Еще по собственному будущему. В которое я наконец-то с ним поверил. И этот хрустальный замок разбился. Вдребезги. В пыль. И ее сдуло ветром. Когда человек уходит — это только одна сторона, что перестает существовать социальная единица. Вместе с ним уходит многое другое — планы, перспективы, проекты. Для Вики это была большая часть бизнеса, ее работники, за которых она несла ответственность как босс. Партнер-родитель для ее детей. Она закрыла несколько компаний, и это тоже траур для всех, кто там работал и болел за общее дело. Она сильная, но даже для нее это было слишком… Я пытался помогать, как мог. Но это не только все эти материальные или физические вещи. Я не могу перестать думать о том, что физическая смерть — это еще и страшная потеря человека как концепта. Совокупности всего, чем он был, понимаешь? Огромной, тяжелой работы, которая была проделана им самим и другими, чтобы он стал тем, кем был. Всей информации, накопленной в его памяти. Триллионы нейронных связей… Его характер, юмор, творческий потенциал, его чувства, целая гребаная Вселенная… И все исчезает за какую-то минуту. Мы жалеем себя, теряя близких, но редко задумываемся, насколько неохватный масштаб у такой трагедии. Знаешь это выражение? Спасая одну жизнь, спасаешь целый мир. Оно работает и в обратную сторону. Вместе с одной жизнью заканчивается целая Вселенная. — А что советовала Тали? — дождавшись, пока он, вымотанный и опустошенный, замолкнет, я аккуратно отодвинулся, подтянул к нему подушку-подлокотник и лег позади, обнимая крепко. — Я не обсуждал с ней… — он вздохнул, прижавшись лбом к спинке дивана. — Ты первый, с кем я об этом говорю. Еще Эм, но там… Так, в двух словах. Промежуточные выводы хоть и не утешали, но вырисовывали общую картину, как постепенно отступающий туман, показывая поваленные вековые стволы и острые сучья на просеке, которые предстояло порубить или преодолеть. По собственным утверждениям, он двадцать лет регулярно ходил к психологу, но почему-то не донес до специалиста, чья работа — помогать в подобных случаях, самую… Одну из самых тяжелых пережитых травм. Горе утраты, по моим наблюдениям, при благоприятных обстоятельствах отнимало года полтора-два. При утаивании, задавливании и попытках справиться без сторонней помощи, могло мучать десятилетиями. И это не говоря об усугубляющем факторе, что он присутствовал в сам момент трагедии. Пытался предотвратить, вцепиться из последних сил в ускользающую Вселенную — маленький человечек против вечности и незыблемых законов мироустройства. Заранее обреченный на поражение, но упрямо сражающийся, находя силы в своем горячем, непреклонном сердце. И пара минут, научившие удушающей беспомощности. Все эти два года он таскал на себе невидимый груз, не прося ни у кого помощи, смеялся, танцевал и скакал с ним на плечах, заботился о других, веселился или изображал веселье, игнорировал боль и пытался забыть о ней, и в какой-то момент посыпался на мелочи вроде досок у меня на кухне знакомой болью под коленями. Самонадеянный оптимист. Или гордец. Бесконечно одинокий, вымотанный, на исходе сил, под маской хохочущего паяца. Толика иронии проглядывалась в том, что именно таким я увидел его в самую первую встречу. Безжизненным и отчаявшимся. Заглянул в самую суть, но так рад был обмануться его яркой, харизматичной, гипнотизирующей буффонадой. — Можно я расскажу тебе кое-что? — идея, пришедшая на ум, принадлежала той, кому я когда-то готов был доверить жизнь и чьим советам следовал до сих пор. — Это не совсем то же самое, скорее… Тоже переживание горя, но меньших масштабов. Когда я… Когда у меня все оборвалось с человеком, которого я хотел видеть частью своей жизни, и это стало окончательно понятно, я решил нарисовать комикс. Не сразу. Через пару лет. Я просто сидел, рисовал, рисовал. Ничего в итоге с ним не сделал. Но когда закончил, почувствовал, что… стало легче. Потихоньку начало отпускать. И я стал размышлять, почему так? И понял со временем, что… На самом деле, когда ты проходишь через что-то травматичное, твоя память работает немного иначе. Ты не помнишь все, только какие-то моменты, как куски пазла, и они не подходят друг к другу, не складываются в общую картину. И твой мозг пытается вернуться к травме снова, и снова, и снова, потому что в этом всем как будто нет смысла. Но если у тебя есть возможность переработать это в творчестве, например, написать историю, или нарисовать, или составить список выводов, вроде… «Что я из этого вынес?», «Какие уроки я выучил?»… Ты можешь сказать себе — я напишу или нарисую собственную историю, проживу ее заново, но иначе, от и до. Ты садишься и делаешь это, и тогда твой мозг получает завершение. И может наконец оставить этот травматический опыт позади. Потому что без цельной, завершенной композиции твоя психика не успокоится и не отпустит. Так и будет гонять тебя по кругу. — Как я могу переписать ее, если он мертв? — он засмеялся горько. — Его больше не существует. Придумать для нас другую концовку? «Хэппи энд»? Где он жив и у нас всех хорошо?.. — Конец есть только у его истории, не твоей, — я говорил неторопливо и даже прикрыл глаза в концентрации, стараясь передать спонтанную мысль точнее. — Для тебя его уход не стал концом. Это был отрезок. Этап. Уровень. И чтобы перейти на следующий, надо… Фигурально досдать хвосты, если говорить твоим профессиональным языком. Завершить сюжет. Главу. Найти смыслы. Не вычеркивать его, не пытаться забыть или подавить чувства и воспоминания, наоборот — взять из этой истории все хорошее. То позитивное, что дал этот опыт. Если ты до сих пор так скучаешь по нему, значит, оттуда есть что черпать. Миры не растворяются бесследно. Я где-то прочитал мысль… Не помню где. Что любовь всегда оставляет следы. — В «Гарри Поттере». — Нет… В другой книге. Там у главного героя убили дочь и он искал ее останки. Немного не в тему, но… Он напрягся в моих руках и секунду спустя невольно передернулся, не то из сочувствия к безымянному персонажу, не то вспомнив о своих многочисленных отпрысках и вообразив эмоции родителя в подобной ситуации. Долгое время мы лежали молча; мое плечо снова затекло от давления и стало терять чувствительность, но прижиматься к нему сзади было настолько приятно, что я продолжал терпеть, постфактум сознавая, как сильно скучал по этому контакту всю минувшую неделю — по теплой коже под ладонями, беспокойному дыханию, мерному сердцебиению, запаху его волос за ухом, даже после душа и всех лосьонов. — Можно я порисую у тебя? — его вопрос прозвучал глухо и немного гнусаво, и я автоматически заозирался в поисках салфеток. — Красками или карандашами. У меня не получается на твоем планшете. Только не маслом, я не умею… — У меня есть много разного акрила, — я не сдержал улыбки, вообразив туннельную композицию, как пишу своего любовника, который пишет своего. — И маркеры. — Майк? — он повернул голову, заглядывая мне в глаза. — Да, мой… Кто? Сладкий? Котик? Зайчик? Карасик? Неожиданная проблема в парах вроде нашей, о которую я споткнулся в самый неудобный момент — ласковое обращение к партнеру, не вгоняющее в краску испанского стыда. — …родной? — по крайней мере, так он в лицо называл взрослого сына. — Спасибо, — он устало приподнял уголки губ в ответ. — Я тут подумал, — не удержавшись от соблазна прижаться носом к его влажной щеке, я хмыкнул. — Жаль, что тебя назвали Сильвестр, а не Соломон. Тогда я мог бы отомстить тебе за «тунца». Звал бы тебя моим лососиком. Скользким, нежным, розовым… — Ты уже хотел «селедкой», — он тихо засмеялся мне в зубы. — Пойдем в кровать? Бездумно поглаживая его по животу и груди, в долгой тишине и полумраке я погрузился в противоречивые рассуждения, призываемый совестью быть честным хотя бы с собой. Размышлял, почему мне так легко, радостно и даже приятно в момент, когда он с болезненно воспаленными глазами весь вечер раз в пару секунд шмыгает носом, глядя в лицо своей трагедии. Почему, увидев его в столь плачевном состоянии — буквально и образно, — я мгновенно успокоился и словно бы расцвел, хотя и не осознал это сразу. Несмотря на запах гниющего мяса, перегара, мочи и рвоты. Как одному может быть так хорошо, если плохо другому, тому, кто так дорог, бесценен, незаменим? Это всего лишь облегчение, оправдывал я себя. Что он не укатил куда-нибудь на Ибицу с тем двадцатилетним качком, не умеющим умножать. Не ушел от меня к Эмилии. Не догадался, что я его не достоин. Не вернулся к кому-то из садистов-бывших… Он просто не справился с напряжением. Его ведь спровоцировал не только наш импровизированный секс на полу, схожая поза и ритм. Мы встретили Вику с дочерями Криса за пару дней до. Он нашел тот рисунок, назвал его «Двое и ангел». Напевал эту пробирающую до эмоциональных глубин арию о цыганке. Не считая множества мелочей, которых я по своему обыкновению не заметил. Все вело его к этому срыву, как пытка каплями в темечко. И все-таки в моем тайном ликовании было нечто иное. Не только успокоение, что он по-прежнему мой, но и… Идущее рука об руку со жгучим стыдом, странное чувство возвышения собственного эго на фоне падения кого-то столь безупречного. В моих глазах. Словно теперь, такой печальный, несчастный и ущербный, он с меньшей вероятностью сбежит, осознавая свое положение. Мысли омерзительные, рожденные тревогой и провалами в моей не самой низкой самооценке, унизительные для нас обоих. Или все дело в гордости? Что увидел его в самом уязвимом состоянии и повел себя… В целом достойно? И это укрепило нашу связь? Или мое облегчение сродни триумфу Орфея, который вопреки традиции сумел вытащить любимую из Ада? Вломился со своим фонарем в его темный лес и под руки конвоировал обратно в нашу хижину на побережье. В ментальное убежище, которому не страшны никакие бури и никакие чудовища. В воображении сам по себе всплыл образ двух беспечных мальчишек, носящихся по пустынному пляжу, собирающих отполированные волнами коряги, мелкие ракушки, крупные перья чаек… Еще не утративших юношеское чувство всемогущества и безопасности, будто весь мир открыт для нас, рад нам, на нашей стороне. — Помнишь, я сказал, что ты стал первым, кто заставил меня почувствовать себя живым? — часы спустя он вдруг вывернулся из моих объятий и лег головой мне на грудь. — Научил радоваться без чувства вины, улыбаться просто так… — Да, — я отозвался не сразу, выныривая из дремы и своих рукотворных миров. — Ты сказал, что подумал, что я тебе… Как там было? Вылью ликер за шиворот? Он щекотно затрясся в тихом смехе, уткнувшись лицом мне в живот, а после снова надолго затих. — А какая была твоя первая мысль обо мне? — он вскинул голову и поднял на меня взгляд, медленно моргая все еще припухшими, красными веками. — Что ты нереалистично красивый, — их состояние не мешало любоваться им. — И что похож на дьявола с этой острой бородкой. — И как, похож? — Нет. У тебя огромное сердце. — А кто сказал, что у дьявола оно маленькое? Не сразу найдясь с ответом, я только удивленно вскинул брови, оценив красоту метафоры. — Понятия не имею, зависит от традиции. А, ты же у нас фанат Данте. Тогда да, огромное, но я имел в виду другое… — А чем закончился твой комикс? — он подтянулся выше на руках и снова лег мне на плечо. — О расставании. — Осознанием себя… кем-то определенным, — я задумался, ибо прежде не пытался облечь свои «итоги» в слова. — Пониманием, что все «нет», которые ты получаешь в жизни, помогают тебе найти свою идентичность. Отсекают лишнее. Как в работе с камнем. Не так часто я просыпался первым, потому в обеденный час понедельника позволил себе удовольствие вкусить «утренний» чай на тесном балконе, наслаждаясь видом на ухоженный двор снаружи и его хаотично раскиданные конечности, торчащие из вороха одеял, внутри. Сходил в супермаркет в торговом комплексе в паре кварталов, захватил там помимо прочих продуктов банку соленых огурцов, предварительно убедившись, что в составе нет уксуса, затем приготовил рагу из индейки — в качестве источника белка и альтернативы не самым полезным наггетсам из его морозилки. Нашел листы нори и из сваренного риса наспех налепил не слишком аккуратных, но более аутентичных онигири. Немного подумал, налил в бокал рассола, разбавил минеральной водой и вырезал из небольшого огурца осьминога, которого усадил на край емкости, прежде чем водрузить ее на прикроватный столик. Он с трудом разлепил глаза в третьем часу, разбуженный трелью наконец включенного телефона, с минуту выслушивал душевные призывы своего легендарного декана заканчивать квасить и возвращаться к профессиональным обязанностям, уныло пообещал собрать себя в кучу ко вторнику и повалился обратно в подушки, страдая от отложенных побочных эффектов долгоиграющего алкогольного отравления. После громко застонал, затем коротко рассмеялся и надолго затих, прежде чем выползти в гостиную, где уселся за стойку напротив и с гордостью показал мне новый пост в Инстаграме с «коктейлем» под названием «Тентакли благоразумия». — Ты слышал о Джойс Кэрол Винсент? — меня все еще немного удивляло, как он мог несколько дней существовать в одной квартире со сгнившей курицей. — Это молодая девушка из Англии, она вроде жила в северном Лондоне. Тело нашли в ее квартире в начале шестого года. А умерла она в декабре две тысячи третьего. Она там за два года разложилась до скелета, и ее опознали по зубам, насколько я помню. И я думал, когда читал о ней… Как соседи могли не учуять характерное амбре? Они говорили, что думали, воняют мусорники. Серьезно?.. И когда зашел сюда… — Мне нравится, что ты рассказываешь это, глядя на то, как я ем, — он усмехнулся, хотя аппетита в нем от моих сомнительных пассажей не убавилось. — Ой, извини… — Нет-нет, продолжай, — он замахал на меня онигириной. — Я как-то ел рыбу из мусорки… Не смотри так, я был жесть какой голодный. У меня была коробка фиш-эн-чипс, Рейнар подумал, что она пустая, и выкинул… В парке. А я вернулся и достал. Туда немного пепел попал, но… А еще я не умею блевать. То есть умею, но только когда нажрусь. А специально даже рыгнуть не могу… Так что там с этой девушкой? — Она умерла одна в своей квартире. В полиции решили, что от приступа астмы. Вроде как вокруг были разложены подарки на Рождество, которые она собиралась упаковать. Но я не об этом. Я когда пришел к тебе, тут в раковине лежала туша и так воняла, что я на секунду испугался, что ты там… Ну ты понял, — только теперь с двухдневным опозданием меня вдруг на пару секунд охватило парализующее смятение при попытке представить мою драгоценную музу где-нибудь на полу в ванной с серой кожей и трупными пятнами. — Никогда так не радовался испорченному мясу. — Ты думал, я решил себя того?.. — он отодвинул тарелку и взял меня за руки. — Как часто у тебя такое? — хотелось скорее отмахнуться от непрошеных кошмарных фантазий и сменить тему. — Второй раз за год. — А когда был первый? — не знаю, зачем я озвучил этот вопрос, когда ответ и так был очевиден. — В январе, — он опустил глаза и снова потянулся за вилкой, с невеселой улыбкой принявшись ковырять остатки индейки. — А что в тот раз тебя так?.. — я решил воспользоваться возможностью и прояснить важное для себя. — Триггернуло. — Сложно объяснить. — С моей стороны это выглядит, как будто в тебе копится негатив, ты его душишь, и потом какая-то мелочь сбивает тебя с ног. — Это не мелочь, — он прикрыл глаза и медленно выдохнул. — Понимаешь… У меня была натуральная паника. Там были наброски с фотографий, которые я бы сейчас сам не нашел, даже если бы захотел. А ты их где-то раскопал. Значит, прокрутил все мои страницы до нулевых и… Я думал, что еще ты найдешь, если продолжишь копать? Боялся, что ты уже мог пройтись по моим не самым безобидным контактам. Собрать информацию, увидеть что-то… не самое приятное. И мне не было насрать, понимаешь? В этот раз. Мне было важно остаться «хорошим» для тебя. Это как… Если у тебя нет чего-то, что ты хотел бы иметь… Ну… Это просто печально. А если тебе это почти-почти дали, ты почувствовал это в своих руках, а потом вдруг отняли в последний момент… Так намного хуже. А я хотел быть для кого-то… Для тебя. Ценностью. — Это нормальное желание для любого человека, все хотят быть ценными для кого-то. — Да, но не все уверены, что не заслуживают и не имеют права на такое. Я думал… Ты сейчас узнаешь меня лучше и откажешься от меня. Или… Или если тебя это не пугает и ты согласен на меня после всего, что… Тогда это ты пугаешь меня. — Как тот мем, — я обошел стойку, пододвинул стул и сел рядом с ним, приобняв. — Если я в твоем вкусе, то у тебя дурной вкус. Зачем мне человек с дурным вкусом? Он собирался продолжить, но тихо рассмеялся и на секунду ткнулся лбом мне в плечо. — Меня потом Эм успокоила, что да, ты упоротый, но только по картинкам, — не переставая улыбаться, он потянулся за очередным онигири. — Что тебе плевать на… остальное. Сказала, расслабься, он просто дрочит карандашом. — Бедная твоя фантазия, — я прыснул, посетовав на собственную, сходу подкинувшую с десяток вариантов неправильного применения пишущих средств. — О да, — он хитро заулыбался. — И что ты хороший. Добрый. И милый. — Как жопа корги, — я не мог о таком не напомнить, но любопытство по-прежнему доминировало среди прочих порывов. — А что ты делал после?.. Когда мы… На сам Новый год? — Плакал, — он хмыкнул беспомощно. — Ну как… Сначала поехал, всех поздравил, потом залез в кровать, листал твой альбом и плакал. И так проплакал недели две… Заодно свалился в самый жесткий запой за последние лет десять. Плакал и бухал. Бухал и плакал. — Почему? — барабанная дробь и главный вопрос года. — Потому что не выдержал. — Чего? — Я не знаю, — он порывисто сложил локти на столе и спрятал в них лицо. — Ты попал мне разом по всем слабым местам. Дотронулся до самого… Где сильнее всего болит. Болело. Я уже тогда понял, что ты… Видишь меня. Насквозь. И меня просто разрывало от… Всяких странных мыслей. С одной стороны… Я уже знал от Эм и других, какой ты хороший, добрый, замечательный, заботливый, талантливый и… А с чем я к тебе приду? Со своим поломанным хребтом и алкотрипами? С разваливающейся тушей и психикой, которую я пытаюсь смести в совок, чтоб она хоть на какое-то подобие цельного объекта походила? С разумом-бриллиантом, с его поэтичным складом, с богатейшим языком… Вернее, языками, с глубочайшей эрудицией, искрящей харизмой, неуемной энергией, непристойным юмором, абсурдными идеями… С идеальным лицом и идеальным телом, идеальными трещинами и сколами. Я мог бы дополнять еще долго. — С несмываемыми пятнами на этом всем, — он поднял голову и посмотрел на меня все с тем же характерным выражением, за которое я когда-то его… Виноватая улыбка и брови домиком. — Как в нефти извалялся. Зачем тебе это все? Получасом позже мы снова лежали в обнимку на диване, нарушая тишину звуками осторожных поцелуев, пока он не почувствовал готовность продолжить мысль: — Я как будто плыл до берега, захлебывался и тонул. И уже почти поверил, что больше никогда не вдохну. У меня был такой опыт, я знаю это ощущение. Смирения, когда вода смыкается над головой. Когда потерял ориентацию в пространстве и не понимаешь, где поверхность и куда всплывать. Паника, потом спокойствие и сожаление, что так быстро все закончится. А тут вдруг… Видишь свет. Находишь горизонт. Знаешь, где верх. Всплываешь… И там, впереди — берег. Плывешь к нему. Ползешь. Падаешь. Вдыхаешь мокрую траву. И тебя просто размазывает по ней. У тебя бывало так? — Наверное, — легко было представлять описываемые им образы как киноленту. — Когда гребешь из последних сил, и ты спокоен и целеустремлен, а потом чувствуешь опору под ногами и у тебя… — Истерика… — Запоздалая. — Догоняет из прошлого, — он словно тоже чувствовал, что в этот момент мы понимаем друг друга с полуслова. — Все страхи, все, что ты давил. — Психика сознает, что ты в безопасности, и начинает реагировать так, как и должна была. — Просто ты не мог себе это позволить… — Почему ты не пришел? — я решился спросить прямо, не до конца понимая, говорю о январе или сентябре. — Не мог. Я был в отключке. Потом пытался выбраться. Потом стыдился. Потом боялся. Думал, как я приду, что скажу, что мне делать. Как посмотреть в глаза. Что он подумает. Ты видел во мне хорошее, все то, что я методично разрушил почти до основания. А потом Эм заставила. Сказала, твой Мишель там как грозовая туча. Она права, ты похож на небо в грозу, — он улыбался с нежностью, хотя мелко дрожал. — Сказала, ты огрызаешься, гремишь посудой, уходишь в себя. Что я усложняю ей жизнь, а ее жизнь и так не простая. Сказала, пиздуй в бар, ебаная Печенька. Я несколько раз шел… Шел… И на полпути просто начинал трястись, приходил домой и… Все по новой. Она орала на меня — возьми себя в руки, это же просто блокнот. Для нее — да. Для меня — как пыточный инструмент. Я не могу объяснить, почему. Твоя бережность ко мне похожа на пытку. — Как будто с тебя содрали кожу, а я тебя обнимаю, — я прижал его крепче, помогая почувствовать опору и расслабиться. — Да, — в лихорадочно поблескивающих глазах напротив отразилась отчаянная, изумленная благодарность. — Как же так вышло у нас? — я тихо засмеялся ему в губы горькой иронии нашего начала. — Оба еще были друг другу никем, но уже причиняли один другому столько… Один на окраине трясся от страха и гнева, другой в центре выл от боли и топился в спирте. — Может, это цена за прохождение порога? — он вытер нос о мой рукав и вдруг счастливо разулыбался. — Порога куда? — Из. — Порога из?.. — Как катарсис. — Очищение через страдание?.. Я остался у него до среды и помогал приводить квартиру в прежнее состояние, мысленно сетуя, как можно запустить ее за пару недель до такого хаоса при в целом лаконичном дизайне. Приученный с юных лет к порядку, вне системы я испытывал тревогу, и потому процесс уборки меня не тяготил, но успокаивал. Черри с радостью запустил меня в свой гардероб: неприметная дверь в спальне вела в отдельное небольшое помещение с вешалками и ящиками по периметру, но я туда тактично не заглядывал, опасаясь прямого столкновения с текстильной преисподней… И не зря. Судя по чистым, но скомканным на полках и под вешалками вещам, собирался он как барышня из анекдота, которой «нечего надеть». — Ты систематизируешь мои шмотки, а я твои краски, — он заглянул в дверной проем с тряпкой наперевес. — Если все это продать, можно купить еще один такой же Мерс, — удивился я, шутя лишь наполовину. — Эй, это мое приданое! — он обвел рукой локальный погром. — Мое царство хтонического хаоса… Кто меня замуж возьмет без всяких Гуччи-хуюччи? — Ну, кто-нибудь да возьмет, — я подмигнул ему, вытаскивая очередной ремень с блестящей пряжкой из измятых брюк, слишком узких, чтобы быть удобными. Предварительно пропылесосив ковровое покрытие, я радикальным цунами свалил все небрежно брошенные вещи в центр комнаты и стал раскидывать по тематическим кучам, дабы далее последовательно развесить по виду, цветам, текстуре и комплектам. — А если оно мятое? — причитал он за моей спиной, заглядывая через плечо. — Повесь в ванной и прими горячий душ, — поделился я бытовым лайфхаком. — Или купи отпариватель. — А тебе не противно нюхать мои рубашки?.. Я опустил плечи и тоскливо вздохнул, разрываясь между тремя вариантами ответа, от «А как я иначе узнаю, свежие ли они?» до «Кто-то вообще трусы чужие нюхает из автомата» или «То есть глотать кончу не противно, ссать с открытой дверью не противно, а поднести к лицу одежду, которую раз примерили — да?», но в итоге лишь обернулся с ироничной улыбкой, прочитав в глазах робкое понимание. — Тогда надо брать второе парковочное место, — он наблюдал за моими руками, как загипнотизированный. — Только ты не любишь мой проезд… Нам надо что-то узкое. — Мопед… — Давай купим тебе «Миату»? — он оживился, взмахнув тряпкой. — Чтобы ты мог подмигивать мне… Начала девяностых, у них такой охуевший вид! Как будто она сейчас запищит «Пожалуйста, перестань!»… А у новых морда «О, да, продолжай»… — А чем эта штука так пахнет? — я кивнул на кусок ворсистой ткани в его руках, разгладив брюки на вешалке. — Чем?.. Как пахнет? — Приятно, — тот самый запах я учуял, впервые оказавшись у него в гостях. — Цветами и… Не знаю, может, льдом. Озоном. — А, огурцами, — он обескураженно выдохнул. — Огурцами?.. — Ну да. Я их не чувствую, но в отзывах пишут, что это они. Мне мама тоже так сказала. Я ей как-то подарил на День матери «Roses On Ice», — он отошел в сторону ванной и вскоре вернулся с флаконом духов, похожим на граненый хрустальный стакан для виски. — Она предпочитает, чтобы ее называли Роза, и я подумал, что это было бы символично. Мне самому запах понравился, свежий такой. А она их открыла, понюхала и отдала обратно, ей они пахнут советским огуречным лосьоном. Сказала, чтоб я их поставил у себя в туалете или добавил в средство для мытья полов. Я такой — ну ладно, чего добру пропадать. И с тех пор пшикаю на тряпку, когда пыль вытираю. Чтобы напоминать себе, что… Смущенно замолчав, он опустил глаза, затем резко вздохнул и хмыкнул невесело, отчего мне вдруг захотелось подойти и обнять его. — Потом еще добавил в пульверизатор и стал брызгать на занавески. Это Эм подсказала. — Мне очень нравится, — я забрал у него флакон и прыснул себе на запястье, надеясь переписать ассоциацию в его сознании с негативной на позитивную. — Правда? — Я первое время не мог понять, чем ты пахнешь. С прошлого года, на самом деле. Когда мы танцевали на твой день рождения. Думал, одеколон, потом сообразил, что там много всего намешано. Пока вычислил твои «Розовый хрен» и «Ванильный секс», вот эти одомашненные «Розы на льду», лосьон после бритья и дезик. Не считая тебя самого, — я мысленно закатил глаза, в очередной раз вспомнив про так и валяющийся где-то «Cherry Smoke», который я уже не первый месяц собирался ему презентовать. — И вишневый ликер, когда ты тусовался у нас в баре в прошлом году. Когда ты походишь так, к концу дня, на тебе все еще эта смесь, но ярче твой собственный запах. Не пот, а… Я не знаю что. Просто твоя кожа. Не могу описать. У меня на этот запах реагирует парасимпатическая нервная система… Иными словами, привстает, в чем он убедился собственноручно, впервые за минувшие три с половиной дня — долгие и счастливые в моем представлении даже без интимной близости — проявив прежний по силе интерес ко мне. Позволил целовать его с прежним напором, тереться носом о горячую кожу, вдыхать, вжимать в себя, уложить на гору пафосных тряпок и осквернить ее непристойными намерениями, действиями и звуками. Откидывал голову, подставляясь под губы, приподнимал бедра, помогая раздеть себя, задерживал дыхание и шипел сквозь зубы, толкаясь в сухую ладонь в одном ритме со мной. Проще было пройти метра четыре до гостеприимно развороченных одеял и провалившегося в их недра флакона со смазкой, но мое неколебимое терпение, оказывается, держалось на последней тонкой нити и лопнуло, с оглушительным грохотом вылив на него все накопленное за минувшие недели желание. — А ты всегда пахнешь водой, — умиротворенный и сонливый, заметил он после, улегшись мне на грудь и широко зевнув. — Как тунец, — фыркнул я вполголоса, не удержавшись. — Как лотос, — поправил он ласковым голосом. — Свежая трава и юзу… И много-много чистой воды. Я узнаю Кензо, но не понимаю, это оригинал или фланкер… — А я думал, потом и растворителем. — Питьевой водой. В море нет питьевой воды. Я прикрыл глаза, сомкнув руки вокруг него, и удовлетворенно припомнил яркую метафору о тонущем герое, выплывшем на свет маяка и плачущем над влажной травой. Она неплохо сочеталась с моей концепцией тихой гавани и крепкой хижины на берегу с теплым очагом и мягкой постелью. Наверное, я бы так и задремал, если бы не пряжка в виде крупного логотипа «Boss», впившаяся мне в трапецию. Вечером, провожая меня на работу, он спохватился и забегал по комнатам, что-то выискивая, затем с триумфальным видом протянул мне тяжелую связку ключей, наказав вернуть предыдущую, с чипом, Эмилии. — Это от той самой? — я с растроганной полуулыбкой разглядел брелок в виде прыгающего ягуара и ключ от машины той же марки. — От моей Ягодки, — тоскливо кивнул он. — На память. Немного массивная конструкция, но это же не проблема? У тебя большие карманы. — Спасибо, — я мягко поцеловал его перед выходом. — За доверие. Размышляя по пути домой после смены, должен ли я в ответ поделиться с ним аналогичной связкой от собственного жилища и где достать четвертый ключ от редкого верхнего замка внутренней двери, если пришлось почти месяц выискивать подходящую болванку для брата, я осознал, что рефлекторно обращаю внимание на все автомобили любимой марки Черри. У стоянки возле одного из жилых комплексов я даже притормозил, приметив бордового цвета кроссовер с хищным оскалом решетки радиатора, и шутливо задумался, не предложить ли ему вместо второго Мерса или Викиного Гелика присмотреться к новой «Ягодке» из салона, куда бы влезли все детские кресла и мои полутораметровые холсты. Если бы не его узкий проезд, разумеется. Хотя… Вокруг ведь достаточно платных стоянок?.. Конечно же, всерьез ничего подобного я бы не предлагал, все еще уверенный, что мы не настолько близки, чтобы вмешиваться в такие личные отношения, как у него с его Мерсом или у меня с Октавией. Оба этих союза были заключены гораздо раньше, чем наш с ним, крепкий и вместе с тем такой эфемерно-хрупкий. Он не выходил на связь до самых выходных, не считая пожеланий доброго утра в районе полудня и сладких снов около полуночи, а в субботу по обыкновению пришел в бар незадолго до закрытия, чтобы вместе отправиться ко мне. Воскресным вечером все выглядело по-прежнему, привычно и спокойно, но меня наконец настигла рефлексия о полных тревог и темных мыслей первых неделях осени. Дабы не беспокоить его мрачными думами, я взял одну из работ, недалеко ушедшую от стадии подмалевка, долго смотрел на грубые, щедрые мазки, заносил руку и не решался действовать. Затем заметил, как он сам шипит от злости и стучит по картону кисточкой, сидя на полу у окна среди тюбиков акрила… И отпустил себя, отбросив сомнения, страхи и более чем уместное стеснение, принявшись по наитию акцентировать детали, выплескивать на тугой холст свой запоздалый гнев, страх потерять его и… Странное, диковатое, завязанное на пугающем желании наказать, проучить и истерзать возбуждение. А под ним, если нырнуть глубже, к истоку — мучительно-сладкое сострадание. Опомнившись часом позже и стыдливо отворачивая от него холст, я с удивлением заметил, что он бросил свои художественные потуги и увлекся составлением палитры-каталога, выдавливая по точке каждой акриловой краски на чистый кусок картона. — Она темнеет, когда подсыхает, — голос его был полон трагической фрустрации. — Сепия-хуепия… Цвет детской неожиданности… — Ты негодуешь? — я не мог объяснить себе, почему его сердито сведенные брови вызывают во мне столь сильное умиление. — Негодую? Я взбешен! Я в исступлении… Я неистовствую… — Откуда ты такие слова берешь? — Я полон ярости и свирепствую… — Вывалил на меня весь свой литературный язык… — я еле увернулся от его попытки лизнуть мой локоть. — Понимаешь, я с краской работал только в татуировке и привык, что она по свежаку на коже такая же, как и в бутылке. Это потом, со временем, она заживает и усаживается, и когда ты на нее смотришь через слой эпидермиса, она кажется светлее. Но если разодрать кожу, а я пробовал и знаю, она там внутри такая же темная и насыщенная, как была в день нанесения. Поэтому татуировка предсказуема. А твой ебаный акрил меняет цвет прямо на бумаге и бесит меня. Поначалу вручив ему кисти покрупнее, я руководствовался допущением, что он со своим размахом личности захочет класть мазки чуть ли не мастихином. Оказалось, он предпочитает самые тонкие, дотошный, как ювелир. Еще спустя некоторое время заглянув ему под руку, я обнаружил пространство, расчерченное хаотичными, летящими, импульсивными линиями, более всего похожее на разбитое зеркало, в каждом осколке которого он кропотливо и бессистемно вырисовывал мелкий узор, мешая в одну кучу стили, эпохи, отсылки и смыслы. От насыщенности этой эклектики рябило в глазах. Стоило мне удалиться на минуту в уборную, как он в любопытствующем порыве подорвался, обогнул мой холст и замер напротив, надолго погрузившись в свои мысли. Ругая себя за легкомысленность, я ушел мыть кисти, на ходу выдумывая пару-тройку притянутых за уши интерпретаций, чтобы оправдаться в его глазах за жестокое обращение с его образом, но волновался напрасно. — Это как если бы ты сказал… Я вижу, что твоя боль реальна, — он потянулся пальцами к собственному испуганному лицу с загнанным взглядом широко распахнутых темных глаз, но тут же отдернул руку, ощутив, что масло еще влажное. — А не живет только в моей голове, как мне всегда говорили. Говорили столько раз, что я просто распущенный, избалованный, что сам выбираю быть психом и отпускать самоконтроль… Даже Крис. Он иногда указывал на это. Хотя он был ближе всех к пониманию… А ты увидел. Считал, забрал себе, переработал. И выдал. И мне… Как будто легче? Как если бы я тащил это все один, а теперь кто-то подставил плечо. — Я думаю, боль иногда просто требует признания, — обняв его сзади, я положил подбородок ему на плечо. — Подтверждения. Одно это уже немного помогает справиться с ней. Те, кто говорил тебе такое… Наверное, они смотрели поверхностно. — А ты… — Погрузил руки в кишки. — Прочитал мысли. Более прочего меня поражало, что он испытывает нечто смутное, но позитивное от своих сумеречных, порой даже зловещих, откровенно эротизированных портретов. Зачастую не без нарочитой виктимизации, которую я даже не замечал без сторонних комментариев. — Если бы я мог, я бы сам это сделал. Но я не умею рисовать. Люблю, но не умею. — Умеешь, — я провел рукой по его предплечью и накрыл кисть ладонью, приподняв ее к поверхности будущей картины. — У тебя хорошая… Назовем ее так, художественная интуиция. — Я бы тоже хотел нарисовать тебя, но я плохо рисую людей. — Нарисуй образно. Я установил для него мольберт повыше, водрузил сверху полуметровый легкий холст и пододвинул к нему столик с красками, не ожидая, что он вскоре возьмется за самую крупную из моих кистей и станет закрашивать все черным, оставив только просвет в центре композиции, напоминающий огромный фаллический символ. Что это и чем мотивирован подобный выбор, спрашивать я опасался, а желтые прямые линии в обе стороны от вершины условного органа ничего не проясняли. Когда он круговыми движениями стал что-то выписывать внизу, у «основания», я несколько напрягся: — Это что, волосы? — Какие волосы? — он вскинул брови, подняв на меня глаза. — Где?.. — Ну вот эти завихрения, — я смотрел на холст с изнанки в некотором замешательстве. — Что ты рисуешь? — Маяк, — он разулыбался застенчиво. — Как «Майк», только плюс одна «а»… — А-а… — до меня наконец дошел смысл такой оригинальной композиции. — А что ты подумал? Не уверенный, стоит ли озвучивать подобное, я помялся сконфуженно, но решил, что… Это же мой Черри. Верный партнер по всратому юмору, ржущий над моими сомнительными экспромтами даже в самые чувственные или напряженные моменты. — С моей стороны это выглядит как огромный член, который эякулирует как поливалка в саду… Не по прямой, а во все стороны. А внизу лобковые волосы. Такие густые кудри… — Это волны! — он тщетно попытался возмутиться, но согнулся от смеха, едва не уронив кисть. — Хватит засирать мое искусство, я не учился в художке! — Ты так меня видишь?.. — Да! Иногда ты тот еще хуй!.. — Тогда мы идеальная пара. — Кстати, — успокоившись и вернувшись к работе, он вдруг заухмылялся. — Знаешь, как будет на латыни «сосна обыкновенная»? — Ну? — Pinus sylvestris… Хуяк, — сопроводил он унылым саундтреком выскользнувшую из моих рук палитру. — Маяк-хуяк… Определенно, мы друг друга стоили. Кризис, на поверхностный взгляд, миновал. Все как будто постепенно налаживалось и возвращалось на круги своя, но ключевым образом переменилось — по крайней мере, для меня. Черри более не оставался у меня по понедельникам и вторникам, да и в целом в рабочие дни свел наш контакт к минимуму. Заезжал за мной на работу к концу субботней смены, проводил у меня воскресенье и утром в понедельник уезжал под предлогом работы или дел семейных вроде необходимости везти крестников на занятия. Заглядывать в бар по вечерам он и вовсе прекратил — вероятно, старался полностью избегать любых соблазнов и не приближаться к алкоголю в опасении нового срыва, и я не осуждал, но не мог не скучать по нашей прежней частоте встреч. Идея пришла спонтанно, за подслушанной из-за стойки чужой беседой, когда случайный посетитель мимоходом бросил, что если гора не идет к Магомету… То Мага может сходить и сам, прямо к нему на работу — так сказать, вернуть любезность, заодно полюбоваться на него в новом свете. Посмотреть, существует ли легендарный Дин и что там за симпатичный коллега-британец ошивается вокруг моего Черри. Да, этот их научный центр относительно меня располагался у черта на куличках, но ведь это всего лишь разок, да и фотографии самого комплекса зданий впечатляли высокотехнологичной и при этом уютной атмосферой, как продвинутые университеты западной Европы со всевозможными креслами-гнездами, огромными подушками, широкими ступенями с теплым древесным покрытием, на которых можно читать лежа… Попытка отыскать на сайте университета его расписание провалилась: покопавшись там около получаса, я пришел к выводу, что конструировали его по принципу «Не дай врагу разобраться, а свои поплачут и привыкнут». Даже сам факультет, если верить интернету, существовал в квантовом мире и находился сразу в трех местах: старом здании в центре и двух новых на задворках цивилизации, по соседству друг с другом. Поскрипев зубами от досады, я вдруг сообразил, что располагаю собственным агентом в этой клоаке академического хаоса, который мало того, что сам первый вышел на связь, но и наверняка знал, где конкретно можно обнаружить Черри, так как имел доступ к расписанию, являясь студентом Государственного университета. Копаться во входящих долго не пришлось, так как я методично прилагал немало усилий, чтобы никто из знакомых мне без предупреждения не звонил. Отыскал номер Себастиана и решил, как вежливый человек, написать ему в мессенджер. «Привет! Это Майк, бойфренд твоего папы»… Второе предложение я стер, разумно предположив, что он и так знает, кем я прихожусь Черри. Сам же недавно это озвучил на линии. «Привет, как дела?» — слишком фамильярно, да и не то что бы я был всерьез заинтересован в этой информации. «Привет, Себастиан. Нужен твой совет…» — звучало уже лучше. Хорошее начало, таким посылом я придал бы ему авторитета, подросткам ведь такое нравится… Пришлось поправить себя, что двадцать два — это уже взрослый человек, даже если мне тяжело видеть в нем самостоятельного индивида. Сам я в двадцать с небольшим поведением мало отличался от себя нынешнего, разве что действовал энергичнее и мыслил быстрее, хоть и гораздо поверхностнее. «Я хотел бы занести обед на работу твоему папе. Насколько это уместно и как он отреагирует? Если ты считаешь, что это продуктивная идея, напиши, пожалуйста, куда идти. Потому что сайт вашего универа делали имбецилы и дегенераты…» Последнее предложение я удалил перед отправкой. Вопреки обыкновению, никакой социальной тревоги от начала этой беседы я не испытывал. Не то потому, что Себастиан в предыдущей беседе показался мне дружелюбным и легким в общении, прямо как его отец… До последних событий. Не то из-за его возраста, так как мне было непросто воспринимать этого юношу как равного. Что, к слову, объясняло, почему мои родители до сих пор считали Джо или Глеба несмышленой молодежью даже в их сорок. Себ ответил почти сразу, в манере Черри, у которого телефон до последних недель всегда находился под рукой, чередой пышущих энтузиазмом сообщений: «Привет, Майк! Рад тебя слышать, то есть читать! Конечно, неси, папа будет в восторге! Он этого не покажет, но ты не ведись, он поест и подобреет» Далее следовал адрес на карте и подробная инструкция, как отыскать химиков среди прочих тружеников ума и когда в лекциях намечается длинный перерыв. «Купи ему большой чупа-чупс с жвачкой внутри, он их обожает» «Черничный или клубничный» «Но если мы не палим наш сговор, то не покупай» «Если что нужно, обращайся!» Он показался мне очаровательным даже через эту краткую переписку — видимо, унаследовал родительскую харизму. Благодаря его четким и подробным разъяснениям мне удалось почти не заплутать в лабиринте без лишней скромности впечатляющих строений, одно из который обросло снаружи еще зеленой и густой с лета лозой, струящейся вверх по напоминающему цепи ДНК декору фасада, другое походило изнутри на гигантскую ракушку благодаря уходящей к стеклянному потолку спиралевидной лестнице и доминанте белого цвета. Черри я засек издалека в зоне отдыха, напоминающей нечто среднее между модной столовой с индустриальным дизайном и современной библиотекой. Он сидел на высоком стуле лицом к панорамному окну, покачивал ногой и ловко выуживал вилкой лапшу быстрого приготовления из ярко-салатовой кружки — как всегда при параде, с золотой заколкой для тонкого атласного галстука, в начищенных туфлях, часах и очках с логотипами пафосных брендов, благоухающий своим Фордом… Не считая специй от Ролтона. «Забавный такой», — пронеслось у меня в голове. — Серьезно? — я постарался оказаться в его поле зрения прежде, чем произнести это, но он все равно подскочил на стуле от неожиданности. — Бич-пакет? От того, как он повернул ко мне голову с удивленно взлетевшими бровями, так похожий на анимационного персонажа с лапшой, тянущейся изо рта прямо в стакан длинным кружевом, я неконтролируемо фыркнул и заулыбался с нежностью. Сел рядом и терпеливо подождал, пока он с недоверчивым хлюпаньем втянет повисшую часть, лишь чудом не забрызгав идеальные рубашку и пиджак, и сможет говорить. — Как ты здесь оказался? — он изумленно уставился на меня. — На автобусе приехал, — я снял с плеча рюкзак и расстегнул его. — Зачем? — он потянулся поцеловать меня в щеку, обдав острым запахом специй. — Я лосось на обед запек и подумал, что слишком хорошо получилось, чтоб самому все сожрать, — я забрал из его рук кружку, поставил на узкий стол-подоконник и вручил вместо нее завернутый в фольгу контейнер. — Ехал и думал еще, вдруг будет сильно рыбой пахнуть, но тут и так этот твой суп… Если ты таким образом хочешь просигналить начальству, что вам, преподам, слишком мало платят, то одевайся поскромнее, что ли. Хочешь, одолжу пару старых футболок? Он прыснул, увлеченно разворачивая гостинец, я же тем временем спохватился и вручил ему оставшиеся у меня на кухне одноразовые палочки от его многочисленных доставок суши. — Мне это коллеги до сих пор припоминают. Чего такой мятый? Да вот, ночью не спал. А-а, подработка, ну да, понятно все… — он воззрился на обложенный овощами кусок запеченной рыбы как на Грааль. — Ты приехал за реку, чтобы просто привести мне поесть?.. На лице его вместе с вопросом расцвела такая подлинная, теплая благодарность, что я почувствовал, как начинаю краснеть от радости. Не удержался и поцеловал его в уголок рта, почти сразу спохватился, что мимо свободно прохаживаются другие сотрудники и студенты, но он не позволил мне отодвинуться далеко, поймав за руку. — Ну да, — я пожал плечами, не ожидавший, что это его так растрогает. — Ну… Еще хотел посмотреть, какой ты серьезный и деловой на работе. Строгий препод-тиран. Важная шишка. — Какой угодно, только не серьезный, — он погладил меня по предплечью и только после этого расчехлил палочки. Оглянувшись вокруг и впервые намеренно обратив внимание на окружающих — спешащих, бурно дискутирующих, роняющих конспекты, спотыкающихся на ходу, глядя в ноутбуки, философски созерцающих… Я вдруг сообразил, что до сих пор до конца не осознавал его научного бэкграунда. Даже когда он рассказывал папе про свою диссертацию — я ничего не понял в их беседе, да и не прислушивался, но остался доволен тем, как глубоко был впечатлен мой обычно сдержанный отец. — А как, еще раз, она называлась? — Секунду, я переведу, — это заняло чуть больше секунды. — Извини, я защищался на английском. «Направленный синтез наноразмерных дефектов в металл-органических перовскитных фотоэлементах и изучение их влияния на эффективность преобразования энергии». Я выбирал между дефектами и размерными эффектами, но подумал, второе звучит немного пошло… — Почему пошло? — Потому что когда у тебя недоеб, тяжелее писать про размеры всяких штук и, так сказать… эффекты этих размеров. Ты чего?.. — Ничего, — наверное, я выглядел немного глупо со своей восторженной улыбкой, но полагал, что никому кроме нас до того нет дела. — Сижу, охреневаю, какого крутого мужика себе отхватил. Уверенность моя ошибочно опиралась на мнимую анонимность, так как никого из близстоящих или сидящих я прежде не видел, но не учел, что к моему спутнику это не относилось. — Эй, ты там закладку ищешь? — Черри обернулся на парня, копошащегося позади нас у автомата с напитками, обратившись к нему на английском. — Да, — сердито отозвался тот, оглянувшись на мгновение. — Соль. — Для кофе? — Отвернись, я пытаюсь незаметно шпионить. — У тебя не получается. — Получится, если ты отвернешься. Довольно приятный внешне, одного типажа с Черри, только бледнее и острее вытянутым лицом, он напоминал какого-то скандинавского тонкокостного актера — возможно, из-за прозрачных, малоподвижных глаз или жутковатой привычки не моргать, — хотя имел при этом утрированно британский выговор. — Не смотри на меня так, мой обед взорвался в микроволновке. Кстати, ты еще будешь есть свою лапшу?.. — Видишь, Майк, нам даже не нужна мокрая лаборатория, чтобы что-то взорвать, — с ехидным видом Черри покосился на меня, передав ему кружку вместе с торчащей из нее вилкой. — Позволь представить тебе Скотта, моего соавтора статей и ближайшего… коллегу. Он из Бирмингема. — Рад встрече, — я вежливо привстал для рукопожатия, заодно поинтересовавшись. — А зачем шпионить? — Зачем? Главная новость месяца! — тот возмущенно взмахнул рукой. — Я нашел и обеспечил нам грант, но всем все равно. Работу всего последнего года опубликовали, в основном благодаря усилиям кого? Правильно, меня. Но всем насрать! Муж Сильвестра пришел покормить его — все бежим в кафе! Вот такие новости нам нужны на факультете!.. Негодующий пассаж его звучал так уязвленно и в то же время безобидно, что я смущенно рассмеялся, но округлил глаза на секунду, услышав тихое замечание Черри: — Еще не муж, но я над этим работаю. — Работаешь?.. — Голосую за «Прогрессивных». От этого шутливого флирта на душе сделалось радостно, словно мой переборчивый, капризный партнер не просто прилюдно, но еще и перед своим постоянным кругом общения признал меня достойным претендентом для брака или, как выразились бы на родине Скотта, «husband material». Вечером Черри вдруг позвонил мне, хотя прежде чаще записывал аудиосообщения, и я ненадолго спрятался в уборной, чтобы насладиться тем, как он наигранно возмущается и вместе с тем с затаенной гордостью пересказывает комментарии коллег после моего спорадического визита. — Ты произвел фурор у меня на факультете, — он заговорил тоненьким, ворчливым голосом. — Какой он хоро-о-ошенький, какой очарова-а-ательный… Сильвестр, ты такой везучий, моя жена никогда не приносит мне обед… Все, Сильвестр, теперь тебя будет кормить твой мужчина, больше не надо подрабатывать бесчестным способом… Ах, Сильвестр, где ты такого нашел, какой сладкий плюшевый мишка, мне тоже надо, поделись адресом… Где нашел, там уже нету, я говорю. В баре подцепил. Смотрю, стоит такой, грустит, сразу видно, домашний котеночек, сама невинность, случайно попал в эту клоаку разврата. Ну, и я поспешил, штучный же товар… — Серьезно? — Нет, — довольство его прекрасно ощущалось через трубку. — Я сказал, что ты художник, показал твой Инстаграм, так что новые подписчики сегодня — это мои студенты. — Погоди, — у меня вдруг похолодело в груди от тревожной догадки. — Это, получается, я тебя случайно аутнул?.. — Да ладно, у нас президент открытый гей, все привыкли, — хмыкнул он добродушно. — Я и не скрывал особо. Хотя уверен, половина коллег думали, что это просто студенческие фантазии. Пранк, который вышел из-под контроля… А я вроде как подыгрываю, потому что такой юморной и веселый. Особенно Скотт. Ты не видел, он сзади шел, я тебя как раз по пояснице наглаживал. Он так вылупился на меня, закатил глаза на секунду и свернул от нас под прямым углом. После него еще три лаборанта кружили, как коршуны, я их до этого никогда в кафе не видел, они еду из дома приносят, а кофемашина у нас своя в кабинете. Меня просто выгоняют, чтоб я разводными супами не вонял. «Ты ж мой цветочек, — умилялся я мысленно, полоща шейкер. — Нежные лепесточки, золотая корона… Нарцисс хренов. Правильно Тали говорит, кто еще может так надрачивать на мнение посторонних людей?..» На другой день я пересилил себя и осмелился написать ему без причины, чего прежде старался избегать. Несколько секунд странного стыда после краткого «Как ты?», словно я навязываюсь и отвлекаю от чего-то более существенного, уступили место беспокойным рассуждениям, что так делать не стоит, он сам выйдет на связь, когда будет удобно… Но всего через минуту меня настиг бурный поток голосовых и фоновая радость, что в моем телефоне уже так много его зафиксированного мелодичного голоса, что я мог бы составить полноценный плейлист на пару часов. — Да так, состояние аль денте… Это когда заебался, но еще функционируешь, — судя по звуку, он широко зевнул, скучая где-то в пробке. — Хотя я бы предпочел, чтоб фактор, который меня заебывает, был только один. Фактор — слово такое… Генератор — это тот, кто генерирует, катализатор катализирует, а фактор… Он, получается, fucks… Переименую тебя в телефоне в «Фактор Черри»… Фак, у меня это… И как теперь заправиться? Ладно, просто пиджак застегну… Я застрял на Каменном мосту, уже минут двадцать тупо стоит все… Все стоит и у меня стоит. Интересно, смогу ли я незаметно подрочить? Если подвину руль ближе… Ты когда-нибудь дрочил рулем? А если кресло выше… Но тогда я упрусь башкой в потолок. Но если откинуться… С зоны… Лет через пять… Ак, тунцинь, как же ты мне сейчас нужен… Твои невероятные губы… Такие мягкие… Горячие… Влажные… Your cherry lips a-a-and precious a-a-ass… Интересно, я смогу кончить просто от мыслей о том, как в тебе охуенно? Надо попробовать. Все равно у меня нет выбора… Мне было все равно, что я стою столбом посреди супермаркета, мешаю тележкам проезжать и глупо посмеиваюсь, слушая голосовые, покрасневший и дезориентированный. Хорошо хотя бы, что в свободной одежде. Спрятавшись между рядами консервов, я быстро напечатал: «Спасибо, теперь у меня стояк в центре магазина». — Значит, вокруг тебя много способов его прикрыть, — подбодрил он меня томно. — Не то что мой короткий пиджак… Если что, скажу, что мне очень нравится вставлять пистолет в бак. Я завожу свою машину, а она заводит меня. Ты знаешь, я подумал, что хочу седан… Нам нужно что-то покрупнее «Миаты». Купе — это, конечно, стильно, маневренно и приятно, но знаешь, что еще приятнее? Уложить тебя на заднее сиденье и… Нет… Нам нужен джип. Чтоб я мог твердо стоять на земле, пока выбиваю из тебя всю твою скромность… Пусть случайные свидетели думают, что я пытаюсь завести машину с толкача… Перпендикулярно ее ходу. Но вдруг я обкурился? You never know… «Ты все-таки дрочишь?» «Зачем выбивать из меня скромность?» — Ты прав… Как ты там говорил? «Пожалуйста, перестань» по-японски… Моя скромная мотинка… О, да неужели мы двигаемся? Я бы хотел сейчас двигаться в тебе… Но двигаюсь мимо… Во-от долбое-е-еб… ка. Кто-то решил удачно перестроиться. Стоит, орет, руками машет, красивая такая, в платье с декольте… Я не буду шутить про «насосала», я сам на этот Мерс, по сути… Бля-я, как же мне нужен твой рот… Знаешь, что? Я еду к тебе. «Я в магазине и потом на работу». — Тогда встретимся там. Я схожу в душ… Чтобы моим любимым cherry lips было свежо и приятно… Скажу Алексу — ой, у вас там засор в уборной… И ты такой благородный рыцарь-сексист — нет, Эм, не пачкай свои нежные девичьи руки, я сам разберусь… Она благородно нас прикроет… Так…. Это что, блядь, такое… Извини, поворот… А я такой — эй, Алекс, я тоже своего рода сантехник… If you know… Проталкиваю то самое. Я помогу Майку справиться с этим фаянсовым монстром… Он благословит нас… И тогда я наконец получу в распоряжение… Да езжай, сука! Эти неприличные губы… В этом есть что-то атмосферное, согласись… Че ты пальцем крутишь, пидор?! Стоять на коленях в общественном толчке… С членом твоего парня во рту… Майки, фак, как же ты мне нужен… Гони на работу скорее… Часть меня самозабвенно потешалась, что его оппонент в дорожном микроконфликте явно именует его тем же словом, не ведая, несколько прав; другая часть резонно решила закончить шопинг в иной день, чтобы также успеть ополоснуться. Слов о плотской любви Черри и прежде на воздух не бросал и угрозы свои обычно приводил в жизнь, а Эмилия и так с радостью прикрыла бы нас без легенд про фаянсовых монстров. Но теперь это ощущалось так, будто он возвратил меня депрессивной осенью в клочок счастливого лета, где у нас все было хорошо, мы смеялись, бессовестно пошлили и без оглядки на приличия трахались в кустах. — Знаешь, что это? — двумя часами позже, уже в баре я продемонстрировал ему лежащую в нише над унитазом пачку прорезиненных салфеток. — Это чтобы твои дорогие штаны не пачкать об пол. Подарок от Эм. Ты ей сказал или она сама додумалась? — Она просто лучшая, — основательно ощупав, он нетерпеливо стал давить мне на плечи. — Наш Купидон. — Я всю ночь не мог перестать думать про твои полусухожильные мышцы, — опустившись на колени без всякой жалости к своим карго, я взялся за его ремень. — Это какие? — он сам помог справиться с пряжкой. — Вот эти, — я провел ладонями по задней стороне его ног над коленями, радуясь косой диагонали света, теплого и тусклого, мягкой тенью рассеянного по его обнаженной коже. — И про бедра в целом… — И что ты думал о них? — он высвободил себя из белья и погладил меня по щеке большим пальцем. — Что хотел бы придерживать их, — я невольно заулыбался, поглядывая вверх, ловя его затуманенный взгляд и дразняще касаясь головки губами. — Что это эстетично. Еще я думал о них, когда представлял, что ты сзади. Что я стою на коленях и смотрю вниз, как они ритмично напрягаются. — Полусухожильные?.. Это как?.. — он просяще подался вперед, урча и вздыхая. — Да нет, бедра, — я зажмурился от смеха, в который раз замечая, что в такие моменты он не всегда быстро соображает. — Я думал… Думал, что это такое удовольствие на всех уровнях… Твой голос. Твой запах. Твой руки и… Твой член внутри. И вид на то, как сокращаются твои мышцы, когда ты… Смелости на «толкаешься в меня» не хватило, такая прямота все еще ощущалась как перегиб, но я похвалил себя за прогресс. Произносить подобное вслух было очень неловко, но я учился, пересиливал робость и нагонял своего прежде разговорчивого партнера, что давалось чуть легче, когда мы оба распалялись. — Dirty talk — это лайфхак, — вполголоса поделился я с ним наблюдением уже за стойкой. — У тебя это обычно занимает пять-семь минут, а сегодня меньше минуты, я не успел даже челюсть размять. — Лучшее комбо, — он посмеивался медленно, умиротворенный и чрезвычайно довольный, потягивая горьковатый тоник с пестрыми слоями сиропов. — Искусство ораторское плюс оральное. А знаешь, Майки… Это так горячо и непристойно… Когда бармен трогает бокалы руками, которыми только что… — Эй, я их помыл! Он посидел напротив около получаса и засобирался, вежливо отклонив предложение после смены отправиться ко мне под вполне уважительным предлогом, что не хотел бы снова свергать режим сна. Я не стал настаивать и приводить доводы, что субботним утром он обычно свободен отоспаться, полагая, что любой человек иногда нуждается в личном пространстве и времени наедине с собой. Не загруженный университетской рутиной, летом он терпеливо подстраивался под мой ночной стиль жизни, что я осознал только на исходе сентября с несвоевременной признательностью. Теперь же, в завертевшемся водовороте учебного года, позволить себе такого пренебрежительного обращения с собственным здоровьем не мог. — Мне тяжело не спать больше одной ночи в неделю, — извиняясь, он протянул руку и погладил меня по плечу. — Я начинаю жестко тупить. Несмотря на скорое расставание, все эти полчаса… Сорок минут в совокупности мне казалось, что между нами снова все как раньше — легко, бурно и надежно. Я чувствовал себя бесконечно счастливым, улыбаясь ему из-за стойки и выслушивая какие-то сплетни и конфузы из жизни его факультета, а после его отбытия шутил мысленно, что наши отношения — как якобы бесплатная, очень нужная программа. Первые три месяца полный функционал и экстра-возможности, а далее всплывающее окно «Купите лицензию». И я бы рад купить, но все никак не пойму, как провести этот сраный платеж… Помимо удовлетворения от нашего прогресса и понимания его формальных мотивов, меня одолевало неприятное чувство, что… присутствовало что-то еще. Критическая недосказанность между нами. Она никуда не исчезала, зудящим дискомфортом путешествуя по позвоночнику, но бросать воображаемую перчатку и вызывать его на словесную дуэль, чтобы повыяснять отношения, не хотелось. Интуиция подсказывала, что за попытками спрятаться и отдалиться от меня лежала не внезапная потеря интереса, но чувство вины и стыд, вероятно, ему родные и знакомые. Разрушительная часть моей идентичности, держащаяся за страхи и комплексы, нашептывала, а вдруг это они-то как раз и зацепили его в начале нашего сближения, заставили влюбиться — не совсем в меня, но в долгий игнор и недоступность? И теперь, когда я сам тянулся к нему, он невольно стал играть роль убегающего. Шаг за шагом отступать, ибо мотыльки в его животе порхают не на свет, а на травмы. И вполне возможно, начни я снова изображать холодную рыбу… Такие мысли и тем более действия — чистый воды манипуляции, оборвал я себя. Контрпродуктивный «пикап», сносящий еще хрупкое здание нашего союза с надежного фундамента из адекватности. Нужны не ловушки и капканы, но сваи понадежнее и качественные стройматериалы. Нам обоим слишком много лет, критичность мышления развита достаточно, чтобы не вестись на достойные подростков игры в любовные «салочки», говорить прямо, не копить потенциальные обиды и не ранить друг друга поверх прежде заработанных шрамов. В последние выходные месяца после субботней смены я отправился к нему под утро по предварительной договоренности. Краем сознания отметил, что квартира снова сияет чистотой, неся на себе отпечаток Эмилии — та явно пришла в ужас от качества нашей уборки и прошлась яростным торнадо по всем поверхностям до пугающей стерильности. Стараясь не разбудить его, я тихо принял душ и залез к нему под бок, но долго не мог уснуть, перебирая варианты, как преодолеть неожиданно вырытый им вокруг себя канал из токсичных химикатов, не превращая нашу коммуникацию в игру «Пол — это лава». Утро принесло неожиданное облегчение, показав, что он тоже старается: в попытке исправить впечатление о прошлом визите он решил разбудить меня завтраком в постель. Водрузил над моими коленями столик-поднос с кофе, свежими круассанами из пекарни на углу под домом, нарезанными фруктами, апельсиновым соком, прошутто, бри, джемом, маслом… Атмосфера отдавала гостиницей, пристойной и безликой, как дизайн его квартиры, но мое растроганное удивление было вполне искренним. У него дома в то воскресенье мы оказались в ситуации, аналогичной визиту в ресторанчик возле католической церкви: не рисовали, не ловили по участку кур или козу, не держали лиц перед старшим поколением — словом, за неимением отвлекающих факторов, в числе коих прежде бывало его неуемное либидо, остались тет-а-тет, вынужденные… разговаривать. Сидеть молча бок о бок вдруг стало неуютно, словно мы двое посторонних, ничем не связанных и слегка растерянных завсегдатаев приложения для знакомств, не понимающих, как поскорее завершить неловкий one night stand, не прослыв грубиянами. Мне категорически не нравилось подобное состояние; он, очевидно, также испытывал дискомфорт… Или мне казалось? Он лежал головой у меня на коленях на диване, способный часами молчать и не двигаться под сериал про ангела и демона, пытающихся предотвратить апокалипсис. Нить событий от меня ускользала, ибо я долго и сосредоточенно размышлял, как привлечь его внимание и подступиться к непростой теме. И что это вообще за тема? Раньше мне не доводилось обсуждать отношения с кем-либо по собственной инициативе, да и воспоминания о последних размылись за десяток лет. Я повторял в голове, как мантру — прямота, простота, открытость. И конкретика — спешил дополнить, уверенный, что в ответ на мое абстрактное «Я чувствую, что между нами что-то не в порядке» Черри мгновенно в своей голове доведет все до масштабов катастрофы… Или это снова я сам? Имеющий привычку от любого стресса мимоходом моделировать штук пять самых худших сценариев. Приписываю ему свои тревоги. — Майк, я вижу, что ты хочешь о чем-то спросить, — он не выдержал первым и поставил серию на паузу, повернувшись на спину. — Давай я помогу сформулировать, если тебе трудно. — Лучше я сам, — несмотря на длящийся с самого рассвета… Или на протяжении всех минувших недель напряженный мыслительный процесс, он застал меня врасплох. — Хорошо. — Смотри, — я не ожидал, что попытка донести до кого-то свои сомнения окажется такой трудоемкой задачей. — Мы с тобой встречаемся с середины июня, сейчас почти октябрь. За последний месяц случилось два ключевых изменения. Первое — ты временно оборвал контакт. Я все понимаю, никаких претензий. Второе — после этого мы стали гораздо реже видеться и в целом общаться. И я хотел бы понимать, что из этого для нас… Для тебя — норма. Это летом был конфетно-букетный период и сейчас все устаканилось до нормы? Или сейчас ты отдалился, потому что тебе плохо или приоритеты изменились, а летом была норма? Я хотел бы списать это на твою работу, но ты весь прошлый год стабильно пару вечеров в неделю проводил у нас в баре и оставался до закрытия. Поэтому я спрашиваю прямо. Только, Черри… Сразу оговорюсь, чтобы ты знал, мне подходят оба варианта. И как было летом, и как сейчас. Я подстрою свой ритм жизни, это не проблема. Никакого давления, окей? Я не хочу, чтобы этот разговор превратился в спор и какие-то претензии, я… Как бы это сказать. Знаю свое место. Понимаю, что у тебя в жизни есть обязательства, работа, наука, дети и так далее. Я ничего не прошу, кроме ясности. Хотя бы примерной. Он медленно и тяжело выдохнул через нос — то ли злился, то ли на что-то решался, и начал не сразу: — Майк, послушай… Максимум, который я продержался без… Таких срывов — года полтора после рехаба. Меня туда в последний раз загнал Крис. Для меня норма — это вот так раз в полгода свалиться в тотальный запой. И между периодически побухивать, если что-то провоцирует. Твой бар, например. Какие-то мероприятия, где… То, что ты видел — далеко не самый тяжелый случай. И я не знаю, есть ли смысл сейчас предупреждать, что это состояние по щелчку пальцев не исчезнет. В последние пару лет все стало намного хуже, потому что… Ты знаешь. И я тоже прямо говорю тебе сейчас, очень высока вероятность, что если ты останешься… Ты еще не раз увидишь нечто подобное. Я хочу, чтобы ты понимал, здесь и сейчас, все еще на берегу… Эта оговорка моментально сбила меня с мысли, пробудив в фантазии картинку с нашей маленькой гаванью, и я едва сумел подавить улыбку. — …что алкоголизм, депрессия и прочая подобная поебень не лечатся поцелуем истинной любви. И если ты думаешь, что можешь что-то исправить, подумай еще раз. — Это не ответ на вопрос, который я задал. Тянуло сказать «Не принимай за меня решений, я дееспособный человек, не слепой и не идиот, я с первой встречи просек, что ты почетный алкашулик и бывший или актуальный торчок, а еще самовлюбленный долбоеб, битый комедиант и та еще дива, и в голове у тебя щедро насрано», но чтобы выдать подобную грубость, мне самому следовало рассердиться, да и в наших обстоятельствах это никак не помогло бы. — Я отдаю себе отчет в своих действиях и решениях, — я устроил ладонь на его груди, чтобы придать веса своим словам. — Ты сам себе противоречишь. Сначала говоришь, что я тебя вижу насквозь, потом допускаешь, что я не способен оценить ситуацию. — Можно видеть катастрофу, но не иметь возможностей с ней справиться, — голос его звучал устало и натянуто. — Я давал тебе повод считать, что я с чем-то не справлюсь? — Нет, — он ненадолго задумался. — Пока. — Я обманывал твое доверие? — Нет. — Ты правда думаешь, что можешь напугать меня? Я ведь тоже рос в девяностые. Наблюдал все стадии алкоголизма в баре и возле, включая случаи куда более пропащие. И все виды наркоманов в художественной тусовке, особенно среди моделей. Выгребало меньшинство. Если он смог, то сможет что угодно. Я знал об антидепрессантах больше, чем некоторые психиатры, спасибо прошлым отношениям. Не принимал, но следил за тем, как это происходит. Сознавал, что не являюсь психотерапевтом или наркологом… Что не переживал схожий опыт на собственной шкуре. Но ведь не обязательно самому ломать конечности, чтобы знать, как наложить шину? По мнению одних, по-настоящему понять мог только тот, кто сам прошел через подобное. Из «своих», по его дихотомической логике. Другие уверенно утверждали бы, что тягач должен быть исправен, чтобы сдвинуться с мертвой точки. Моя истина дрейфовала где-то посередине — в убеждении, что помощь вне зависимости от количества шрамов у любой из сторон эффективна только тогда, когда обе искренне заинтересованы в благополучии друг друга. — Думаешь, ты слишком проблемный для меня? — я продолжил, когда ответа так и не последовало. — Или боишься, что надоешь мне и я умою руки? Он чуть заметно дернулся и отвел взгляд, не проронив ни слова. — Помнишь табуретку? — в моем рукаве внезапно обнаружился козырь, заставивший его вскинуть голову и посмотреть удивленно. Затем медленно, как будто против воли улыбнуться. — Майки, — он взял мою ладонь и робко прижался к ней лицом. — Понимаешь, я… Я думал, теперь все изменится. Когда я встретил тебя и… Моя жизнь наладилась. У меня все было идеально во всех сферах, я не шучу. Насколько это возможно, учитывая здоровье и все остальное… Я прожил самое счастливое лето за всю жизнь. Буквально. И я думал… Я верил, что теперь, рядом с тобой все будет иначе, я смогу держать себя в руках, я сильный и выносливый, у меня хватит выдержки и самоконтроля… Но я все испортил. Опять. Как всегда. Как будто специально искал причины, чтобы… Как будто мой мозг просто не приспособлен к радости, не умеет долго быть счастливым. И я в этом мире только для того, чтобы мучиться, и всегда буду мучиться, до самого конца. И зачем тогда вообще продолжать? — Черри… — Я подвел тебя. Нас. Я все испортил. — Ты ничего не испортил, — я осторожно стал гладить его по щеке. — Ты ни в чем не виноват. Просто невозможно за короткий срок восстановить то, что рушилось годами. Не жди от себя чуда. Это путь в тысячу ли. На котором будут ямы и провалы, и это нормально, это часть любого пути. Да, алкоголизм не лечится поцелуем любви. Но зато им понемногу лечится тревога. Та самая, которая триггерит тебя сбегать от реальности. Это долгий и кропотливый процесс. Как марафон. Ты же бегал полумарафон? — Я не могу, у меня больше нет сил… — Накопим. Просто дай нам шанс, хорошо? Ты ничего не теряешь. Панацеей эта беседа, конечно, не стала, хотя и привела ко временному быстрому результату, которым я тем вечером и следующей ночью остался чрезвычайно удовлетворен. И все же с началом новой недели он так и не шел на контакт, а я уговаривал себя дать ему время восстановиться и накопить сил. Смеялся над собой, что разучился не думать о нем. Ныл эгоистично в собственной голове — эй, ну давай, бегай за мной, ты же у нас экстраверт, заводила и главная звезда, где мое шоу, развлекай меня! Менее инфантильная доля разума напоминала о подсмотренном где-то на просторах сети совете, что для гармоничных отношений нужно быть готовым к дисбалансу «расхода» и «дохода» и помимо этапов «пятьдесят на пятьдесят» вносить свои «девяносто», когда ресурсы оппонента истощены и он способен отдать только «десять». Я решил взять за привычку писать ему дважды в день, интересуясь, как у него дела, по утрам получая отписки в виде общих фраз и смайликов с поцелуями, по вечерам — пространные аудиосообщения. Для сравнения слушал их вперемешку со старыми и подозревал у него маниакально-депрессивный синдром или наплевательское отношение к медикаментам. Старался не давить, не расстраивать лишний раз и вызывать только позитивные эмоции, и все равно боялся, что нас неконтролируемо уносит все дальше и дальше в противоположные стороны, и на одном моем движке мы далеко не уедем. Во всяком случае, без помощи эвакуатора. Бесконечные идеи, как растормошить его, сменялись унылой константой, что насильно мил не будешь, затем перетекали в старческую мудрость, требуя предоставить ему возможность двигаться в своем темпе, хоть и в разы замедлившимся, не пинать и не ускорять искусственно, выжимая по капле то прежнее обожание, на которое он меня же — вот ведь ирония — и подсадил. Продолжать жить своей жизнью. Я снова перекраивал быт, возвращаясь к прежней рутине, в которой обитал до лета, поражался попутно, как много у меня, оказывается, свободного времени. Старался не падать духом, ведь он все еще изъявлял желание коротать вместе воскресные дни. Заканчивал и покрывал лаком месяцами ожидающие своей очереди работы. Такая жизнь казалась немного… Пустой, когда из нее изымали столь массивный и существенный элемент, но я по старой привычке, руководствуясь принципом «Fake it til’ you make it», стал заполнять ее сторонними фрагментами, фальсифицировал благополучие — в первую очередь в своих же глазах, — и надеялся, что вскоре сам в него поверю. Нутро съеживалось и зудело от опасения, что вскоре снова придется насильно отдирать себя по живому от другого существа, но я успокаивал себя, что тропа уже знакома и протоптана, пройти по ней второй раз будет в разы легче. Может, даже стоило запустить процесс превентивно и самому сделать шаг назад от… Образно. Снизить его ценность в своей системе приоритетов до дружеской… С привилегиями. Что превратило бы уже физические «шаги вперед» в нечто ненавязчивое, всесторонне приятное и легкое. Сняло бы напряжение. С обоих. Неделей позже — наверное, это был вторник, — в четвертом часу утра я отправился в гараж за досками для нестандартного подрамника и краем глаза приметил в углу кооператива, как нельзя кстати в слепой зоне камер уютно примостившиеся, высокие, метра в полтора, толстые стекла. Своим потенциалом они пленили меня еще прошлой весной, бесхозные и одинокие, и стоически сносили удары судьбы в виде непогоды, так и не треснув даже от самых суровых ветров. Их до сих пор никто не успел разбить, и каждый раз, проходя мимо, я чувствовал острую потребность их… стащить. Хотя бы пару-тройку листов. В воображении томилось уже с десяток вариантов витражных триптихов и сотня отдельных сюжетов, и гнет упущенных возможностей одолевал меня в каждый такой визит. Ситуацию усугубляли многочисленные наброски, которые я сделал с бездыханного Черри в те сутки, когда он мирно дремал в объятиях Диониса — недостаточно драматичные для ключевых библейских образов, но вполне пригодные как очередное издевательство над святым Себастианом. Они идеально смотрелись бы в динамичном черном контуре. Окрыленный идеей, я вынес стремянку, планируя пути отхода, спрятал ее за рядом машин и задумался, кто мог бы подсобить мне в столь черном деле. Конечно же, Джо, подумал бы я полгода назад… Но Джо в такое время крепко спал, уткнувшись лицом в доведенную до совершенства грудь своей дамы сердца. Никто другой бы не подорвался нарушить закон, тем более в такое время, даже верный Роб. Кроме… Сокрушаясь, как дожди зрелости прибили в нас остатки авантюризма, я с сомнением обратился в уме к персоне, в чьем характере было подрываться в ночи для занятий идиотизмом. В недавнем прошлом, но прецеденты обнадеживали. Я же хотел вернуть толику припизднутой легкости… Или легкой припизднутости нашим отношениям? Так почему бы не растормошить его в рабочий день для такой замечательной затеи? Хватит этой трепетной тряски как над хрустальным сервизом «на особый случай». Я обещал себе быть проще. Черри ответил на удивление быстро, и я постфактум сообразил, что легко мог напугать его внезапным звонком — даже не из-за времени суток, но просто потому, что звонил ему считанные разы за всю историю знакомства. И никогда — без серьезной причины. Вроде бы. Однако вожделенное стекло, на мой взгляд, стало причиной без сомнений веской, чтобы разбудить того, кому и так через пару часов вставать на какой-нибудь пилатес. Если он потренируется чуть раньше, ничего существенно в его режиме не сдвинется… Наверное, одной из моих крайне редко активирующихся субличностей был маленький мстительный трикстер. — Что случилось? — голос его звучал сонно и вместе с тем взволнованно. — Привет… — я намеревался придать своему флер непринужденности, но он перебил меня. — У тебя все в порядке? — Э-э… — ответить «Да» означало утратить контроль над информацией. — Мне нужна помощь. До меня снова не сразу дошло, что прозвучать подобное могло довольно жутко для неосведомленного о моей затее человека на том конце, судя по звуку из динамика, подскочившего и теперь пытающегося застегнуть пряжку ремня. — Мне нужно украсть стекло, — сообщил я доверительно. — И только ты можешь мне в этом помочь. После долгой тишины на линии послышалось недоумевающее сопение. — Так… — он медленно выдохнул. — Давай уточним. У тебя все нормально, ты цел и невредим и тебе просто нужно… — Спиздить большое стекло, да. Оно тяжелое и тут… В общем… Приезжай. Надень что-то черное и с капюшоном. — Майк… Ты растворителем надышался? Я едва не захохотал, представив выражение его лица. — Ну давай, это в твоих интересах… — Ты сейчас не шутишь? — Быстрее, надо успеть, пока не рассвело! Давай, приезжай! — Куда?! — К гаражам, — я огляделся, высматривая случайных свидетелей. — Только оставь машину во дворе, чтоб не засекли… Я тебя там встречу. Он надолго замолчал, словно в раздумьях, как бы помягче послать меня, культурно выражаясь, к истокам. — Ну ты же мое заварное пирожное, — необходимо было как-то простимулировать его принять верное решение, и я применил крайние меры. — Арабская но-о-очь… Мы спиздим стекло-о-о… А потом можешь делать со мной все, что захочешь. Ялла, хабиби! Шнель-шнель. Спустя четверть часа он действительно прибыл, одетый в темный спортивный костюм с капюшоном, с видом недоверчивого психиатра приложил ладонь к моему лбу, попросил дыхнуть, осмотрел голову и посветил в глаз фонариком телефона. — То есть черепно-мозговой не было? — будь у него сигареты, он бы явно закурил. — Пошли, — я потянул его за рукав в сторону гаражей. — Айфон свой оставь в машине. Большую часть пути он молчал в тихом замешательстве, но почти у цели выдал: — Я сейчас иду и думаю… Какие психические расстройства могут так внезапно манифестировать? — Те же самые, что среди лета влекут нас за неуловимой Авророй, — парировал я, ощущая небывалое жизнелюбие. — Это было в новостях! — он попытался оправдаться возмущенным шепотом. — А теперь наша задача в них не попасть… Обойдя по широкой дуге все камеры, мы приблизились к закрытой территории со стороны холма и пробрались внутрь с помощью насыпи позади кооператива, спрыгнув с крыши в проезд, как два ниндзя. — Майк, ты ебнутый, — наклонился он к моему уху, отряхнувшись. — Учусь у лучших, — я указал рукой в нужном направлении. — Смотри, нам нужно пройти вдоль стены вон туда. В углу стоят листы, надо взять три штуки, скрепить, у меня с собой крепкая изолента, и вдоль стены вынести. Тут всего-то метров триста, главное — не попасть на записи. Потом затащим их на крышу, я спрячу стремянку, там рядом есть труба, я по ней залезу… Это всего около сорока килограмм, мы быстро. — Майк, — он остановил меня и встряхнул за плечи. — Давай я просто куплю тебе стекло, какое захочешь… — Но я хочу это. — Давай я куплю тебе это. — Я хочу сейчас. Пошли! Ему ничего не оставалось как тихо материться и следовать за мной, я даже расслышал сварливое «Слабоумие и отвага, блядь», порадовавшись внутри, что сумел немного взбодрить его. Плюясь проклятиями и понося меня изобретательными именами, в итоге он перехватил инициативу и руководил нашим мелким правонарушением, я же в полноте довольства думал, что даже если мы по пути разобьем это несчастное стекло, я заберу крупные куски и сымитирую на них осколки витража. Два листа из трех мы успешно дотащили в целости, по третьему и вправду пошла паутина трещин — они оказались значительно тяжелее, чем я полагал, потому мы оба основательно взмокли, пока их несли, даже несмотря на холод осенней ночи. Как затаскивали на крышу — отдельное эпичное полотно. — Давай ты сверху, чтоб твою спину не нагружать… Залезай, — я кивнул на стремянку, перенимая на себя большую часть веса. — Повторишь это через полчаса, — зашипел он в сердцах. Я не ожидал от себя таких глубоких познаний в матерной лексике, тогда как у Черри появилась новая любимая песня: — Ты пизданутый муда-а-ак, по тебе плачет дурка, — он косился на меня с разъяренным недоумением. — Но без тебя мне ника-а-ак, судьба свела с придурком… И вынужденно замолчал, когда я от смеха едва не выронил свою часть ноши, стоя на середине лестницы. У подъезда нам снова пришлось шифроваться — обойти девятиэтажку кругом, чтобы затем прокрасться под самыми окнами первого этажа, избегая подъездного видеонаблюдения и чудом не встретив никого из соседей-собачников. Только разлепив все три листа и поставив под циклораму в мастерской, мы выдохнули, оба насквозь мокрые, разгоряченные и запыхавшиеся, я с видом триумфатора, он — свирепой фурии. — Эй, я же грязный, — против его стремления уложить меня лицом вниз на ковер шансов я не имел. — Я полтора дня не мылся, я воняю… То, как он зажал мне рот свободной рукой, приступив к подготовке, оказалось неожиданно возбуждающим. На адреналине я почти не чувствовал дискомфорта и оглядывался на него с хитрой улыбкой, подстегивая фразами, от которых в обычном состоянии сам бы густо покраснел. После, окончательно измотанные, в пыли, смазке и иных жидкостях, мы валялись в обнимку на полу, он бездумно смотрел в потолок, я же в торжествующим ликовании оглядывал наш трофей. — Майк, — он все-таки задал справедливый вопрос. — Какого хуя? — Я думаю, ты согласишься… — я широко зевнул и потянулся, немного злорадствуя внутри, что ему вскоре предстоят сборы на работу, а мне — положенные шесть-семь часов спокойного сна. — Наши с тобой отношения зиждутся на определенной доле… Ебанцы. Так или иначе, она найдет, через кого проявиться. — Но нахуя тебе стекло?! — Для витража. Со святым Ебастьяном, покровителям всех ебанутых… — Ты серьезно?.. — брови его медленно поползли вверх будто в прозрении. — Ты пока в астрале черными дырами любовался, я с тебя штук двадцать Себастианов полудохлых наскетчил, — признался я, улыбаясь в счастливом предвкушении. — Потом увидел это стекло и думаю — это оно! Черный выпуклый контур, витражная краска… И чтоб источник света позади четко на самом ценном… — Майк… — Что? — Я, конечно, тебя люблю, — он сжал виски пальцами одной руки. — Но это пиздец. — Давай лучше так — это, конечно, пиздец, но я тебя люблю. — Давай. — И я тебя, — спокойно, мимоходом, как я и планировал. — Может, забей на тренировку и помоги мне его отмыть? Ты, считай, уже потрудился. — Ладно, — у него не нашлось сил спорить. — А что ты будешь делать с треснутым? — Найду припой золотого цвета и расплавлю паяльником по трещинам. — Кинцуги? — его смущенная ухмылка стоила всех рисков и усилий. — И шибари, — пообещал я, дергая бровями. — Он же связанный. Я свяжу тебя, подвешу и буду рисовать. — Правда? — он резко приподнял голову, оживившись. — А за что?.. «За саботаж нашего буйного романа», — я едва не ляпнул, обрадованный его интересом. — Можем сходить к подруге Джо на мастер-класс по какой-нибудь красивой обвязке, если ты не против побыть моей моделью публично. — Чего не сделаешь ради искусства, — промурчал он с широкой ухмылкой, скривившись, когда я активно закивал, поглядывая на наш трофей. Вымытые и тщательно протертые листы я позже сам перенес к дальней стене комнаты и спрятал за подставкой для холстов, ретроспективно спохватившись, не подверг ли риску его многострадальный позвоночник. Черри отмахнулся, что давно уже приучил себя к правильной технике дедлифта, иначе заработал бы еще пару травм при первой же попытке усадить меня задом на свою высокотехнологичную индукционную плиту или комод в спальне. Потратив пару часов на поиски и закупку подходящих красок, я изучил новые техники работы по стеклу, углубился в тему и немного потерял контроль над творческими импульсами: заказал несколько прямоугольных светодиодных светильников, не многим уступающих в размерах украденным листам, с экспериментаторским намерением использовать их как холсты. Параллельно мысли то и дело возвращались к нашей рассветной близости на ковре, ожидаемой и вместе с тем спонтанной, торопливо-темпераментной, даже слегка экстремальной. В ней присутствовало нечто символическое — преодоление навсегда утратившей актуальность болезненной ассоциации от объятий на твердом полу или, может быть, постепенное возвращение на прежние рельсы нашего штурмующего вершины локомотива, снова набирающего скорость. Черри ведь с того визита за город не изливал на меня свою пылкость так стремительно и неотвратимо. Реакцию в виде острейшего, нетерпеливого возбуждения я воспринял как добрый знак, подсказывающий, что мы на верном пути. Вероятно, подобная шоковая терапия вывела его из горестного полузабытья, позволила снова почувствовать себя нужным, ценным, незаменимым и безмерно желанным — как партнера интимного или по мелким преступлениям. Тихое ликование от того, что помимо музы, модели и бойфренда у меня вдруг появился почти не задающий лишних вопросов напарник для всякой не всегда этичной дури, мешалось с тайным восторгом от новой сцены с нашим участием, безобразно грязной в любом из смыслов, включая самый буквальный. Вдохновляющей на внеплановое рукоблудие и новые попытки освоить dirty talk. Возмездие за пробуждение Черри в такую рань по досадному совпадению явилось в то же утро, как мгновенная карма с самой неожиданной стороны — в лице Глеба, внезапного блюстителя справедливости, услышать голос которого в отвратительно-неприличные десять утра я был морально не готов. — Слышь, шлимазл, будь человеком, размьють Шашлычную, что ты за поц такой? — выдал он свой мастер-класс по dirty talk с легким национальным колоритом вместо приветствия. — Там три тысячи сообщений, — не до конца проснувшись и плохо соображая, я растерянно потер глаза. — Помнишь, ты заливал мне про теорию заговора про уток? — в отличие от меня, будучи стандартным жаворонком, звучал он раздражающе бодро. — Так вот, я больше не верю ни в одну твою теорию заговора, Майк. Как можно убедить в чем-то группу людей, если мы впятером уже год не может собраться на шашлык? — Как это год?.. Я невольно округлил глаза, с критическим опозданием сознавая, что на фоне захватившей все мысли, стремления и мотивы влюбленности действительно не видел своих давних друзей с конца прошлой осени — во всяком случае, в полном составе, стабильном с уже третье десятилетие. Не считая Джо, периодически заглядывающего в бар и знакомого с Черри. Роб приезжал ко мне в середине января, Глеб в конце того же месяца, с Дейвом в начале февраля мы поздравили друг друга с днем рождения по телефону, так как он опять карабкался с супругой на какую-то вершину к очередному умопомрачительно прекрасному водопаду где-то на севере Африки. Прежде впятером или иногда вшестером, считая Эмилию, мы непременно виделись минимум каждые пару месяцев, и ни одному из компании — как теперь оказалось, кроме меня — наличие партнера не мешало помнить о тех, кого мы сами когда-то признали частью избранной семьи, где связь строилась не на кровных узах, но на взаимной поддержке, доверии и совместных счастливых… Или позорных воспоминаниях. Глеб был прав, я же устыдился, радуясь тихонько, что никто в нашей компании не рождался раньше ноября. Пришлось пересилить обманчиво похожую на тревогу лень и пробежать глазами все несколько тысяч сообщений в общем чате. Не то чтобы это было обязательным условием возобновления активности там, но совесть требовала быть в курсе актуальных событий в жизни ближайших друзей. В основном они делились смешными картинками и видео, иногда кто-то… Как правило, Джо по старой памяти кидал какую-нибудь абсурдную эротику, от Дейва прилетали живописные фотографии природы и изредка снимки диких животных, Глеб был главным по ненавязчивому и довольно забавному нытью по поводу и без, Роб в основном реагировал на происходящее не сочетающимися с его вечным похерфейсом экстра-эмоциональными смайликами и включался в полилог только после прямого обращения. Среди всех изображений, аудиофайлов, жарких спортивных, политических и культурно-социальных дебатов то тут, то там всплывали бесконечные и безрезультатные попытки договориться выехать как-нибудь на барбекю, собраться дома у Глеба или на участке у Дейва, отправиться в Национальный парк или в кемпинг… Однако даже без моего активного участия нехитрый в общем-то план никак не осуществлялся: то у одного дети из садика принесли вирус, то у другого машина угодила в сервис на пару недель, то у третьего инфаркт пятой точки, понос и золотуха разом… Время от времени — и чем дальше, тем чаще — они поминали недобрым словом меня, сетуя, что их главный задрот-организатор отмалчивается, морозится и вообще позабыл свои корни. По отдельности в разных комбинациях пересечься им все-таки удавалось: вот Джо делится короткими видео, как они с Эм и Робом, каждый со своей пассией, танцуют в каком-то не то клубе, не то концертном зале; вот Дейв кидает хорошего качества фото со своего «камерафона», как они с Глебом, женами и разновозрастным потомством отправились в луна-парк, а затем на прогулку верхом на лошадях; вот Роб и Дейв вместе выкорчевали симпатичный пень; вот Джо с Глебом расслабляются в джакузи со своими дамами… Внутренний трикстер — тот самый мелкий вредитель, которого я порой представлял в виде кусачей круглобокой лошади размером с собаку или роющегося в мусорке енота — вдруг навел на смелую, немного опасную и самую малость нелепую мысль… Почему бы не совместить приятное с полезным? Вернее, страшное с потенциально катастрофическим? Иными словами, притащить в компанию Черри. С Эмилией же вышло хорошо. Только следует заранее предупредить ее с Джо, чтобы не… Чтобы не что? Не упоминали о наших с ним подозрительно близких отношениях? Непростая задача, учитывая нашу взаимную тактильность, не столь заметную для посторонних, но поразительную для тех, кто привык к моей тотальной телесной закрытости. Да и как его представить? «Вы знаете, я тут подружился с одним парнем, он — моя модель, я рисую его голым и иногда мы оказываем друг другу небольшую услугу под названием brojob, Джо вам объяснит, как это делается, может, даже покажет, это он меня научил… Нет, не обязательно в рот, можно просто ручкой, ручкой… Но вообще мы не геи! Ноу хомо! Вон, Черри голый у Эм в Инстаграме лежит». А ведь можно представить его как ее парня… Я бы почувствовал себя гением дипломатии, если бы она уже не познакомила всех со своей новой барышней, судя по летним видео. Я открыл одно из таковых, с ее выпученными глазами на обложке. Эм записывала его, сидя в своем недобитом, вечно разваливающемся «Приусе», шепотом и на фронтальную камеру, направляя ее то на себя, то на свою стоящую снаружи, насупленно отвернувшуюся девушку — ладную брюнетку с короткой стрижкой и приятными изгибами, сердито скрестившую руки на груди. — Приколите, — она тяжело дышала и испуганно озиралась. — Мы тут только что чуть не умерли. Едем спокойно, ругаемся, как все нормальные люди, и тут на встречке какой-то мудак на «Киа» обгоняет «Сканию», и прямо в нас!.. Я не знаю, как мы с ним разъехались! Все целы. Все обосрались. Я обосралась. Мудак из «Кии» обосрался… Мужик из грузовика нет, ему похуй. А знаете, кому еще похуй? Ей! Она не заметила! Что мы сейчас умрем! И продолжает на меня орать! Потому что мне бывшая месяц назад написала!.. Единогласно поддержанный большими пальцами вверх совет от Глеба остановиться где-нибудь на обочине и хорошенько отлюбить ревнивую мадемуазель встретил ответ в виде неприличного жеста, а часом позже — сдержанное «Спасибо, сработало». Вообразив эту достойную ромкома картину, я развеселился и также выразил одобрение смайликом. Поделившись с ней рискованной идеей вкупе со всеми сомнениями и попутно заразив энтузиазмом с оттенком злорадного любопытства, я стал слегка опасаться, что явление моей Черешни народу способно разрушить хрупкий покой в коллективе. Одну Эмилию парни выдерживали без труда, и я несовременно делал скидку на ее принадлежность к женскому полу, позволяющую ей вести себя провокационно, нарушать телесные границы и шутить без всякой цензуры, не рискуя никого ущемить. Но если эти двое споются в своей очаровательной припизднутости, начнут юморить, кричать, петь, танцевать, упарываться и приставать к окружающим… Да еще и с Джо… А ведь Джо, боевого товарища по академии, когда-то презентовал школьным друзьям именно я, будучи по сути связующим веществом компании. С адекватными, спокойными и уравновешенными воинами света Глебом, Дейвом и Робертом с одной стороны и эксцентричными всадниками апокалипсиса Джо, Эм и Черри с другой я заранее ощущал себя не то полем боя, не то молодым учителем, которому предстояло подружить ботаников с раздолбаями. Или, может, это и будет идеальный баланс? Трое скучных, трое припизднутых и я по центру, как точка пересечения и медиатор. Хотя… Это ведь Черри — по своей основной деятельности преподаватель, то есть педагог, знающий о самоконтроле и динамике коллективов не понаслышке. Он внушает знания, читает лекции, ведет семинары, лабораторные или как это зовется в естественных науках? Кроме того, у него столько детей, а значит, им будет что обсудить с Глебом и Дейвом, они оба, как и Роберт, ценят полезные связи, тем более с профессором главного вуза страны, ведь их отпрыскам однажды предстоит роль абитуриентов. Напоминание для себя же, что мой любовник — не только шальная дива, но и умный, начитанный, интересный человек с глубокой эрудицией и широчайшим кругозором, придавало оптимизма. Главное — не споить его в процессе, откреститься статусом водителя или… Да он и сам сейчас стоически не тянется к алкоголю, временно сменил зависимость на кофейную. Тогда, выходит, главное — не забыться и не начать гладить его по разным местам. И не залипать на него подолгу с идиотской улыбкой. Попытки смоделировать реакции друзей, представь я его как партнера на серьезных щах, не увенчались результатом: я понятия не имел, как они воспримут подобный жизненный поворот. Среди нас не было откровенных гомофобов, а двусмысленные шутки про «заднеприводных» сначала почти исчезли с появлением Эмилии, затем ее же силами вернулись на повестку дня, но уже без уничижительного подтекста, от чего сделались даже смешнее. И Роберт, и Давид к теме уранической любви оставались совершенно равнодушными, воспитанный богемным окружением Джо к таковой привык, Глеб же в целом любил смущать людей любого пола двусмысленными комментариями с налетом конфузящего флирта. Да, все пятеро — взрослые, сформировавшиеся, состоявшиеся люди. Никто никого не собирался учить жизни. И да, мы знали друг друга с ранних лет, взаимно доверяли каждому в коллективе, нередко один непреднамеренно заканчивал реплику другого. Этот союз всегда придавал уверенности в собственных силах справиться с чем угодно, оставался крепким и надежным, несмотря ни на что — разное финансовое положение, политические убеждения, религиозную принадлежность, житейские взгляды… Кроме разве что представлений об уважении и человечности, единых для всех. И все же… Может, и хорошо, что Эм в шутку с таким систематическим подходом приучила их к мысли, что я «ее сучка» и главный будущий наездник всех ее резиновых орудий любви. Прокрутив переписку до середины лета, я вынужденно констатировал, что метаться несколько поздновато, так как Джо уже всем все растрепал. Закрадывались подозрения, что они не трогали меня все это время, пытаясь принять новую реальность, где их вечно одинокий страдающий друг, во-первых, больше не одинокий, во-вторых, больше не натурал. В некотором замешательстве я внимательно изучил оставшееся содержимое чата, подсознательно ожидая осуждения, насмешек или брезгливости, готовый понять и принять, если кто-то из них захотел бы отдалиться… Но не нашел ни единого критического комментария или даже нейтрального обсуждения собственного романтического выбора. Не понимая, чего ожидать и актуальна ли еще наша давняя дружба, я пробежался в уме по примерному расписанию каждого и без расшаркиваний, предисловий и реверансов предложил собраться ранним вечером ближайшей пятницы в спортивном баре за бокалом пива, якобы поболеть за соседей в Лиге наций УЕФА… Никак не ожидая, что в тот же вечер получу четыре безусловных подтверждения. «Глебушек мне сегодня выписал пиздюлин, что вы без меня не можете в кучу собраться», — удивился я тому, с какой легкостью каждый подкорректировал свои планы. «Без тебя куча не такая теплая», — парировал он. Я пришел ненадолго перед сменой, за час до игры, один из первых на пару с Робом. Вскоре подоспели Глеб и Джо с разницей в пару минут, и мы тепло общались вчетвером в ожидании Дейва, задержавшегося с пациентом по уважительной причине. Он прибежал незадолго до начала матча, и я привстал навстречу обнять его, не осознавая до этого, как соскучился по каждому из них. — Ходишь в зал? — он с уважением похлопал меня по плечу. — Нет, с чего ты взял? — я несколько смутился, уверенный, что не особенно меняюсь с годами, по крайней мере, после тридцати. — Ну у тебя как-то... — он отступил на шаг, конфузя меня внимательным осмотром. — Руки рельефнее, живот вообще пропал. Ягодичные подкачанные. Приседаешь? — Не, — я отмахнулся, проглотив остроту, что весь мой спорт состоит из тщетных попыток заставить Черри принести мне потомство. — Тверкаю в планке. Как Никки Минаж. Без всяких шуток, не считая тихого сентября, несмотря на три с лишним месяца усердных тренировок, после активной близости с моей энергичной в пылу страсти музой у меня до сих пор периодически ныли мышцы в неожиданных местах. Однако парни восприняли упоминание певицы с крутыми изгибами как повод погоготать. Они переговаривались, смеялись, улыбались друг другу и мне без всякого напряжения, намеренные насладиться приятной компанией и эмоциями от игры, искренне радостные от внеплановой встречи, словно за последние пять месяцев, год или даже двадцать лет ничего толком не изменилось и мы снова пребывали в счастливой атмосфере старшей школы. Ни один не проронил ни слова про мой новый противоречивый статус, все шло слишком хорошо, неестественно гладко, заставляло позабыть, для чего я на самом деле собрал их — не под благовидным спортивным предлогом, но… — Парни, у нас еще минут десять, пока не началось, — я привлек к себе внимание, чувствуя, что волнуюсь все сильнее и это становится заметным. — У меня такой вопрос. Немного странный… — Валяй, — кивнул Дейв, являя собой чистое дружелюбие во плоти. — У меня кое-кто появился, — прочистив горло, я собрался с духом, когда остальные повернулись ко мне. — Но я не уверен, уместно ли тащить… Этого человека к нам в тусовку и… — Конечно, уместно, он крутой мужик, — перебил меня Джо с широкой улыбкой. Роберт, Глеб и Давид переглянулись с нейтральным видом, кто-то кивнул, кто-то пожал плечами. — Почему нет? — Глеб приглашающие развел руками. — Джо сказал, он доктор наук и в целом приятный парень. — То есть вам всем окей? — я обвел их подозрительным взглядом. — Я просто не ожидал, что вы уже в курсе… — Я тебя умоляю, — он хмыкнул скептически и указал подбородком на Джо. — Ты реально думал, что этот и Эм будут молчать? — И вы… не удивлены? — я прищурился недоверчиво, ища на лицах вокруг призраки неприязни. — Кто как, — хмыкнул Глеб. — Я не особо. — Я был очень удивлен, — признался Дейв с чуть виноватой улыбкой. — Вообще пофиг, — дернул бровями Роберт. — Главное, что тебе нравится. — А где, ну… — в мою картину мира все никак не могло вписаться такое безоговорочное принятие. — Ноу хомо и все такое? — А что я?! — встрепенулся Джо, когда все взгляды устремились на него. — Я просто сказал, что он спидорасился, но это же факт! — Мог бы сказать «оголубел», — подсказал Глеб с ангельским выражением лица. — Облился лазоревой краской… — Масляной… — Обмазался, — Джо попытался изобразить процесс, водя руками по торсу с загадочным видом. — Да, давай, представляй это, — я прервал их увлеченный диалог. — То есть вам всем норм, если я на сбор с дамами притащу мужика? — Может, притащи сначала на сбор без дам, — предложил Дейв. — Чтобы мы предупредили их, если что… — Что еще он вам сказал? — я повернулся к Джо с полушутливой угрозой в глазах. — Ничего такого! — замахал он на меня. — Ну, что он «сладунька». Что ты так смотришь, лучше скажи спасибо, что я твою жопу социофобскую выгораживал… Отполированную… — Ты сказал «соска», — невинно заметил Роб. — Это был комплимент! — Голубой фламинго… Как там было еще?.. — припомнил Глеб. — Куртизаяц? Енот-потаскун? Петушок на большом толстом шпиле? — Пятый золотой петушок нашей славной столицы в поисках своего шпили-вили, — Джо коварно ухмыльнулся и потер ладони, сменив праведный гнев на гордость. — Местная достопримечательность! Я прикрыл глаза рукой, сдерживая смесь раздражения и смеха, и даже не пытался объяснить себе, отчего эти характеристики удивительно идут к образу моего Черри. Тот общался с Джо довольно активно и, по собственным словам, и так был записан в его телефоне как «Михина соска». — А почему вы не удивлены? — их невозмутимость меня даже несколько уязвляла. — Ну Джо понятно, он с ним хотя бы знаком. — Ты же художник, — пожал плечами Роб. — Ты так видишь. — Я буквально на прошлой неделе рассказывал, как мы с тобой пытались повторить сцену из порнухи, — доверительно поделился Глеб. — Чему еще удивляться? — То есть вы оба всегда считали, что я?.. — подобрать подходящую формулировку сходу не получилось, ибо я все еще не сумел принять на себя какой-либо из общепринятых ярлыков. — Догадывались, — покачал головой Роб. — Ну, просто это немного не наше дело, лезть тебе в душу и все такое, — резонно заметил Дейв. — Ты бы сказал, когда посчитал нужным. — А вообще все логично, — задумался Глеб. — У тебя кроме Ани не было постоянных девушек, не считая лесбо-френдзоны, не в обиду Эм. Хотя парней вроде тоже не было. Или были? — Хента-а-ай! — подсказал Джо громким шепотом, сложив руки рупором у рта. — У него был хентай! — Я был уверен, что ты в баре работаешь ради… Ну… — Роб замялся, не договорив. — Перепихонов, — подсказал Глеб. — Я хотел сказать, возможности познакомиться с кем-то, — он застенчиво хихикнул. — Но да. — А я думал, ты влюблен в Эмилию, — вздохнул Дейв. — И надеешься на тройничок с лесбухами, — добавил Джо вполголоса. — Да, это вроде в твоем духе, молча по кому-то страдать годами, — посочувствовал Глеб, вынудив меня зажмуриться от неловкости на секунду. — О нет! — в притворной панике воскликнул Джо. — Мужики! Аня была десять лет назад… Это что, получается, ты все эти десять лет мутил с пацанами?! Со мной у тебя было, с Глебом было… Робби? Дейв?!.. Один помотал головой под всеобщее веселье, другой сочувствующие похлопал меня по спине. Чего еще следовало ожидать от Джо? И куда мы все придем, если ему будут вторить Эм и Черри?.. — Эй, я был до Ани, — напомнил Глеб с довольной улыбкой. — Я у Майка был первый мужчина. — Взаимно, — я хмуро уставился на него. — Бля… Почему это так ужасно звучит? И почему всем тут смешно, кроме меня?!.. Вопрос нес в себе весомую долю лукавства, так как сохранять суровое выражение получалось от силы секунд пять, после чего я так же рассмеялся. Они не сердились за скрытность, не отстранялись от неприязни или неловкости, не обижались за недоверие, не сетовали, что я так долго игнорировал сообщения и избегал встреч. Возможно, пришли к выводу, что я боюсь их реакций, тогда как меня покусывала совесть за отсутствие подобных страхов. Впервые в жизни я увяз в ком-то настолько глубоко и безвозвратно, что даже не задумывался о возможных конфликтах со своим окружением. Будто был готов отказаться от близких людей ради… Не ради кого-то, но в смиренном ожидании их вероятного разочарования после знакомства с той частью моей личности, которую я никогда ранее не выставлял напоказ. С удовольствием досмотрев с ними первый тайм, я отправился на работу в приподнятом настроении, чувствуя странную легкость во всех конечностях, словно снял тяжелый рюкзак, о котором давно позабыл. Они по-прежнему принимали меня как того, кто им дорог, и не собирались отказываться от нашей дружбы даже из-за вещей, все еще порицаемых социумом. По крайней мере, старшими поколениями и некоторыми уязвимыми слоями. На другой день я решил позвонить Глебу, чтобы поблагодарить за поддержку, с опозданием сообразив, что если он действительно «хвалился» перед парнями нашими экспериментами еще пару недель назад, те уже какое-то время должны быть в курсе, скажем так, смены моих жизненных ориентиров, и тогда я не открывал для них никаких Америк. У обоих неосведомленных было достаточно времени, чтобы свыкнуться с новой реальностью и сделать выбор. Глеб же… Мой самый первый друг — он не просто не злился, что я столько времени скрывал от него свое состояние, не делился переменами и почти не выходил на связь. По сути своими, на первый взгляд, неуместными откровениями он подставил и себя под удар перед остальными. Джо его примеру не последовал. Да и, наверное, к лучшему — компромат у него имелся куда богаче и позорнее… Или?.. Стоп. «Со мной у тебя было, с Глебом было»… Додумывать, что еще они могли знать и обсуждать в мое отсутствие, я опасался, но сердце сжималось от теплой признательности при мысли, что им действительно без разницы, кого я люблю. Всецело удовлетворенный, что проблем с парнями при воплощении моей авантюры возникнуть не должно, я запоздало задумался, какую реакцию предложение познакомиться с моими друзьями детства вызовет у Черри. Его к подобной встрече никто морально не готовил, однако я свято веровал в спонтанную адаптивность его фонтанирующей харизмы, усугубленной неизживаемой потребностью в публике… Которую я как раз собирался ему предоставить. Ценную, качественную, избирательную и вместе с тем открытую и доброжелательную. Согласись он, новая обстановка вполне могла бы пойти ему на пользу, отвлечь от эха недавнего кризиса и взбодрить, показать наглядно, как я горжусь, что он выбрал меня, и готов публично заявить об этом в кругу тех, чье мнение для меня авторитетно. Надо бы только предупредить его, чтобы не пошлил с порога и не флиртовал слишком откровенно ни с кем, кроме Глеба. И самого Глеба, чтобы не называл его в лицо куртизайцем, енотом-потаскуном и другими легкомысленными животными. — Черри, — звонить ему даже в неудобное время с каждым разом становилось все легче. — Давай поиграем. — Я как раз на белом коне, так что давай, — обрисовал он обстановку. — Продолжи историю, — я устал удивляться, как даже такой тривиальный физиологический процесс в его исполнении может вызывать во мне умиление, и решил не развивать тему. — Заходят как-то в бар доктор, банкир, бизнесмен и режиссер… Что дальше? — И по очереди радуют бармена, — захихикал он проказливо. — Явно не чаевыми, — без всякой надежды предположил я, заранее смирившись, куда свернет сюжет под его управлением. — Если он очень хорошо постарается… — Ладно, ты прав примерно на пятьдесят процентов, — заинтриговал я его, мстительно припоминая все пикантные истории про его бывших с того и этого света. — Значит, бармен выбрал двоих? — он задумался, не переставая посмеиваться. — Доктор, банкир, бизнесмен и?.. — Режиссер. — Это загадка? Ладно, доверюсь чуйке. Бизнесмен и режиссер. — Уау, — либо его интуиция и логика играли в одной победоносной команде, либо Джо и ему все выдал как на духу. — Ты знал или угадал? — А что я угадываю хотя бы? — он явно обрадовался и едва не разрывался от любопытства. — Что это за история? — Можешь объяснить свой ход мысли? — Ну смотри, — начал он обстоятельно. — Бармен — парень придирчивый, он каждый день видит кучу народу. Кто может его привлечь из этой четверки, если у нас есть данные только о роде деятельности? Режиссеру проще всего снять кого-то, потому что индустрия располагает пускать пыль с глаза и пользоваться своим положением. Может быть, бармен хочет стать звездой, почему нет? С бизнесменом то же самое, для него симпатичная мордашка рядом — это аксессуар и статус, он привык такие покупать, он ушлый и решительный, так что подкатит сразу, если не сложится с режиссером. А банкир и доктор — это люди высокоинтеллектуальные и трудолюбивые… Нет, всякое, конечно, бывает, но мы берем среднюю температуру по больнице. Ой, Майки… Я прямо представляю тебя таким юным губастеньким студентом-барменом, которого клеит брутальный мачо на Ламборгини. А знаешь… Раз уж я сижу тут со спущенными штанами, можно и подрочить! — Я хотел сказать… Что… Что ты… — закончить мне не давал приступ смеха от пришедшего на ум неожиданного каламбура. — Что ты оседлал… Любимого конька… Но ты и так… — Давай, расскажи мне, — потребовал он, отсмеявшись. — Что-то горячее… Про маленького горячего бармена. Такого с красными волосами и маленькой бородкой, как у тебя на той фотке из худакадемии. Кого он выберет? Кто лучше всех его порадует? Режиссер? Что он с ним будет делать? — Набухает и оттрахает во всех позах раза три, — я все никак не мог перестать ржать. — Или четыре… — Так он не напиздел?.. — голос его в трубке сделался изумленно-томным. — Кто? — я несколько напрягся, все еще нервно усмехаясь. — Эй, Черри! Кто не напиздел? — Быстро рассказывай, как он его трахнул, — простонал он в динамик. — Умоляю, мне выезжать через четыре минуты, а я сижу с голой жопой и членом в руке, Майки-и-и! — В смысле, как?.. — я немного растерялся от спешки. — Как обычно, гандон натянул, смазал и поехали… — Поза! — Э-эм… Ну пусть на лопатках… И зад приподнял так на колени себе… — А потом? — Потом кончил… — Майк, примени фантазию! — В смысле?.. — мне пришлось напрячься, вспоминая все неприличные истории, виденные в сети. — Он уложил юного наивного бармена на лопатки, обнажил свой огромный жезл и вогнал в его… Э-э… Девственную розочку… По самые помидоры… Я не понимаю, ты ржешь или кончаешь?.. «Напиздеть» ему о приключениях на некогда нетронутый тыл красноволосого тогда-еще-не-бармена мог только один наш общий знакомый режиссер, и я даже не представлял, как сформулировать свою претензию, учитывая, как часто минувшей весной видел их с Черри в обнимку в хмельном угаре у себя же за стойкой. Любитель от души приукрасить любой рассказ сочными и зачастую фантастическими деталями, Джо имел возможность сочинить обо мне что угодно сугубо из любви к процессу сочинительства, и мимоходом выдать часть фактов, от которых я успешно годами прятался в блаженном отрицании и собирался там и оставаться. Впрочем, ничто не мешало мне уже тем же вечером отрицать все в лицо заглянувшему в бар любознательному любовнику, ссылаясь на отказавшую в алкогольном бреду память. Бесовская улыбка на его мечтательном лице свидетельствовала о его скепсисе, но я собирался стоять на своем до конца. На встречу в предзакатный час вторника, куда по невероятному и счастливому совпадению все не только прибыли, снова отложив дела, но и умудрились не опоздать, он явился последним и по-кинематографичному эффектно. Таким франтом я его еще видел: оделся он чуть небрежно и в то же время стильно, в ярко-желтый бомбер с металлическим отливом поверх узких черных брюк с подворотами и футболки в тон; образ дополняли слепяще-белые кеды, круглые темные очки, шляпа с узкими полями и уложенная, заостренная бородка. Он будто специально задержался, чтобы на глазах у всей компании, расположившейся на открытой последние осенние дни веранде, изящно припарковаться в полтора движения, заранее нагнетая обстановку своим вычурным спорткаром. Вышел, поправил шляпу с коварной полуулыбкой и походкой от бедра направился в нашу сторону, поблескивая золотыми часами, гранями камней в плагах, оправой очков и переливами бомбера. — Если б я был вороной, я б его спиздил, — тихо заметил Роб, первым нарушив секундное молчание. — Да, он прямо затмил осеннюю листву, — согласился Дейв. — Ну так Майк же не мог найти просто мужика, он нашел самого пафосного мужика в городе, — вступился за Черри Глеб. — Чтоб весь сиял, как начищенный тазик. — Он относил себя к мужикам, но мужики относили его обратно, — пробормотал Джо. Я привстал ему навстречу, ощущая, как мечусь от неуместного любования к легкой панике и обратно. Утро выдалось холодным и пасмурным, но в вечерний час ему подыграла сама природа — пронзила пространство низкими, густыми, почти осязаемыми лучами, подсветив его, как икону в византийском храме неподалеку. — Позвольте представить, Его Адское Величество! — Джо вскинул руку на манер глашатая. — Если что, внимательно читайте контракт! В нерешительности я остался стоять, не понимая, как с ним поздороваться: обычно он приветствовал меня быстрым поцелуем в губы, не стесняясь публики, но в этот раз пощадил: лишь коротко приобнял и погладил, вроде бы и обозначил иную степень близости, но никого при том не смутил. Он также обнял Джо, даже несколько крепче, но похлопал по спине чисто по-дружески, затем по очереди поздоровался с каждым за руку, представившись паспортным именем. Когда напитки и закуски были заказаны, он сам начал вещать с порога и как-то сразу влился в поток, словно всегда был естественным элементом нашего дружеского круга — улыбался, остроумно шутил, выглядел расслабленным и довольным, обращался к каждому в манере того, кто соскучился и искренне рад встрече. Глядя на лица остальных, удивленно-приветливые, внимательные и благодушные, я восхитился изящности новой маски, искренне надеясь, что она Черри не тяготит. Не привыкни я читать его по мельчайшим движениям, никогда не заметил бы, насколько он теперь сдержан… Хотя сам не сразу осознал, что долгое время с момента его появления сам сидел молча и в основном любовался им. Спохватился, только когда поймал на себе по-отечески теплый взгляд Дейва, подавив улыбку и опустив глаза. Стал стараться незаметно посматривать и на остальных, оценивая их реакции. Черри нашел подход к каждому, а круглый стол позволял общаться в любых комбинациях. С Глебом обсудил здоровье. Тот с интересом слушал о его опыте лазерной коррекции зрения: как он дважды делал подобную операцию на правый глаз, но результат оказался не вечным, острота сохранилась около восьми лет, затем снова проявился минус, потому он предпочитает носить линзы или очки, без которых видит четко только левым глазом. Глеб надолго задумался и стал писать что-то в телефоне, наверное, супруге. Насколько мне было известно, он годами задумывался о данной процедуре, но все никак не мог решиться, а теперь мой Черри сработал как гонец с печальной вестью. Переключившись на Дейва, он поговорил с ним про детей, рассказал о концепции ненасильственного воспитания, о которой когда-то прочитал и старался ей следовать, даже порекомендовал несколько книг, затем стал расспрашивать про хайкинг и экстремальный спорт, внимая как авторитету. На этом этапе к ним присоединились Роб и Джо, речь зашла о тренажерах, упражнениях и питании, и я вдруг пожалел, что просторный, хоть и короткий бомбер скрывает его рельефные руки. На ум пришла веселая мысль, что наблюдение за его речью, манерами, жестами, интонациями, выбором слов и поведением в целом — это полноценный мастер-класс в духе «Как очаровать любого». Навык, в современном деловом языке названный «communication skills», у моего общительного партнера был прокачан до максимума. Он слушал внимательно, активно высказывал одобрение и согласие, задавал уточняющие вопросы, ухитрялся переформулировать тезисы другими словами в подтверждение услышанного… Хитрил и юлил, но распознать это мог только тот, кто досконально изучил язык его тела. Или кто-то наблюдательный вроде Глеба, но тот был занят очередным спором с супругой. Скабрезничал из числа присутствующих только Джо, не изменяя себе и регулярно выдавая риторические фигуры пикантного характера вроде: — Мужики, как думаете, когда лучше дрочить, перед тренировкой или после? — Во время тренировки, — Черри умудрялся поддержать шутку, не переходя границ. — Можно спугнуть кого-то с нужного тренажера. Общий гогот вызывал у меня чувство легкой эйфории, будто мой ключевой жизненный выбор был принят и одобрен стаей. — А как вы с Майком решили сойтись? — поинтересовался Глеб, и я также прислушался, с любопытством ожидая «официальной версии». — И вообще, как встретились? — Год назад… Чуть больше, — Черри задумчиво погладил пальцами бородку. — Это было двадцатого мая. Я ехал с поминок, не в самом радужном настроении, как вы понимаете. Решил зайти куда-то, немного отвлечься… — То есть вы уже год вместе, а мы только сейчас узнали? — изумился Дейв. — Нет-нет, — я поспешил включиться. — Мы вместе с… Э-э… — Восемнадцатого мая ты искал со мной телефон на кладбище, — подытожил Черри. — Этого года. Именно в тот день я решил, что он — герой моего романа. Я сдержал удивленный скепсис, припоминая свое недоумение и испуг от пьяного водителя. — Искал телефон на кладбище? — переспросил Роб заинтригованно. Судя по лицам моих друзей, все ожидали эпичную историю, а судя по лукавой ухмылке Черри, он таковой располагал. — Я опять ехал с поминок… Мы как нация вообще любим эту похоронную тему, братик-Смерть и так далее, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Джо. — Приехал домой… А я живу прямо за углом от работы Майки. Оставил машину, переоделся, пошел к нему. Мы поболтали, я немного выпил, вернулся домой, понимаю — нет телефона. Смотрю геолокацию с планшета, а он на кладбище. Ну что делать? Еду на кладбище, вижу, Майки идет. Три часа ночи, тишина, никого вокруг… Что он мог делать на траектории моего движения? Думаю — это судьба. Подкатил к нему, буквально и фигурально. Он ка-а-ак подпрыгнет! Пригласил прокатиться со мной, думаю — точно откажется. А он взял и согласился… — Я не согласился, я был в шоке и не успел среагировать, — деликатно уточнил я. — В любом случае, ты сел ко мне в машину, — его улыбка стала довольной и широкой. — Майк, тебя что, в детстве не учили, что нельзя в предрассветный час принимать приглашение погулять на кладбище от кого-то, что буквально выглядит как Его Адское Величество? — встрепенулся Джо. — Это же классическое начало любого фильма ужасов! Дальше он бы тебя там раздел, уложил на огромную пентаграмму и принес в жертву… Сам себе. — Это был план «Б», если бы мы не нашли телефон, — подтвердил Черри с глубоким кивком, снова всех рассмешив. — Ну вот он сел в машину, а дальше? — Дейв явно поймал романтический настрой. — Дальше он как живое воплощение альтруизма… — Ты хорошо уточнил, что «живое», — хихикнул Джо. — …до самого рассвета бродил со мной по кладбищу и залез в каждый мусорник, героически превозмогая все препятствия. Ничто так не сближает, как совместный вандализм. — Так вы его нашли? — хмыкнул Роб. — Да, вот он. — Но не в мусорке, — я коротко зажмурился, пряча улыбку. — Майки для этого немного раскопал могилу моего бывшего, — за стеклами круглых темных очков мелькнула искорка обожания при взгляде на меня. — Да это же сюжет! — Джо повернулся к Черри с круглыми пешками. — Но зачем ты закопал телефон в могилу своего бывшего?! — Напился и решил ему позвонить, — скромно признался Черри под новую волну смеха. — У меня в голове сейчас кадры из мультика «Труп невесты»… — Нет, серьезно, — он и сам развеселился, в своей очаровательной манере откинув голову на секунду. — Я с ним по традиции немного выпивал в честь его годовщины. Потом решил прибрать могилы, его и заодно соседей, я часто так делаю. Пошел выбрасывать мусор и старые горшки, ветки, и спрятал пакет с граблями и телефоном в кучу венков, чтоб не лежал на виду. Пришел, еще немного пообщался и уехал… — Майк, а что тебя сподвигло начать копать могилу его бывшего? — подал голос Глеб. — Конкуренция, — я не удержался от остроты, тихо радуясь от того, как Черри захлопал по колену и перешел на фальцет. — Хотел узнать, вдруг он симпатичнее меня. — И как?.. — Ну, после субботней смены в баре… — я печально вздохнул, с трудом сохраняя серьезный вид. — И с тех пор вы в отношениях втроем? — Глеб вроде бы улыбается, но взгляд его сделался цепким, что меня несколько напрягало. Пришлось отдать должное его проницательности и признать, что — да, отчасти он зрит в корень, Крис с нами с самого начала и до сих пор никуда не делся. — Нет. Третий окислился, — Черри приобнял меня за плечо, возразив, я же не выдержал и наконец заржал, несмотря на стыд за свое чувство юмора. — А потом Майки мученически терпел, пока я покажу ему все мемы, фотографии всяких собачек и моих крестников, там же, на кладбище, и не разрешил сесть за руль под градусом. Сам довез до дома, я думал, он зайдет и мы… Так сказать, сочтемся, я отплачу ему добром за добро, но он гордо удалился в рассвет. С моим сердечком. Он широко улыбнулся и прикрыл глаза, вздохнув с нежностью, и я отвернулся, почувствовав, что заливаюсь краской. — Но вы до этого год были знакомы? — Глеб продолжал играть в следователя. — Да, Сильвестр приходил ко мне в бар и мы иногда болтали, — я решил, что пришла пора защищать подозреваемого. — И я его пару раз рисовал там же. Потом пригласил позировать и… Как это обычно бывает. — А как это обычно бывает? — скромно полюбопытствовал Роб. — Он начал раздеваться и у вас снесло крышу? — предположил Джо. — Нет, мы просто работали, потом пошли гулять на горку и… — И там у нас снесло крышу, — закончил мою реплику Черри. — Вы трахались на горке?! — Джо воскликнул это с такой экспрессией, что на нас обернулись посетители за соседними столиками. — Ну не то что бы прямо трахались, но некое взаимодействие произошло, — Черри загадочно подергал бровями. Я прикрыл глаза рукой, чувствуя, что снова краснею. Все-таки дуэт Черри и Джо — то еще сочетание. Не такое убойное, как втроем с Эмилией, но… Друзья заметили мой дискомфорт и поспешили сменить тему, но краем глаза я видел, как Джо исполняет пантомиму в адрес Черри, с вопросительным выражением символически изображая возможные варианты соития. Либо он думал, что делает это незаметно, либо специально всех смешил, и второе куда вероятнее… Минуту спустя Черри сжалился над ним и якобы кашлянул в кулак с характерным жестом рукой, более всего рассмешив следящих за ними Роба с Дейвом. Вслух же беседа шла вполне целомудренная. Глеб рассказывал, что мы с ним учились вместе и сидели за одной партой до пятого класса, после которого его перевели в заведение посильнее, но мы продолжали ежедневно встречаться в музыкалке и вместе возвращались домой. — Сначала я учился в русской школе напротив еврейского кладбища, затем в еврейской школе напротив немецкого кладбища, — хмыкнул он иронично. — Карма! — добавил Джо. — Мы пока не знаем, как ты относишься к шуткам про события прошлого века, — тактично обратился к Черри Дейв. — Но ты говори, если что-то ранит твои национальные чувства или вроде того. — Я люблю черный юмор, как вы, наверное, заметили, — добродушно парировал он. — Окно Глеба было на этаж выше моего по диагонали, — немного успокоившись, я снова вовлекся в беседу. — И мы протянули нитку с прищепкой и передавали записки по ночам. У нас был такой аутентичный скайп. — Каким файлообменником ты по-о-ользуешься? — прикрыв веки, Глеб нарочито медленно процитировал некогда популярный мем. — Ты в курсе, ты очень похож на эту девушку? — захлопал ему Черри, сообразив, о какой шутке идет речь. — Ска-а-айп, — Глеб расплылся в характерной улыбке. — На Еву из того вирусного видео, да, — обрадовался я общему культурному багажу. — Только мы это делали лет на пятнадцать раньше. В принципе, скорость интернета тогда примерно соответствовала нашему веревочному мессенджеру. Было приятно и непривычно от того, что кто-то кроме родителей слушал истории о нашем отрочестве с таким искренним участием, активно вовлекался уточняющими вопросами, поглядывал на меня с затаенной нежностью. — Представь, уровень англичанки был… Ну «B2» максимум. Скорее «B1», — пожаловался я о больном. — А я упарывался по группе «Public Enemy», на слух переводил их тексты и к тому моменту в целом довольно свободно мог общаться. Как-то даже на сочинении в седьмом классе тупо прозой переписал текст одной из песен, и она мне влепила семерку с комментариями вроде «Так не говорят». Я такой — все вопросы к Чаку Ди. Прости, Чак, моя училка сказала, что так не говорят… — Она еще так произносила «th», как чистое «s», — добавил Дейв негромко. — Мы с Майком сидели на уроке и орали «Ай сру сру зе уиндоу»… Со школы беседа плавно перетекла в сторону вузов, и каждый поделился своими метаниями после двенадцатого класса, сойдясь во мнении, что неразумно требовать от недавнего подростка раз и навсегда выбрать свой профессиональный путь, толком не имея жизненного опыта. — Если бы мне снова было восемнадцать, я бы наизнанку вывернулся, но поступил в музыкальную академию, — мечтательно вздохнул Черри. — Я люблю мою работу, но душа требует песни, и страдает от этого пока что в основном Майк. — А ты где учился? — повернулся к нему Роб. — Тут недалеко, на факультете химии. Но нас оттуда попросили, теперь мы на Левом берегу, в новом научном центре. Там симпатично, приходите в гости, сделаю вам экскурсию. Майк вот недавно приходил, покормил меня на глазах у всего факультета… Он погладил меня по предплечью с нескрываемой гордостью, в то время как я поймал изумленно-недоверчивый взгляд Глеба и отметил, как остальные переглядываются между собой. — А что такого? — хмыкнул Черри. — Майки раньше не умел готовить? — Да нет, умел, — поделился Дейв. — Просто его вытащить из дома — это целый квест. Тем более на Левый берег. — Факт, — подтвердил Роб. — Проще приехать к нему. — А какую тему ты изучаешь? — вернулся к допросу Глеб. — Можно, я попробую? — вызвался я, потешаясь от того, что Черри смотрит на меня как на несмышленого младенца, который пытается произнести свое первое слово. — Я вроде запомнил со второго раза. Синтез наноразмерных эффектов в перовскитных фотоэлементах и изучение их влияния на преобразование энергии! — Верно! — он утрированно изобразил восторг, как воспитатель в детском саду. — Только дефектов, а не эффектов, но это мелочи… — А можно для простых смертных? — поинтересовался Дейв. — Что это такое на практике? — Солнечные батареи, — он оглянулся на меня и незаметно погладил по колену под столом. — Изучаю, как эффективнее подзаряжаться от солнышка. — Ага, вот ты почему такой желтый и блестишь! — обрадовался Джо. — У тебя, наверное, телефон никогда не садится? — А как ты относишься к электромобилям? — Глеб не без намека покосился на припаркованный в зоне видимости Мерс. Временно выпав из беседы, я вдруг впервые задумался о том, что все остальные за столом смотрят на Черри иначе, не через призму моих розовых очков влюбленного… Вполне прозрачных, я полагаю. Для них же первичнее статус — нюанс, на который редко обращаешь внимание при знакомстве в двадцать, а иногда и в тридцать. В моем случае даже в сорок, но я отдавал себе отчет, что такой подход нетипичен. Обыкновенно в начале сороковых данный аспект виделся критерием ключевым — как отражение идентичности, предварительная оценка результатов середины жизни. Мы с Черри до сих пор не акцентировали внимание на таких моментах внутри наших отношений. Вероятно, вне гендерных рамок, планов на сожительство и общего бюджета в этом не было нужды. Мы находились, по моим прикидкам, довольно далеко от этого этапа и не смотрели друг на друга как на материальный ресурс. По крайней мере, я не смотрел на него, ему же с меня нечего было взять. Но для других призма статуса при встрече с незнакомым человеком играла основополагающую роль, даже для однополых партнеров, что я теперь и наблюдал, вспоминая, как сокрушалась Эмилия, что с некоторыми претендентками в дамы сердца ей тяжело сближаться — те неосознанно загоняли себя и заодно ее в мужскую или женскую социальную роль с характерными требованиями и ожиданиями. Выходило, даже самые либеральные, радеющие за свободу от этого социального конструкта несли в себе неизживаемые стереотипы, мешающие смотреть на людей непредвзято. Для мужчин, похоже, с возрастом критерий становился все более существенным, к моему вялому сожалению. Не говоря о достатке, карьере, домах, машинах и прочих признаках благополучия, речь шла о том, как ты можешь представить партнера своему окружению. Родителям я представил Черри как деятеля науки и профессора, и в этот момент ощущал гордость, будто его профессиональные достижения — отчасти моя собственная заслуга. По меньшей мере, мой хороший выбор, даже если они и предпочитают видеть в нем всего лишь моего близкого приятеля и родственную душу. Круг общения определяет. Отца определенно впечатлили его исследования, маму — образованность, воспитание, холеный вид и элегантный стиль. За лето я, конечно, получил от нее ряд сравнивающих осуждающих взглядов и раздосадованных замечаний, что хожу в штанах, похожих на два мешка из-под картошки. — Ты как Мерилин, — Черри утешал меня наедине, наглаживая по коленям. — Даже в мешке горячий. — Где я и где Мерилин, — я смеялся смущенно. — Это скорее о тебе. — Ладно, тогда ты моя Дита фон Тиз. О, я представляю шоу у вас в баре… Гигантский бокал мартини и ты в нем в сексуальном белье, плескаешься в пене, как в шампанском… А поехали в спа? Возьмем твои кружевные трусы и залезем в джакузи?.. Я тогда хотел было возразить, но отвлекся на мысль, что две этих девушки неплохо смотрелись в дуэте. Блондинка и брюнетка в духе и эстетике единой эпохи, с характерными нарядами и прическами… Ничто не мешало мне нарисовать их вместе, может быть, даже завуалированно заключить в их образы нас с Черри? У Мерилин такое же аккуратное лицо, как у него, а у Диты щеки, как у меня… Из любопытства разглядывая ее фотографии в телефоне, я пришел к выводу, что родись я девушкой — наверняка предпочел бы такие образы, выгодно подсвечивающие особенности анатомии… Хотя кого я обманывал? Рассекал бы, как Эм, в огромных штанах с кучей карманов и драном свитере, который не жалко порвать или испачкать. И однажды в бар бы заглянула томная звездочка Черри-Мерилин, чтобы впоследствии привить мне любовь к элегантным винтажным платьям и кружевному белью. В ближайшие выходные после знакомства с друзьями отправляясь к Глебу на барбекю, я снова забавлялся нашим с Черри контрастом. Я ехал расслабляться на природе в стандартном прикиде грибника, он — производить впечатление на дам, разодетый в приталенную черную рубашку со сборкой на груди и абстрактными пестрыми пятнами, похожими на цветы, благоухающий всей своей косметикой разом, в праздничных сверкающих тоннелях. Начищенные туфли, золотые очки, перламутровые пуговицы, как будто пятен и сборки было недостаточно… — Couple outfit, — он подергал меня за камуфляжную штанину. — Ты будешь прятаться в кустах, а я в клумбе. — Я с нас все время угораю, — я приобнял его за талию и покрутил, глядя в зеркальные двери шкафа в коридоре. — Мы с тобой как бизнесмен и прораб, обсуждаем, как бы снести какой-нибудь памятник архитектуры и построить на его месте небоскреб. — Мне нравится, — его никак не смущала моя застиранная футболка. — Я хочу строить с тобой небоскреб нашей любви… — Давай только не на песке. — На сваях, — захихикал он мне в ухо, ухватив за самое уязвимое. — Хорошенько вобьем их поглубже… Друг в друга. Возвращение откровенного юмора я счел хорошим знаком, что мы на верном пути к прежней способности без оглядки на былые печали наслаждаться сегодняшним днем, друг другом и проведенным вместе временем, наедине или в компании. По прибытии к Глебу я в который раз восхитился лаконичной ухоженностью пространства вокруг дома и сразу прошел на задний двор с пачкой углей. Пока мы с Робом помогали ему их разжечь и подготовить решетки для гриля, Черри успел перезнакомиться, в первую очередь, с младшим поколением — обманчиво прилежными на вид погодками в общем количестве пяти штук, очаровал Алису и Алину, их матерей и по совместительству жен Глеба и Дейва, похохотал о чем-то с Джо и в итоге в непосредственной близости от нас устроил с Дейвом соревнование, кто больше раз отожмется. К моменту, когда они перевалили за сотню, оба румяные и вспотевшие, все присутствующие собрались вокруг в азартном ожидании. Я видел, что мой старый друг упрямо борется из последних сил, Черри же хоть и устал, но мог продолжать так еще долго — я был осведомлен о его физических лимитах и способах борьбы с тревогой. Он сдался первым на сто девятнадцатом, вскочил, протянув руку Дейву, помог ему подняться и с впечатленным уважением поздравил с победой под общие аплодисменты и улюлюканье со стороны Джо и детей. — Почему ты перестал? — толкнул я его плечом, ненадолго оказавшись наедине и глядя на счастливо улыбающегося Дейва, что-то рассказывающего девушкам. — Ты при мне делал полторы сотни. — Хотел ему понравиться, — обнажил он свой мотив. — Чтоб у него были со мной приятные ассоциации. Теперь при виде меня он будет вспоминать самую сильную эмоцию, которую я у него вызвал. Ему на меня плевать в целом, поэтому других сильных нету, а эта победа ему далась тяжело, я следил, чтобы он был на пределе. И так как он купил ее дорого, она для него ценна и приносит намного больше радости, если можно так выразиться. А я напоминаю. — Талейран? — я прыснул, оценив его дипломатическое мастерство. — Карнеги, — он самодовольно разулыбался. — Да? — Нет, просто опыт. Чтобы понравиться парню, дай ему тебя немножечко уделать, но высокой ценой. Win-win situation. План его сработал безотказно: какие-то минуты спустя я уже застал их у зеркал в прихожей, расхваливающих татуировки и бицепсы друг друга перед аудиторией из детей и дам. — Я даже не знаю, за кого болеть, — встрял я на мгновение, проходя мимо с ведром маринада. — С одной стороны мой партнер, с другой мой дизайн. — Так мы же не соревнуемся, мы делимся прекрасным, — разулыбался Черри под кивки Дейва. — Но по вашей совместной работе видно, сколько туда вложено труда, терпения и с какой ответственностью вы подошли к процессу, как глубоко изучили тему… — У меня точно не хватило бы выдержки закрасить всю спину, — с почтением признал тот, разглядывая его драконов, вьющихся от ключиц к талии. — Да брось, у меня в два раза меньше краски на ту же площадь, я завидую твоему болевому порогу. Такой плотный ровный вкрас, четкие контура… И цвета отлично себя ведут. Ей больше пяти лет, верно? — Около восьми, но я подкрашивал. А тут на плече у тебя как настоящая восточная акварель. Это храм? — Пагода. — Вода как настоящая. Не представляю, как такое возможно сделать на коже… — Это просто краска вышла, мой мастер на мне ставил эксперименты… — Выглядит шикарно… У тебя все от одного мастера? — Не совсем, часть делал Амир, он из Лондона, часть Рейнар, он сейчас работает в студии в Старом городе. А на ногах я сам, поэтому криво. — Сам?! — Я в юности брата и всех его друзей партаками разукрасил, — Черри попытался задрать штанину, чтобы показать самурая на икре, но узость брюк не позволяла. — А есть фото твоих работ? — Лучше этого не видеть. Если интересно, скину контакты Рейнара, он талантливый и адекватный, и скидку сделает, если сказать, что от своих… — Угли на руках он делал? — Да, это перекрытие. Тут всего семь оттенков, но мы их три раза красили… — Охренеть, такие классные, как живые… — Ага, смотрю на него и все время про баньку и шашлык думаю, — я не удержался прежде, чем продолжить путь. Вернувшись к Глебу с Робертом, уже пережаривших добрую половину заготовок, я не смог не пожаловаться через смех: — Прикиньте, эти спортсмены-комсомольцы там скорешились… Помните басню про Петушку и Кукуха? Ну вот чисто они. Не прошло и часа, как место Дейва занял сам гостеприимный хозяин. Все давно уже сидели за столом и ужинали под оживленные разговоры, то веселые, то эмоциональные, то философские, и за общим гулом я даже не сразу заметил отсутствие ключевых фигур. Те вроде как ушли в гараж за солеными грибами, но обнаружились на кухне, в интимном уединении и прямо в процессе новой попытки друг друга раздеть. — А это от операции, когда я связку порвал, — Черри указывал на тонкий выпуклый контур на плече, по линии волос девушки-наги. — Поцапался в клубе с одним долбоебом, он у меня на руке повис, я на лестнице стоял. Я потянул руку, в итоге буквально поднял его, но надорвал вот тут. Забил и не лечил, тупой был, так что потом пришлось резать. А тут был перелом, раздроблена головка кости, это я с мотоцикла упал, но на маленькой скорости, так что… — Нихрена себе, — Глеб разве что не присвистнул. — Я тоже плечо ломал, но там только трещина была. А вот это мы с Майком бегали по лесу на горке и я об сук споткнулся и голень распорол. Он такой — не бойся, я донесу тебя! А я иду, мне нормально, только крови многовато. Мы еще не хотели домой идти, боялись, что загонят спать. Пошли к Роберту, он нам аптечку вынес… — Майк такой спасатель, — умилился он, и тут же принялся снова задирать штанину. — О, а это я в баскетбол играл и на бутылку наступил, на ровном месте перелом со смещением, еще несколько операций… — Вы что, за грибами в лес ходили? — вторгся я в их кулуары. — Как два деда. У кого что болит… Сейчас кто-то из вас еще расскажет, как воевал за Бонапарта. — Если ты про бренди, то виноват, было такое, — развел руками Черри. — Я только за барона Ротшильда, — хмыкнул Глеб, наклонив голову с самой невинной улыбкой. — Но это была винтажная бутылка. То время, что не соблазнял Глеба стриптизом и не ухохатывался о чем-то с Джо, Черри провел либо в гостиной, перемывая остальным кости с женской половиной — мамами и старшей девочкой, которые им очаровались и не гнали из своей компании, — либо играя с остальной молодежью во дворе. Благодаря его обширному опыту шефства над дошкольниками те висли на нем, как виноградины на грозди, пока им не разрешили подключить приставку. С Робертом он почти не контактировал, разве что перекинулся парой фраз, но тот наблюдал за его эскападами с нейтрально-одобряющим благодушием, из чего я сделал вывод, что ушат своей харизмы он выливает в основном на тех, в ком почему-то чувствует угрозу. Под конец вечера я стал следить за его лицом и заметил по секундным искажениям мимики, что он как будто немного не в своей тарелке. Поначалу я предположил, что обстановка могла болезненно напоминать ему о теплых посиделках с Крисом и его семьей, но… Никто другой этого не видел — Черри весь вечер изображал тамаду и главного заводилу, энергичный и заряженный показательным позитивом. Уже садясь в машину, я принюхался, вдруг учуяв от него едва уловимый запах травки, и сразу догадался, кто в ближайшее время будет получать нагоняй от Глеба: — Джо поделился? — Я не курил! — воскликнул он возмущенно. — Я рядом стоял! — Сидел, где пили, лежал, где?.. — Нет, я его только по заднице шлепнул… — Джо? — Глебушка. — Зачем? — Он провоцировал, — он сердито уставился на меня. — Повернулся так удобно… — Глеб? — Да. Он красивый. — Может быть. — Ты когда-нибудь рисовал его? — Да, в юности, постоянно. — Майк… Скажи, — долгая, наэлектризованна пауза и недовольный взгляд в мою сторону настораживали. — Ты хочешь его? Это могло бы стать неплохой подводкой к предложению тройничка, но задумал он иное. Невольное «Чего-о-о?» с выражением девушки из ушедшей в народ рекламы языковых курсов не остудило его желания устроить скандал на ровном месте. Не буду утверждать, что на том этапе отношений я был такому повороту особенно удивлен, так как уже привык, что мой эмоциональный любовник все делает и чувствует на двести процентов. Потому заранее готовил себя морально, что негативные стороны жизни, с которыми мы непременно когда-то должны были столкнуться, по силе воздействия окажутся аналогичными позитивным. К тому же первая серьезная сцена ревности с его стороны не могла сравниться с теми каскадами фрустрации, что я молча переживал внутри из-за постоянных столкновений с его прошлыми амурами, от еще живого Рейнара до новенького в списке конкурентов, некого лондонского денди Амира, хотя бы далекого географически. Ах, да, еще портной Август и его открытый к новому опыту супруг. И призрак Криса с пылающим знаменем. И Санта с Тали. И Эмилия. Козырей у меня явно имелось побольше. Однако волной его гнева меня окатило неадекватной. Я терпеливо слушал, недоумевая, отчего он так психует, если я с прошлой осени, как сумасшедший, зациклился на нем одном, не видел перед собой более никого и уж точно не давал ему поводов так бешено ревновать. Даже в шутку не флиртовал ни с кем, для меня подобное поведение в целом нетипично, он же изучил меня за это время?.. Или нет? Или за этой злостью таилось что-то иное? Я бы понял подозрения в адрес того же Джо, любителя играючи снести чьи-нибудь границы и публично пошутить обо всем сокровенном, но Глеб-то тут при чем? Глубоко женатый, семейный человек с открыточной жизнью и кучей не по годам сообразительных детишек. Да, он имел манеру забавно кадрить всех подряд с целью смутить — его личный сорт нишевого троллинга, безобидный и чаще всего смешной. Но сам же Черри дал бы ему фору в этом искусстве, почти во всех его напористых подначках непременно присутствовал однозначный сексуальный подтекст. Судя по тому, что я наблюдал часом или двумя ранее, моего друга детства впервые на его веку кто-то «перефлиртовал» и довел до густого румянца на радость его же даме сердца. — Знаешь, что в этой ситуации смешнее всего? — тихо заметил я, когда у него закончилось дыхание. — Что у тебя из всех присутствующих сработал радар именно на него. — Он это точно делал, — хмуро заявил Черри с уверенностью естествоиспытателя. — Что делал? — Трахал парней. — Ну… — я мысленно представлял себя той самой башней, о которую тщетно бьются штормовые волны. — Мы однажды пытались трахнуть друг друга, когда нам было четырнадцать или пятнадцать. У нас, как ты понимаешь, не получилось. Что там вообще может получиться в четырнадцать? Я даже мастурбировать стеснялся в этом возрасте. Сам перед собой. Так что на этом тема интима для нас была закрыта. — Он рассказал другое. Озадаченный, я повернулся к нему, оперативно и безрезультатно копаясь в памяти в попытке выудить оттуда хоть какой-то компромат, он же поглядывал на меня со злым прищуром, вдруг своим колышком бородки напомнив одного забальзамированного вождя, отчего я неконтролируемо заржал. — Че ты угораешь?! — завопил он, и помимо ярости в голосе проклюнулось смешливое отчаяние. — С тобой даже посраться нормально невозможно! — Черри, расслабься, — я глубоко вдохнул, успокаиваясь. — Сказанному под пытками доверять не стоит. — Да ну? — он обиженно засопел, окончательно растеряв весь свой грозный настрой. — Так ко мне-то какая претензия? — Он звал тебя в трисам! Я думал, Джо сочиняет… — Это было тысячу лет назад, — я беспомощно вскинул брови. — Под градусом. И я же не согласился. — Правда? — уточнил он недоверчиво. — Да. Я не понимаю… Почему ты не злишься из-за Джо? У него, в отличие от Глеба, получилось. Я уверен, он тебе уже все растрепал и еще сверху насочинял. Глеба я уже полвека не трогал, максимум обнимал по-дружески… — Ты смотришь на него иначе, чем на Джо. Я снова глубоко вдохнул, прикрыв веки. Дискомфорт от его повышенных тонов компенсировался странным довольством глубоко внутри, словно эта сцена мне немного льстила. — Он мой друг детства, — я старался говорить как можно тише, чтобы он последовал примеру и перестал орать. — Мы лет с трех знакомы, он мне как брат… — И что?! — прием, очевидно, не срабатывал. — Мой брат пытался трахнуть меня, пока не сел за гашик! Оба замолчали на некоторое время, он насупился и восстанавливал дыхание, я же с трудом переваривал услышанное. — Мне жаль, Черри, — я осторожно положил ладонь ему на плечо и мягко сжал. — Да посрать, меня это не колышет уже, — прошипел он сквозь зубы, дернувшись. — Я просто полжизни охуевал с него. — Вы общаетесь? — А как ты думаешь? Нет. Только по мере необходимости, но я надеюсь, что она в ближайшее время будет исчерпана. Я боялся думать о подобных вещах и трусливо прятался за рассуждениями, что он сам словно бы заплутал в собственных эмоциях и затруднялся определить, что именно его разозлило минувшим вечером, на вид вполне идиллическим. И если вместе у нас получилось докопаться до источника даже после тяжелого и мучительного эпизода с роковыми досками, столкнувшими его в полноценный запой, то выйдет и теперь. — Расскажи мне, что именно между вами произошло? — Он поставил себе утопическую цель засунуть в меня член. — Я про Глеба, — неприятной тяжестью что-то сдавило легкие, и я ощутил, как по венам заструился адреналин. — Но если ты чувствуешь, что можешь поделиться… — Не буду я этим делиться! Я заебался этой трешаниной со всеми делиться! — он снова закричал, но сглотнул и заговорил спокойнее. — Ничего между нами не произошло, просто он… Этот твой Глебушек… Я не знаю! Он провоцировал. — Подумай, что и в какой момент тебя вывело? Со стороны вы нормально общались, вроде всем все понравилось… На самом же деле с моего угла обзора их коммуникация выглядела так, будто роковой герой-любовник Черри словесно отымел беднягу Глеба во все доступные и не слишком отверстия, за чем я наблюдал с легким флером вполне обоснованной ревности. Я-то другу в свое время отказал в сомнительной идее заглянуть к ним на групповой огонек, но догадывался, что у них с супругой имелись другие друзья обоих полов с пикантными привилегиями. Старался не думать, почему Роб гостил у них так часто в периоды, когда ни с кем не встречался. Помимо прочего, глупо было не признавать, что мой Черри как магнит притягивает к себе людей, осознанно или нет, и уже в начале встречи активно работал над тем, чтобы понравиться Алисе, матриарху этого семейства. Я усмехнулся фривольной и почему-то возбуждающей мысли, что не удивился бы и даже, наверное, не сильно рассердился, застань я где-нибудь в кустах пламенную картину, как распаленный Черри нагнул и жарит Глеба, отвлекая его от жарки барбекю. Расстроился бы, конечно, что меня не позвали, и попросился бы к ним… Хотелось озвучить это смеха ради, но я резонно опасался новой порции воплей. — Я на вас поглядывал немного, — признал я через пару минут, когда он так и не заговорил. — С таким тайным злорадством. Что кто-то наконец показал ему высший пилотаж в умении вгонять в краску. Джо вам обоим, конечно, не переплюнуть в гейских шуточках, его воспитала художка. Но я никогда раньше не видел у Глеба настолько неловкую ухмылочку… — Я ему не нравлюсь, — перебил он меня вдруг. — Ага, вот оно. — И у него из всех, кого я видел, включая твоих предков, самое большое влияние на тебя. — Уже ближе, хорошо, — в переговорах определенно наметился прогресс. — Ты чувствуешь опасность, но не понимаешь, отчего, и это выходит через ревность? — Я не понимаю, что я чувствую. Мне просто страшно и плохо, — он задумался ненадолго, затем продолжил с надрывом. — Он красивее меня и лучше меня, я проигрываю ему по всем параметрам. — Прямо как я и Крис… — И хуже всего, что я понимаю, у меня нет шансов рядом с кем-то, с кем у тебя такая крепкая эмоциональная связь. — Опять я и Крис. — И мне надо любой ценой сохранить с ним хорошие отношения, хотя он меня бесит… — Ну, нам с Крисом не надо уже… — Он умный, хитрый и лезет мне в мозги всеми этими своими вопросами, как хитрожопый опер на допросе. Или психиатр. Я понимаю, что он щупает меня на предмет безопасности для тебя, потому что… Ну он же лучший друг, он беспокоится. Нетипичная ситуация, вдруг ты помешался. А теперь я ему дал в руки козырь тем, что наорал на тебя… — Черри, — я только чудом не рассмеялся, боясь обидеть его после такого откровения. — Для тебя соревноваться с ним это еще более бессмысленно, чем для меня с Крисом. — Это некорректное сравнение. — Какой смысл вообще сравнивать? Я могу сравнить вас только внешне. Да, у него неплохая фигура, отличная форма и классический семитский типаж. Я на такой вдоволь насмотрелся на истории в академии, там буквально половина классики — это библейские сюжеты. Если бы я хотел изобразить, например, царя Ирода или, не знаю, Иону в пузе кита, то обратился бы к нему. Но ты видишь, к чему меня тянет… — К чертям, — выплюнул он сердито вполголоса. — К тебе. В любом образе. В моем понимании красоты ты — мерило. Все остальные красивы в той или иной степени, если похожи на тебя, — я немного лукавил, но в его нервном состоянии счел такой ответ единственно верным. — Это неадекватно, — он все еще злился, но возражал все тише. — Я так вижу, — я улыбнулся ему широко и открыто. — Я не истина, я субъект и имею право на свои предпочтения. А если ты продолжишь ворчать, я буду сравнивать себя с тем парнем в голубом пиджаке. — Это просто друг. — Но остальных ты ко мне не водил. — Нет, не начинай… — А я так часто тебе высказываю? Taste your own medicine, babe. Ты же его трахнул? Конечно, да. — Конечно, нет! — он снова заволновался. — Это было давно! Я не мог никого даже поцеловать после… — После чего? — После поцелуя с тобой. Ты — не случайность. — Я знаю, сердце мое. Он растерянно замолчал и повернулся ко мне всем корпусом, затормозив на светофоре. — Ты меня никогда так не называл раньше. — Перестать? — Нет. Это приятно. И как-то… Несет в себе больше смысла, знаешь? Чем всякие казуальные «зайка», «котик», «малыш»… Может, потому что именно сейчас. — Я понимаю, о чем ты. Мы продолжили путь, но он то и дело поглядывал на меня, затем протянул руку и погладил по бедру, вызвав приятные мурашки. — Мне еще нравится, когда ты говоришь «родной». — Не прошло и полгода, как мы начали сюсюкаться, — я хмыкнул, сжав его ладонь бережно. — А знаешь, почему ты сердце? Потому что тебе всегда надо быть в центре всего. — А ты тогда мозг, тебе всегда надо все контролировать. Но это будет странно, если я начну называть тебя «мой мозг»… — Твой мозжечок… — Мозжечок отвечает за равновесие. Тебе подходит. — Ты все еще злишься? — Да. — Ты негодуешь? — Беснуюсь… — Ты в ярости? — Свирепствую, серчаю и лютую… К моему изумлению, вроде бы сошедшая на нет ситуация внезапно получила продолжение с другой стороны потенциального конфликта. Менее всего я ожидал ответных нападок на Черри от лучшего друга и потому неподдельно обрадовался, когда вечером понедельника тот без предупреждения заехал ко мне. Прошел на кухню и по-хозяйски принялся расставлять там контейнеры и банки с едой — гостинцами от его мамы и супруги. В подобном поведении не значилось ничего необычного, и я с любопытством заглядывал ему через плечо, удовлетворенный, что на ближайшую неделю смогу не утруждаться готовкой. — Зашел к арендаторам наверху, у них полетел кран. Принес новый. Заодно притащил тебе всю рыбу для этого твоего, — он усмехнулся, оглядывая плесневелые сыры в моем холодильнике. — Мама никак не может запомнить за двадцать лет, что у Алисы аллергия. — Скажи ей спасибо от меня, — попросил я с благодарной улыбкой, припоминая, как его «има» при любом удобном случае передавала мне по мешку съестного с жалостливым посылом, что «бедный мальчик до сих пор не пристроен в могучие женские руки». Обновлять информацию, что Черри повадился готовить мне ресторанного уровня стейки, я не решился, да и подозревать, что не все так спокойно в Датском королевстве… Вернее, в случае Глеба, в Иудейском царстве, начал далеко не сразу. До темноты мы, казалось, беспечно проболтали о новостях, семьях, новой музыке и жизни в целом, полили дерьмом политиков, посплетничали о друзьях и знакомых… Но он все не собирался уходить и будто мялся, наводя на мысль, что не решается озвучить мне в лицо нечто… обескураживающее. Слегка напряженный, я фоном сознания стал шутливо изобретать отмазки на случай, если вдруг получу приглашение на форсам со своей сексапильной Черешней, но Глеб все никак не начинал. Вместо этого бродил по мастерской и с тоскливо-озабоченным лицом разглядывал свежие работы, сохнущие у окна. — Так, выкладывай, — я слишком хорошо знал его, чтобы продолжать ждать. — Ты же не просто так приехал. — Да вот я смотрю на это и понимаю, что нет смысла, — пробормотал он, взяв с подставки уже покрытый лаком холст небольшого формата с непристойно распластанным по дивану Черри. — Ты сейчас не услышишь. — Что такое? — с ленивым удивлением я заставил себя разжать челюсть. — Даже не потому, что тебе гормоны в голову ударили, а потому… — он трагически вздохнул и поставил картину на место. — Ты никогда не слушал. Что с Аней, с которой все сразу было понятно, что с этой… — Эй, — я сжал его плечо со строгим, предупредительным тоном. — В чем дело? Он скрестил руки на груди и посмотрел мне прямо в глаза с нечитаемым выражением, затем перевел взгляд на метровый холст в стадии подмалевка, на котором мой безошибочно узнаваемый партнер свисал со стола вниз головой в изломанной позе. — Помнишь, мы когда-то договаривались, что будем давать друг другу взгляд извне? Когда я втрескался в ту… Ты помнишь. И ты оказался прав. — Глеб, слушай… — Погоди, давай я выскажусь, мой дружеский долг будет выполнен, а потом ты будешь артачиться. И сам решишь, что тебе делать, ладно? Так вот, я понимаю, что этот парень, — он указал на холст. — Что он для тебя сейчас самый распрекрасный, удивительный и замечательный человек в мире, там за розовым биноклем так и бывает. Знаю, мы все там были. Но если ты не против взгляда извне… Я вижу, что против, но терпи. Ты снюхался с нариком, ты в курсе? Он дважды лежал в рехабе. — Допустим, — не хотелось вдаваться в подробности. — Допустим? — он хохотнул, вскинув брови. — Ты не помнишь, как мы Робу в нарколожку мандарины носили на Новый год? Соскучился по зеленым стенам? — Глеб… — Погоди. Допустим, там только трава иногда, он все держит под контролем и так далее. Хотя в одной широко известной соцсети… Ты понимаешь, да? Всем на радость лежит себе видос, где он разноцветные таблеточки на язык кладет. Ищется за пару минут, спасибо умным алгоритмам и дырявой цензуре. — Это в прошлом. — Да-да, допустим. По словам Джо, у него проблемы с алкашкой. Хотя логично, вы же встретились в баре. Предположим, он и это контролирует. Человек-стальная воля. Те самые пятнадцать процентов бывших торчков. Ну хорошо. Внешность — дело вкуса, тут без комментариев, хотя очень хочется. Единственное, что добавлю — лучше уже не станет. — Да Глеб, блядь… — Дело вкуса, — повторил он настойчиво. — И вот мы, собственно, у сути. Майк. Это же псих. Там чердак свистит так, что аж симфония. Боевая. И он не молодой, то есть это уже насовсем. Ты просто мне скажи сейчас, один раз, и я отстану. Ты понимаешь, на что подписываешься? Он снова смотрел прямо, без страха и до дрожи пронзительно, внимательно следя за каждым моим вздохом, тогда как я концентрировал весь самоконтроль, чтобы не двинуть ни одним мускулом и не выдать, какую сильную, хоть и кратковременную злость испытывал в тот миг. Не на него, но на карты, выложенные им на стол, на которые я отчаянно не желал смотреть с этого ракурса. На свои сомнения и тревоги, опасения, что не потяну и не вытяну, что моя поломанная куколка сломает хребет мне самому неподъемным весом своей черной тени… С чего вдруг? Во-первых, до сих пор во мне не было сомнений. Во-вторых… Я же не собирался на нем жениться. Не заявлял миру, что это моя судьба и я лягу костьми вместе с ним. Мы просто встречались. Это мой бойфренд. Моя муза, мое вдохновение. Идите все нахуй со своей заботой… — Да, я понимаю, — вместо оправданий и объяснений я заставил себя успокоиться и вернуть критичность мышления. — Ты сейчас в твердой памяти и ясном уме говоришь мне, что поступаешь осознанно? — почти по слогам произнес он, как психически нестабильному. — Да, — я постарался придать тону максимальной уверенности. — У меня встречный вопрос. Когда ты ехал сюда и планировал эту беседу, чего ты от меня ожидал? Каких действий? Чтобы я сделал что? Описав еще круг по мастерской в гнетущем молчании, он снова встал напротив и взял меня за плечи. — Я на твоей стороне, ты помнишь об этом? — Я понимаю. Но чего ты хочешь? Чтобы я расстался с ним? — Ты этого не сделаешь, — он обвел рукой картины. — Ты если рогом уперся, тебя не сдвинуть. Это твоя личная жизнь, я не хочу нести ответственность за события в ней и потом быть виноватым, что она опять не складывается. Но я хочу знать, что ты держишь в уме все риски. И ставишь себя в приоритет. Заботишься о себе и опять не играешь в спасателя. Я понимаю, что ты сейчас весь в этом человеке. Иначе бы не привел к нам. Это серьезное заявление с твоей стороны. С твоей-то глубинной гомофобией… — Какой еще гомофобией? — Назовем это закрытостью, — он хмыкнул чуть насмешливо. — Единственное, чего я хочу от тебя — чтобы ты потом не выползал из этих отношений с еще одной контузией. Ты, конечно, любишь пострадать, я в курсе… — Я понял, — я отступил на шаг, чувствуя, что устал слушать его и терпение иссякает. — Я понимаю, что ты говоришь это все, потому что беспокоишься обо мне. Это нормально для друга. Я бы тоже беспокоился за тебя… — Погоди, — он остановил меня. — Есть еще кое-что. Про лишение прав знаешь? — Ты что, опять через Алису?.. — Да. Так знаешь? — За езду в пьяном виде, да, знаю. — Про уголовку за тяжкие побои? — Что?.. — Не знаешь. Домашнее насилие как отягчающее. Пятнадцатый год. Заявитель забрал заявление. — Кто пострадавший? — Мужчина семьдесят шестого года рождения. Кто-то из родственников, старше его за шесть лет. Брат?.. Связано ли с это с?.. Значит, за дело. — Об этом знаю, — я не стал уточнять, что сугубо благодаря случайной оговорке. — Тогда еще кое-что… — Да бля… — я прикрыл лицо рукой от усталости. — Ты все про него накопал? — Далеко не все, там еще копать и копать, у меня такой лопаты нету. Так вот. Пару лет назад. Феерический штраф за неуплату налогов. Кем он работает? — Преподом. — Хорошие у нас зарплаты в академическом секторе, да? Тридцать тысяч налог на прибыль. Что-то мутит твой благоверный. Возможно, это связано с Викой и Крисом. С их бизнесами… Но он же сказал, что она требовала исключить его из наследства? Он мог быть просто подставным лицом. Не лучшая история. Хотя… Он и правда живет не как простой преподаватель или научный сотрудник. Один его гардероб стоит дороже моей квартиры. — Но тут не осуждаю, — невесело рассмеялся Глеб. — Вернее, осуждаю, что попался налоговой. Недостаточно умный твой профессор. Не чувствуешь себя Золушкой? — Иногда, немного, — признался я, рухнув на диван. — Майк, — он присел рядом. — Я всегда на твоей стороне. Просто хочу, чтобы ты знал. Если что-то пойдет не так и нужна будет помощь, не стесняйся прийти. Он одной ногой в психушке, второй в уголовке. Я прошу заранее, не влезай с ним во всякие сомнительные финансовые авантюры. Ты не такой человек. — Хорошо, не буду, — мне захотелось захныкать от бессилия. — Не злись на меня, — попросил он сдержанно. — Я делаю то, что должен сделать любой, кто видит, что его близкий друг вступает в отношения с коммунистическим парадом… — Парадом?.. — Красных флагов. Он вылитый Дзержинский, ты не замечал? Одно лицо. Я достал телефон, отыскал фото упомянутой исторической фигуры и расхохотался, оценив его наметанный глаз: сходство действительности присутствовало — в линиях скул, носа и подбородка, полупрозрачных уголках бровей, форме бородки… Отрасти Черри такие же усы, лет через десять смог бы сыграть его в биографической картине без грима. — Я вспомнил… Как он под одеялом пел «Интернационал» моему члену… А потом на кухне такой сидит и вдруг как выдаст «Пусть ярче горят маяки коммунизма!», — отсмеявшись, поделился я. — А еще все время твердит, что я диктатор. Зовет Саддамом. И заварным пирожным… — Вынужден согласиться с обеими аналогиями, — поддел он меня. — Передай ему, что уместнее «товарищ Джугашвили». — Окей, — я согласился, чувствуя, что наконец-то расслабляюсь и снова могу говорить с лучшим другом открыто. — Он с тобой почему-то теперь соревнуется. Такую сцену закатил по пути от вас… — Сцену? — Ага. Такой… Скажи, ты его хочешь? — Кого? — Тебя. — А ты хочешь? — тон его, вроде бы спокойный и невозмутимый, мгновенно заставил меня пожалеть о сказанном и с мысленным «Бля-я-я, бля, бля» залиться краской. — Иди нахуй… — Уточни, пожалуйста, как это трактовать, — он влез на любимого конька и расплылся в непристойнейшей из улыбок. — Как подтверждение или опровержение? — Глеб, ну… Не делай так… Не переставая улыбаться, он медленно приблизил ко мне лицо в шутливом намерении поцеловать, и я бы, возможно, выдержал подобный блеф, не почувствуй, как кровь устремилась вниз… Оттого не придумал ничего лучше, чем зажать его голову подмышкой. — Вот ты троллишь меня, — я милосердно отпустил его после минуты возни и сдавленного ржания. — А мне пиздец тяжело было принять факт, что я кому-то могу понравиться как объект. — Ты? Почему? — Не знаю. Обычно люди западают на красивых. — Ой ли, — он фыркнул скептически. — Что?.. — Да ничего, любуюсь на твоего Феликса Эдмундовича, — он экспрессивно обвел рукой картины. — Мужик он, конечно, эффектный, даже горячий… Но точно не красивый. Это просто ты извращенец. — Вот теперь точно иди нахуй. — Знаешь, о чем это говорит? Что красота у каждого своя. Ты не в своем вкусе, но зато в моем и еще у части населения. Он в твоем вкусе, но точно не в моем. — Я в твоем вкусе? — спустя почти четыре десятка лет непрерывной дружбы это сообщение меня изумило. — Ну да, иначе бы я к тебе не лез, — Глеба такие высказывания, видимо, ничуть не смущали. — Бороду, конечно, мог бы сбривать иногда, ты и без нее ничего. — Правда? — А смысл мне тебе врать? — Поддержать дружески, — я нервно засмеялся, заклиная себя даже не думать об упущенных возможностях. — Моя дружеская поддержка тебе не нравится, как мы только что выяснили, — одной репликой он спустил меня с розовых облаков обратно на землю. — Глеб… Просто дай ему шанс. — Шанс втянуть тебя в неприятности? — У меня есть голова на плечах, — я произнес это твердо, несмотря на его недоверчиво приподнятые брови. — Ладно. Только если пойдешь за него замуж, не бери его фамилию. — Почему? — Помнишь, на литре было такое понятие, как говорящая фамилия? У нас прямо пример из жизни. Он же Бениньш, правильно? «Бэ-э-эныни» это «чердак». Как это выражение… «Vējš bēniņos». Чердак свистит. Несмотря на стабильность чувств и мою упрямую веру в себя и своего избранника, его слова оставили неприятный осадок на душе. До сего дня Глеб не давал мне поводов смещать его с пьедестала того, кто знает меня едва ли не лучше, чем я сам. Да и теперь опрометчиво отказываться от мнения извне, авторитетного и ценного в моих глазах, я не собирался. Он был прав по всем перечисленным пунктам, исходя из доступной ему информации, однако без возможности залезть нам с Черри в головы не видел полотна целиком. Не рассказывать же ему о домогательствах со стороны старшего родственника? Насколько успешных, я так и не понял, опасаясь спрашивать и даже предполагать. Шесть лет разницы — вероятно, полноценная уголовная статья, и нанесение побоев в качестве единственного последствия — не такое уж суровое наказание. Совать нос в финансовые дела Черри я не собирался, как и пускать его в свои. Слишком ценил свою автономию без материальной связи с кем-либо, включая брата и родителей. Может, он продал какую-то недвижимость или подарки экс-ухажеров и упустил из внимания обязательство уплатить налог. Это его жизнь. К алкоголю интереса он не проявлял с сентября, и я надеялся отследить, когда в следующий раз в нем накопится критическая масса психического напряжения. Мы что-нибудь придумаем. Неплохо бы отучить Джо делиться с ним косячками, но… Проще напугать его парой не менее бурных сцен ревности, чтобы к Джо в мое отсутствие вообще не приближался. Чтобы почетное звание диктатора имело какое-никакое обоснование. Гипотетически я мог бы попробовать скорректировать впечатление Глеба, показать, что реальный Черри отличается от гангстерского образа в его картине мира. Он, как и все, человек со своей насыщенной рутиной, довольно успешный по всем параметрам, кроме традиционной семьи разве что, но все равно ухитрился оставить потомство и заботиться сразу о… пяти детях? Два сына, крестник и двойняшки. Он научился смирять своих демонов, и в этом даже больше героизма, чем в уклонении от соблазнов на гладком пути с подстеленной соломой, без падений, травм и роковых ошибок. У каждого в нашей компании имелись свои сложности и перипетии, сюжетообразующие кочки и ямы, но вряд ли даже Роб с его опытом злоупотребления сумел бы в полной мере понять того, кому базовое равновесие и аналогичный успех достались куда большей кровью. Зачем-то я снова вытащил телефон и бездумно разглядывал фотографии Дзержинского, о котором до сих пор ничего не знал, да и теперь не стремился загружать голову бесполезной информацией. Это Глеб увлекался историей, а мой Черри — литературой, я же мог рассказать им о рэп-культуре конца девяностых или паре самых отбитых художников, о которых еще что-то помнил со времен академии. На глаза вдруг попалась его цитата, услышать которую из уст революционера я никак не ожидал: «Где есть любовь, там нет страдания, которое могло бы сломить человека. Если любить только себя, то с приходом тяжелых жизненных испытаний человек проклинает свою судьбу и переживает страшные муки. А где есть любовь и забота о других, там нет отчаяния». Первое предложение как специально аргументом просилось на глаза Глебу, и я отправил скриншот сначала ему, затем Черри. Второму заодно прикрепил несколько особенно выразительных портретов автора, дополнив их вопросом «Никого не напоминает?». Друг ответил первый, блюющим смайликом и радугой, Черри спустя пару минут, уверенным «Да!». Затем прислал видео с отрывком из пародийной киноленты Вуди Аллена со своей любимой цитатой. «Любить значит страдать. Чтобы не страдать, надо не любить, но тогда будешь страдать от того, что не любишь. Поэтому любить значит страдать, но не любить тоже значит страдать, а страдать значит страдать. Чтобы быть счастливым, надо любить, значит, надо страдать, но страдание делает человека несчастным, поэтому чтобы быть несчастным, надо любить, или любить, чтобы страдать или страдать от избытка счастья». Сутки спустя в чате «Шашлычной», отрефлексировав пережитое, Глеб выдал сентенцию, что негоже бросать товарищей на неясный срок и почти год бессовестно ныкаться за широкой спиной злокозненного ебаря. Засим Майк, то есть я, непременно обязан отныне и во веки веков, как освобожденный по УДО, отмечаться в доказательство, что еще жив и в здравом уме, хотя бы сообщениями в данном чате, а также посещать групповую терапию, например, в баре по пятницам за кружкой пива и футболом, перед его — моей — работой и после работы всех нормальных людей. Инициатива его была поддержана четырьмя сердечками от остальных участников группы, потому в указанный день я смиренно вышел из дома на два часа раньше, чтобы восстановить свои социальные навыки. Дружеский симпозиум на этот раз состоял из Глеба, Джо и Эмилии, которую я без труда уломал присоединиться под предлогом, что нуждаюсь в союзнике. Роб и Дейв заканчивали рабочий день позже, но обещали успеть к началу матча. — Итак, дорогие друзья, в эфире программа «Давай поженимся»! — Джо зачем-то привстал и галантно отодвинул для меня стул. — И сегодня мы обсуждаем экстравагантный выбор нашего экстраординарного жениха. Ну что, светило наше Михаил Махмудович, какие впечатления о посиделках в сем скромном коллективе у вашей ненаглядной цацы Сильвестра?.. Как там его по батюшке? — Если честно, без понятия, — я поймал на себе три осуждающих взгляда и слегка замялся, найдя реакцию справедливой. — Карлович, — подсказал Глеб с заметным скепсисом на лице. — Ух ты, Буратинка, — прыснул Джо. — А что, похож! Бревнышко с длинным сучком… Я про нос, но… — Официально заявляю, что он не бревно, — я подергал бровями по его примеру. — Это точно, — заявила Эмилия уверенно, поддержав меня. — А ты откуда знаешь? — сощурился на нее Глеб. — Я верю Майку! — она опасливо завертела головой и спряталась за бокалом пива. — Пиночерри, — не унимался Джо. — Почти как Пиночет! — Пино Черри Нуа-а-ар, — протянула она томно. — Черри Карлович, можно просто «Че-Ка», — ухмыльнулся Глеб. — Чрезвычайный Комитет?.. — я нахмурился, не уловив юмора. — Чудесный Кобелина, — разулыбался Джо со слегка сумасшедшим видом. — Чисто Красавчик, — отчеканила Эм. — Чекушка Коньячка… — Чешкий Козел, вроде было такое пиво… — Четкий Кент… — Человек-Косяк… — И черный кабинет… И ждет в стволе патрон… — Че, как?.. — Черничный Кекс… — Четыре Курицы… — Почему?.. — Как пицца Четыре сыра, только с курицей. Он же любит куриц… Мы с Глебом переглянулись беспомощно, после чего я громко прочистил горло. — Так, народ, я зову его «О боже, да, сильнее!», держите это в голове. Ни разу ни одну из ваших барышень мы коллективно так не стебали… — Так он и не барышня, — констатировал Джо. — Ни одна из наших барышень не торчала, — вполголоса добавил Глеб. — Сказал одуван, который спиздил мой косяк, — так же тихо, сквозь зубы, пожаловалась Эмилия. — Спасибо, Эм, — я похлопал ее по плечу легонько. — Ты настоящий друг. — Во-первых, я его утилизировал, потому что не надо курить у меня дома, — возразил он спокойно. — Во-вторых, настоящий друг печется о твоих интересах, Майк. — Мы же это обсудили, — я едва не застонал, но меня перебил Джо. — Да Глебушек, ну ты чего? — он аж привстал от возмущения. — Я понимаю, если б ты это говорил, ну, например, малышу Робби. Но это же наш Миха, без пяти минут психосадист. Просто нашел себе мазика смазливенького… Смазал и мучает. Разными штуками. — Почему это я психосадист? — я вылупился на него, не ожидая поддержки в таком необычном формате. — Что я пропустил? — Чувак, — Джо сел обратно и наклонился ко мне доверительно. — Ты свои картины видел? Я б в твою бошку не полез даже за очень большие деньги. Там по ходу как бордель в Сайлент-Хилле… Медленно моргая, я перевел взгляд с него на Эм и Глеба, ища в их глазах возражения, но встретил только немую солидарность. — У тебя все модели на картинах выглядят так, как будто их неделю пользовали орки, — в подтверждение своих обвинений Джо достал телефон и зашел в медиафайлы нашей переписки с готовностью представить доказательства. — Не то чтоб я не привык, ты этим с академии грешишь. Но если этот парень приполз к тебе домой, посмотрел на твои наброски и такой… О! То, что надо! Мне подходит! То это судьба, братан. — Раскидал по фактам, — Эм хлопнула по столу на манер Черри. — Глеб? — я обратился к нему как к верховному судье и последней инстанции. — Мне сложно это комментировать, — нахмурился он, но также наклонился к столу и заглянул в телефон Джо. — Чел, смотри, — тот откопал в закромах мой старый профиль в Инстаграм. — Почему у этой девушки руки так вывернуты, и паника, и сопли, и слезы? А этот чувак, почему у него синяки на ляхах с внутренней стороны? — Да это просто тень так падает… — Да-да, разумеется, — он широко улыбнулся и подмигнул. — А это?.. Кто это вообще? Девка или пацан? На кафеле извернулся, как расплющенный кузнечик… Кто так лежит вообще? Ну, кроме трупа жертвы сексуального маньяка… — Просто поза интересная, — я осадил себя мысленно, запретив повышать голос. — Я думаю, если бы ты не рисовал, ты бы стал серийным киллером. Или гуру садо-мазо. — Народ… Имеджин, — Эм вдруг заржала истерически, уползая вниз по стулу. — Эту глазастую моську… В костюме черного властелина… Разозлиться за нее за эту эротическую фантазию у меня не получилось, так как самому образ показался не менее комичным. — В фуражке и кожаной сбруе? — задумчиво предложил Глеб, будто тема давно была раскрыта в его воображении. — Нет, это не про Майка, он не раздевается. У него скорее… Такой костюм космического фашиста. — Я прямо представляю! — встрепенулся Джо. — Черный стрелоподобный корабль с красной неоновой подсветкой бороздит межгалактические просторы, и Миха там идет по коридору такой, обтянутый черной кожей, со всякими накладками рельефными, погонами… На лбу микросхемка у виска… И он садится в кресло черного властелина и начинает уничтожать миры, так красиво ручками двигая. Хуяк — взорвал планету! Хуяк — еще одну… Демиург встал с левой ноги! Это определенно сюжет! Есть сюжет, нэт бюджет. Раздосадованное отрицание снедало меня до конца смены, потому первым делом по возвращении домой я пошел не в душ, но в мастерскую. Включил верхний свет, наплевав на незашторенные окна, и стал перебирать готовые работы разных лет, стремясь отыскать в них намеки на заявленный Джо психосадизм, еще и сексуализированный, если я верно читал между строк. Девушка на кафеле извернулась отнюдь не как раздавленное насекомое: в таком положении иногда читала Аня, распластавшись на полу у нас в гостиной — этом же помещении, когда оно еще выглядело жилым. Да, сам я не смог бы принять аналогичную позу ввиду меньшей гибкости, но ее суставы я помнил достаточно подвижными. Сопливую девушку с вывернутыми руками выпросила себе простуженная модель; парень с тенями на бедрах, которые Джо принял за синяки, сидел в квадрате света, падающего на него сквозь смятые жалюзи. С большинства холстов за мной следили чьи-то взгляды, некоторые смеющиеся, некоторые заплаканные, испуганные, злые… Жизнь в полноте ее разнообразия. Да, я любил выписывать слезы и блеск глаз, а еще подобным грешили Брюллов и Кабанель, ну и что? Их помнят именно благодаря этим деталям. Что до соплей… Покажите мне того, кто плачет красиво вне кинематографа? Ах да… Черри. Наверняка тренировался перед зеркалом, моя бесценная муза-профессионал. Ругая себя за поселившуюся за спиной тревогу, я вытащил на свет несколько работ, для которых замечание Джо оказалось бы справедливым. Никогда и нигде не опубликованные, поначалу они создавались вполне невинными, а все драматические нюансы я добавил, так сказать, на постпродакшене. Зачем? Я не знал. Просто захотелось. Синие следы от веревок на руках. Красные от ударов. Все не про секс и не про телесные повреждения, но про мимолетную эстетику на грани. В реальности такое бы меня отвратило. При желании я бы, скорее всего, откопал приличное количество набросков с шибари, и все же упрекнуть меня в тяготении к этому виду искусства мог кто угодно, но не Джо, партнерша которого со впечатляющей регулярностью таскала его на мастер-классы по хитрой обвязке и пыталась превратить, по его описаниям, в замысловатую ветчину. Однажды я хотел бы написать что-то подобное маслом… Не Джо, разумеется, но кого-то связанного или даже в изящном подвесе. Но все откладывал вопрос, полагая, что для начала следует сходить на курсы с моделью, чтобы случайно ее не покалечить, а где взять кого-то выносливого, гибкого, легкого, согласного повисеть публично в неглиже и?.. Замерев посреди комнаты и чувствуя, как щеки сами расползаются в достойную Гринча улыбку, я едва не потер ладони в предвкушении абсолютного триумфа, припоминая недавнее согласие Черри сходить со мной на мастер-класс в качестве модели. Именно он, моя драгоценнейшая модель, вписался в творческую жизнь, как последняя часть сложнейшего пазла, и я испытывал эйфорический восторг, обнимая по контуру выступы и выемки, острые углы и плавные изгибы этой ключевой детали. Святого Себастиана всегда изображали связанным. Как там Джо формулировал? Нашел смазливенького мазика? Смазал и мучаю? Мазохистом бы я Черри не назвал, если ему и нравилась боль, то в малом количестве и довольно специфическая, в остальном он старался ее избегать. Смазывал я его с огромным удовольствием, так как помимо слез и соплей тяготел к выписыванию капель и влажного блеска вне всякой драмы, но из красоты причудливой светотени. Мучил? Определенно. Сам бы я не высидел несколько часов с абсолютно прямой спиной. По его примеру сидеть с королевской осанкой через выходные старались все девушки в компании, помимо Алисы и Алины включая подруг Роба и Джо, а также Эмилию. Ее хватило минут на пять, после чего она расплылась по пластиковому стулу так, будто не спала неделю. Мы собрались уже не на барбекю, но на полноценный отечественный шашлык, как в старые добрые студенческие времена, в этот раз на участке Дейва — небольшой облагороженной территории, где прежде располагался огород его родителей. Теперь же место это, отделенное от остального поселка узкой полосой березово-сосновой рощи, превратилось в микро-парк развлечений с портативной баней, крытой беседкой с очагом, сараем для спортивного инвентаря и квадроциклов, всевозможными турниками и высокими качелями. Мы с Глебом, по традиции занятые углями и мангалом, хмуро переглядывались, наблюдая, как оборзевший и при этом совершенно трезвый, несмотря на наличие горячительных напитков, Черри подсел вплотную к Алисе на качели и приобнимает ее за талию, пока она увлеченно слушает его экспрессивные разглагольствования. — Ну че, пригласите нас на вечер свинга? — толкнул я его локтем. — Ага, — невесело согласился он. — Она как раз заказала страпон в форме драконьего хера, я все думал, зачем, а потом вспомнил его спину с драконами. Эта штука еще яйца может откладывать, прикинь? Заливаешь туда смазку какого-нибудь мерзко-зеленого цвета… — Будем играть в размножение рептилоидов, — предложил я, припоминая некогда интриговавшие меня видео с обзорами подобных игрушек. — Три рептилоида атаковали невинного арийца и устроили ему альтернативный гиюр, — обрисовал сценарий Глеб с нехорошей ухмылкой. — На самом деле «Черри» — это… — я наклонился к его уху, чтобы пояснить прозвище, которое то и дело ронял, забываясь. — Сокращение от «чернильница». — Тэги «interracial», — он разделял мой своеобразный юмор. — «Monster gangbang» и «public humiliation». — Хотя ариец из него паленый, я тебе скажу, — усомнился я доверительно. — Его старший сын на бар-мицву читал отрывок про царицу Эстер. Я отступил на шаг от неожиданности, когда он резко развернулся ко мне с щипцами для гриля и оперся руками на каменный край жаровни. — Да ты гонишь. Нам что, шлимазлов не хватает? — Ну кто-то же должен позорить нацию? Не все ж один Мика Хаккинен. Уточнять, что себя Черри к ни одному из израильских колен вроде бы не относит, я не стал, лелея надежду, что мой аккуратный вброс повлияет на отношение моего лучшего друга к любовнику. Сам предмет нашей эмоциональной беседы возражений не имел, о чем намекнул мне в машине, когда я поинтересовался, отчего у него такой коварный вид. — Я видел у него дома менору, — он загадочно прикрыл глаза с легкой полуулыбкой. — И подготовился. Видимо, именно поэтому главной жертвой его неистового обольщения оказалась Алиса, как глава семьи и центр принятия решений. — Слышишь, Глебулка, — подкатил к нам Джо с заговорщицким видом. — А твоя фрау и раньше шарила за всю эту радужную повестку или это ее Адское Величество заразил? — Что там такое? — тот медленно поднял на него голову. — С ними невозможно общаться, — пожаловался он, оглянувшись. — Они уже полчаса засирают какого-то квира по имени Бен, который еще и Тамара. Когда Глеб, в этот момент пытавшийся отпить из стакана, с внезапным фонтаном брызг выплюнул всю минералку прямо на румяные куриные крылья на шампурах, чем вызвал столб пара, я тактично отвернулся, даже не пытаясь вовлечься в таинственный мир модной субкультуры. С напутствием наконец разлепить их и позвать всех к столу я был отправлен к исполняющим функцию трона качелям, вокруг которых помимо стульев Эмилии и трех спутниц моих давних товарищей прибавились пенек-табурет Дейва и надувной шар для фитнеса, на котором раскачивался Джо. — Не имеет никакого значения, в каком порядке в себя заливать, имеет значение объем выпитого и скорость набухивания, — Черри с менторским видом нес свои подкрепленные эмпирическим опытом академические познания в притихшие массы. — Тут важна не последовательность и даже не цвет, а прозрачность. В любом спиртном напитке помимо этанола и воды присутствуют такие штуки, как конгенеры, и чем мутнее жидкость, тем их больше… Я встал позади качелей и аккуратно снял с локтя Алисы его руку, что никак не помешало самозабвенной лекции. — Всякие ароматизаторы или побочные продукты брожения в процессе выдержки винишка. Их вообще дохрена, но от некоторых особо плохо. Эфиры... Амиды, амины, танины, сивушные масла, полифенолы, ацетон, ацетальдегид, метанол, гистамины… И так далее. Некоторые вообще токсичны. В бурбоне, например, их в тридцать семь раз больше, чем в качественной водке. А в хорошей водке кроме воды практически только чистый этанол… Перебивать его на середине мысли не хотелось. С намеком, что пора закруглять научный дискурс и приступать к трапезе, я устроил ладони у него на плечах и стал осторожно массировать шею, позволив мягко опереться спиной о мои бедра. — Так что все эти истории про смешивание не имеют вообще никакой логики, все зависит от качества бухлишка и количества конгенеров в каждом конкретном напитке. Тут, скорее, проблема в том, что вот так сидеть и высчитывать, сколько ты чего выжрал, когда у тебя каждый стакан с разным процентом и в разном количестве, а в коктейлях вообще хрен пойми что, Майки вон на глаз всегда льет… — Черри, — позвал я тихо, наклонившись над ним. — Когда я закончу отвечать на этот вопрос, Майк будет уже внутри меня, — он задрал голову и улыбнулся мне невинно, под общий гогот не сразу сообразив, как реплика прозвучала вне контекста. — А потом верхом на мне… За столом все расселись в хаотичном порядке, благо просторная застекленная беседка с подобием открытого камина позволяла группе из одиннадцати человек свободно перемещаться вокруг, никого не прося пододвинуться. Натянув маску настороженной любезности, Глеб предусмотрительно втиснулся прямо со стулом между супругой и Черри и окольными путями довольно быстро привел их хаотичный полилог к формально неприличной, но чрезвычайно любопытной ему теме религии. — Я недавно видел мем кстати, — обрадовался Черри. — Чем бы я руководствовался при выборе, если бы решил уверовать. Ислам — пить вообще нельзя. Иудаизм — пить таки можно, но в меру. И потом Иисус такой… Пацаны, вода — это винишко! И моя кровь — это винишко, налетай! Только теперь я заметил, что на нем больше нет крестика, но не смог определить, в какой момент он перестал его носить. Судя по старым фотографиям в Фейсбуке, этот тео-культурный аксессуар некогда принадлежал Крису и имел для Черри статус не религиозный, но личный, как духовной символ связи и памяти. В конце лета, в тот злополучный день на даче длинная цепочка все еще покачивалась перед моими глазами, пока я подталкивал его бедра вверх, стараясь игнорировать смутную неловкость. Во время банных процедур с ароматом перегара я также обходил ее мочалкой. А вот на ковре, после предрассветной кражи стекол… — Да, — кивнул он на вопрос, верит ли в бога или нечто наподобие, когда я отвлекся от воспоминаний и снова вслушался в беседу. — Может, не в традиционном смысле. Но наш мир так хитро устроен, это не может быть просто так... Я курсе на четвертом как-то сидел на лекции по квантовой химии и чуть не плакал от осознания, что я такой ничтожный. Такой одинокий и милипиздрический в этом мире, я малюсенький гребаный атом. И мне стало так жаль себя и так ужасно грустно от мысли, что я — одинокая случайность на висящем в бесконечном пустом пространстве нано-камушке. И тогда я решил для себя... Раз мы не узнаем, я полагаю, никогда, как все на самом деле работает, ведь у человеческой способности к познанию есть неустранимые ограничения… То я могу выбрать свою реальность, потому что любой мой выбор сформирует ее в сам момент выбора... — Ты был накуренный? — догадался Глеб. — Очень, — подтвердил он скромно. — И думал, что не хочу жить дальше с мыслью, что надо мной и вокруг меня никого и ничего нет и что мое сознание очень скоро растворится в пространстве без следа. А мир такой многогранный и хитровыебанный… Что бы я ни придумал, оно вполне вероятно в бесконечности. Даже макаронный монстр. — То есть ты пастафарианец? — Глеб покосился на меня, когда я поперхнулся куском печеного картофеля и закашлялся сквозь смех, вспомнив эпичную историю про кислотный трип на гей-вечеринке. — Агностик, — Черри подмигнул мне, погладив по колену под столом, что ни от кого не укрылось. — Это какой-то локальный мем? — пробормотал он недоверчиво. Я поспешил затолкать в рот побольше съестного, чтобы не нести ответственность за пикантную историю, но навострил уши из любопытства, как мой изобретательный любовник увернется от щекотливого вопроса. Скепсис и насмешливое пренебрежение на лице Глеба были хорошим знаком — подобным образом он вел себя с теми, с кем мог расслабиться и кого впускал в ближний круг. Я следил мельком на переменами в его мимике и забавлялся мысленно, насколько важную роль играет фактор предвзятости. Каких-то пару дней, может, неделю назад он действовал внешне сугубо рассудительно, как тот, чей друг уже одной ногой вляпался в нездоровые отношения, спятил и не ведает, что творит. И вдруг от одной незначительной детали поведение его радикально переменилось, устремившись по обратному вектору — настолько, что он позволил себе заметить мою фотографию из бара на заставке айфона Черри. — Вы такие сладкие, что у меня зубы ноют, — известил он его щепетильно. — Ты знаешь, я каждый день, когда засыпаю, думаю о том, что мы смертны, — тот как будто все еще не сошел с темы духовности. — И все может закончиться очень внезапно и без предупреждения. В один момент. Не обсессивно думаю, а просто помню об этом факте, и потому взял за правило, что перед сном обязательно должен увидеть последним что-то красивое. Пейзаж или фото приятного человека… И раньше иногда так зависал часами в сети, смотрел рилзы и все никак не мог найти достаточно приятную картинку для того, чтобы она стала последним, что я увижу, если завтра вдруг не наступит. А теперь я засыпаю, глядя на Майка или на его фотографию, и заметно экономлю время, потому ничего не надо искать, и последнее, что я вижу, засыпая, и первое, что вижу, просыпаясь —это его лицо, а оно для меня достойно стать последним кадром в жизни. — И это он даже не пил, — заметил я негромко, пряча смущение и робкую благодарность за грубоватым юмором, не сразу уловив наверняка непреднамеренный печальный намек на то, как ушел Крис. Укол совести заставил меня найти его руку на своем же колене и сжать в знак сожаления. — И в чем секрет ваших идеальных отношений? — хмыкнул Глеб, не привыкший к такой обезоруживающий искренности. — Хороший любрикант, — с серьезным видом сообщил Черри, считав мой дискомфорт и вернувшись в игривый режим. — Сварочная маска для Майка. И шприц для заправки заварных пирожных для меня. И может быть, еще кружевные трусы, которые Майку подарила Эм. По широкой улыбке друга я констатировал, что этот находчивый чекист подобрал ключик и к его строптивому сердцу — сочетанием намеков на архаичное кровное родство, абсурдной заумью вместо юмора или чем-то иным. До сих пор мне казалось, что Глебу он не приглянулся еще в первую встречу… Вернее, пришел тот с нейтральным настроем, затем в процессе разговора о лазерной коррекции Черри обескуражил его собственным отрицательным опытом и вызвал отторжение сугубо по ассоциации с дурной новостью, которую принес. Далее благодаря смещенному в негативный спектр фокусу внимания он начал подмечать в Черри раздражающие нюансы в знакомой мне со школы манере: сознавая, что повод к злости неадекватен и при ее выражении он бы выглядел глупо, Глеб мастерски научился свое недовольство переадресовывать. Последней каплей оказался косячок из закромов Джо, раскуренный на пару с новым знакомым прямо у него в гостях, но от Джо любые замечания и попытки перевоспитать отлетали, как мячики для пинг-понга. Сердиться на него не получалось, и потому весь удар абстрактного гнева вынужденно принял на себя мой вертлявый партнер. О том, что корни у Себастиана с братом, скорее всего, вьются с материнской стороны, ни один из нас не упоминал и про происхождение Черри особо не разглагольствовал, а держать зло на «своих» Глебу не позволяли воспитание и историческая солидарность, которую я порой в шутку именовал заговором. — А с чего вы решили, что я похож на Дзержинского? — вспомнил вдруг Черри с явной обидой в голосе. — Я думал, я симпатичнее… — Ты симпатичнее, — заверил я ответственно, радуясь, что никто не стал упоминать парады красных знамен. — И моложе. И горячее. И не помрешь так рано, я надеюсь. — Ты как Дзержинский, если бы про него сняли романтическое аниме, — подумав, выдал Глеб. — Хентайное, — шепотом добавил я с интонациями Джо. — У меня не такие большие залысины, — пожаловался Черри тоскливо. — У тебя их вообще нет, это изначальная линия роста волос с глубокими углами, — успокоил я его. — Посмотри на старые фото. — Хочешь быть Троцким? — предложил Глеб. — А чего сразу не Ильичом?! — Ты не поверишь, но… — я не смог продолжать, так как снова поперхнулся от смеха. — Ладно, я согласен на первого, это меньшее из зол, — проворчал он, хлопая меня по спине. — Кот Феликс, как в рекламе корма. Ну, давай, корми меня, раз ты мой хозяин… — Кусь? — я отправил кусок мяса ему в рот, стараясь задушить неуместную застенчивость в зародыше и перестать чувствовать себя идиотом из-за прилюдных нежностей. — А ты знаешь, как на японском «шашлык»? — прожевав, заулыбался он хитро. — Как? — «Кусияки». Потому что «куси» — это шпажка. А на иврите и арабском «кус» — это женский интимный орган. Глеб, а ты знаешь, как на иврите «гепард»? — Ну? — «Барделас». Припомнив несчастный битый «Ягуар», а также все высказывания про кота Честера, мексиканского барыгу гепардами и хрустики «Читос», я не удержался и прыснул от комичного благозвучия. — Я это от старшего узнал, он собрался в прошлом году призываться в армию, в бригаду с таким названием. Представляете себе диалог? Где служил? В десанте. А ты? Во флоте. А ты, Себ? В «Барделасе»… — И как ему там служится? — интерес Глеба казался неподдельным. — Никак, — возмущенно фыркнул Черри. — Я его за шкирку из аэропорта выволок. Говорю, ты что, ку-ку? Там своих достаточно, в твой бордель очередь за угол военкомата заходит. Иди в общине волонтерь, если энергию некуда девать. Собери там дискуссионный клуб на тему «Все пропало, мы все умрем». Или в приюте для животных. Вояка нашелся… — Ноль процентов осуждения с моей стороны, — кивнул он, поджав губы. — Очень тонкая грань в воспитании между сохранением идентичности и риском просрать главный проект всей жизни. — Ой, да его просрать можно при любом стиле воспитания, у них же стоит первостепенная цель себе навредить. Я думал, это только тоддлеров касается, потом понял, что подростков тоже, а теперь вижу… Моим старшим двадцать два и девятнадцать скоро, младшим в этом году шесть, и они все изощренно пытаются убиться нахрен. Хорошо, что у меня женщины в жизни все мамы-львицы, а то я бы свихнулся. Сначала они спелись на теме родительства, и я вскоре выпал из цепи рассуждений, невежливо давясь зевками. Незаметно улизнул и попытался пообщаться с внезапным тандемом из Эмилии и Роба, пока последний не ушел с ней к воротам, копаться под капотом ее легендарного «Приуса». Перекинулся парой слов с Адией, девушкой Джо, та пообещала прислать видеоматериалы с базовой обвязкой и даты запланированных мастер-классов, оценивающе осмотрела Черри, затем меня и почему-то удовлетворенно кивнула. Заглянул к Дэйву в сарай, откуда он пытался выудить складной шезлонг, мы с ним разговорились и упустили из внимания, как Алиса принесла из машины гитару и вручила ее мужу. Двухголосье со стороны качелей с доминирующим хрустальным тенором подсказало, что термин «спелись» им с Черри подходил в разных значениях, включая самое прямое. Стартовали они, как я понял, с заправского шансона, вспоминая мать лирического героя, просившую его не есть с ножа, затем резко свернули на тропу акустических версий популярных рок-хитов и плавно пришли к «Металлике», по которой Глеб в юности сходил с ума. Вокальными данными он обладал довольно скромными, но зато с музыкалки слыл виртуозным для своего уровня гитаристом и теперь откровенно наслаждался компанией гибкого вокалиста с широким кругозором и в чем-то схожими вкусами. Когда очередь дошла до «Нирваны», все, кроме нас с Дейвом и прибежавших на звук одинаково восторженных Эмилии и Роба, спрятались в беседке у камина за оживленной дискуссией, плотно закрыв за собой двери. Вопросы к их дружелюбию испарились, когда выяснилось, что у Черри между чистым вокалом и оглушительным ором есть еще пять-шесть промежуточных режимов: он умел петь нежно и аккуратно, но с легкой хрипотцой; громко, звонко и хрипотцой позаметнее; очень хрипло, словно курил по три пачки за раз; с жутким расщеплением, но чисто и попадая в ноты; с расщеплением и попадая сразу в три разных ноты; вообще никуда не попадая, уже где-то за гранью понятия «тональность»… Взявшая на себя роль бэк-вокалистки Эм в этой способности недалеко от него ушла, и я с затаенным трепетом предположил, что от попытки так же вопить у меня бы взорвалась голова. Парни не жаловались. Роб что-то радостно выстукивал по близстоящему табурету, Дейв держал ритм хлопками и с энтузиазмом кивал, Глеб же самозабвенно изображал звезду рок-н-ролла, напрочь позабыв о своей неприязни к громким звукам. Не морщась, он бил по струнам с прежним юношеским задором, тогда как я всерьез начинал опасаться, что соседи вот-вот вызовут полицию или сами придут любопытствовать, кого здесь пытают. — Майк, иди сюда, я буду тебя позорить! — позвал Черри, похлопав себя по колену. — Не надо меня позорить… — Откуда ты это сказал? — он расхохотался заливисто, но не отступил. — Ну иди сюда! Глеб, Эм, вы знаете «Thank You» Дайдо? Это то же самое, что и «Stan». Поем! Майк, зачитай за Эминема… — У вас для такого есть Эмилия, она такая же белая. Я все же решился приблизиться, когда сошли на нет опасения за собственные барабанные перепонки. Тон их сменился на лирический, а открытый и острый голос Черри гармонично сливался с глуховато-округлым, таким же осторожным тембром Эм. Я любил эту песню, в прошлом — из-за стойкой ассоциации с Аней и нашим неспешным, затяжным романом, но в тот момент мой новый партнер словно бы взялся переписать эту параллель в реальном времени, создав новое, окрашенное сильными эмоциями воспоминание. — And then you ca-a-all me And it's not so ba-a-ad, it's not so bad, — улыбка его при взгляде на меня сделалась ласковой и стыдливо-благодарной. — Глебушек, вдарь «White Flag», — попросил я, на что тот закатил глаза, но без возражений заиграл вступление. Одна из характерных черт нашего дружеского тандема — когда-то он выучил почти весь репертуар моей школьной «крашихи», хотя обычно кривился от попсы, как он зубной боли. — There will be no-o-o white fla-ag above my-y-y door, — Черри помнил примерно половину текста, Эм около трети, потому мне пришлось побороть стеснение и подпевать. — I'm in lo-o-ove and always will be… Это сейчас был панчлайн, если что. Я сделал вид, что кидаю микрофон, а Роб — жест руками, как будто собирается столкнуть нас с Черри лбами с тихим напутствием «Now kiss». Где-то между «Baby Shark» и заунывными хитами певицы Адели к нам выползли дамы в компании Джо, стали требовать от тяжело вздыхающего Глеба томную Лану Дель Рей, я же на время снова отключился, стараясь надежно зафиксировать в памяти, как мой Черри с печальной улыбкой поет мне в лицо строки «I'm in California dreaming about who we used to be When we were younger and free»… — Прошу меня извинить, — не желая нарушить веселый настрой коллектива, он вдруг поднялся и осторожно обогнул всех, вытаскивая из кармана вибрирующий телефон. Я успел бросить быстрый взгляд на экран и заметить высветившееся «Отец», проследил за его моментально напрягшейся спиной и ощутил накатывающую волной, необъяснимую пока тревогу. Причина, по которой тот мог звонить в столь поздний час выходного дня, обещала быть серьезной и вряд ли сопровождалась добрыми новостями. Когда он удалился к самым воротам, подальше от гула голосов и перебора струн, я прошел следом, стараясь не привлекать ничье внимание, и остановился в паре метров, в зоне видимости для него, полагая, что он подаст сигнал, если информация конфиденциальна или мое сопровождение неуместно. И все-таки отступать критически не хотелось: идентичное выражение на его лице я уже видел в конце августа и критически не хочет повторения возможных последствий. Чтобы лучше слышать, я приблизился на пару шагов и не встретил никакого сопротивления с его стороны. Черри говорил на родном языке, потому информация снова доходила до меня с опозданием в полсекунды. — Я приеду на похороны, — он отвечал негромко и с нескрываемым раздражением. — Когда будут, тогда и приеду. А он сказал, за что? Нет? И я не знаю, за что. Значит, мне не за что его прощать. А в чем проблема? Он всю жизнь был атеистом, что вдруг изменилось? Благодать сошла? И что? А я тут при чем? Нет, я не хочу с ним побыть и прощаться тоже не хочу, мы уже хорошо попрощались. Мне не за что его прощать. Это его проблемы. Полагая, что догадываюсь, о ком может идти речь, я отбросил сомнения и подошел вплотную, взял его за руку и приобнял за плечо. Он сжал мою в ответ до неприятного сильно, постепенно возвращая контроль над интонациями — голос его звучал все резче и злее, но сделался ровным и прохладным. — Хорошо, я тебе это делегирую. Я даю тебе полномочия, как юридическую доверенность, принять за меня решение, когда ты услышишь, за что конкретно он извиняется. Пусть перед тобой исповедуется и ты сам отпусти ему все грехи. За меня. Ты меня породил, ты имеешь право, я согласен уступить тебе эту роль. О-о… А что, ты чего-то боишься? Какой-то неудобной информации? После которой придется что-то пересмотреть? Любимый папочка… Извини. Хотя нет, не извиняй. Я же плохой сын, иди у хорошего поинтересуйся, что конкретно он хочет мне сказать. Может аудио записать, если ему удобнее. Нет, не приеду. Благодарю за приглашение. Позвоните, когда сдохнет. И передай соболезнования жене, вас с ней может ждать много удивительных открытий. Всего хорошего. — Не надо, — я поймал его запястье, заметив микродвижение словно в преддверии броска, чтобы не позволить в сердцах швырнуть телефон о забор или ближайшее дерево. — Там хорошие фотографии. — Я не псих, — он отстранился, повернулся ко мне спиной, опустил голову и с силой потер лицо. — Все в порядке. — Обнять тебя? — я дождался кивка, бережно обвил его талию сзади и устроил голову на плече, чувствуя, как постепенно расслабляются каменные мышцы. — Если надо, я поеду с тобой. — Не надо. — Если не надо, все равно поеду, — я сжал его чуть крепче, когда он порывисто вздохнул вместо ответа. — Я тебя одного в этом не оставлю. Минуту спустя к нам подкралась Эмилия, взволнованно оглядываясь, и я порадовался запоздало, что в позднем осеннем полумраке у забора мы оба выглядим как тени. — У вас все нормально? — она просканировала обоих по очереди вопросительно. — Да, — Черри отстранился и поправил пиджак. — Спасибо, Эм. — Я не поняла, вы ушли любиться или ругаться, но больше похоже на второе… — Отец звонил, — он упер кулаки в бока и посмотрел в сторону. — Сказал, этот скоро… все. Но это ожидаемо, им еще в августе сказали, что без шансов. Не знаю, на что они надеялись. — Брат? — я хотел быть уверенным. — Сводный, — кивнул он. — Неоперабельный случай. — Соболезную, — Эм коротко обняла его. — Ты как? — Я не переживаю, мы с ним никогда не были… близки. Эмоционально. Просто это всегда непростая новость. Формальности, хлопоты. Мне надо раскидать обязанности, перенести лекции, потратить выходные на… А я не хочу. Я оттуда съебал и счастлив, а они меня все время тянут назад… — Очень понимаю. Тебя оставить в покое или отвлечь? — спросила она прямо, заодно потеребив меня за локоть. — Отвлечь. От меня не укрылось, что перед тем как вернуться, он замер на пару секунд, прикрыв глаза, затем разулыбался так беззаботно, будто натянул настоящую, материальную маску — веселую поверх плачущей. Оставалось только молча изумляться, как же надо натренировать себя, чтобы суметь мгновенно спрятать настоящие эмоции за пеленой обманчивого веселья. — Глеб, дай ему поиграть? — Эм потрепала того по кудрявым волосам и влезла на качели к Дейву с супругой. — Майка я уже позорил, теперь буду позорить тебя, — бросил ей Черри, забирая протянутую гитару и усаживаясь поудобнее в пластиковое кресло без подлокотников. Глеб с сомнением наблюдал, как он откинулся на спинку, па-дамски изящно положил ногу на ногу и устроил гитару под странным углом. Прошелся мягким перебором по струнам, затем левой рукой по ладам… — Погоди, — я тронул его за плечо. — Ты же левша? — Ну так мне, наоборот, удобнее, — хмыкнул он насмешливо. — У левой руки координация лучше, как раз не промахнусь мимо аккорда. Играл он… Скорее даже не играл, но аккомпанировал себе — действительно на пяти-семи аккордах, отнюдь не так удручающе, как пугала Эмилия. Вероятно, накури она меня, я бы тоже не попадал по клавишам. Движения его были плавными и уверенными, хотя и выглядел он предельно сконцентрированным на инструменте, тогда как голосом управлял бездумно и искусно. Примостившись рядом на пеньке-табурете, я боролся с желанием прикрыть глаза и положить голову ему на колено, убаюканный нежной мелодией какой-то лирической немецкой композиции, которую слышал впервые. Не улавливал и слова, но любимый тембр выводил ее так ювелирно, летуче и вместе с тем насыщенно, что я невольно проникался отчаянной тоской и похожей на плачь о помощи угасающей надеждой в его голосе, дивился, как такую спокойную, душевную песню возможно окрасить столь яркими эмоциональными оттенками без излишнего драматизма и экспрессии. — Ruhe find ich dann im Dunkeln, — он поднял голову и уставился в чистое небо, на тусклые от окружающего освещения звезды. — Schenk die Tränen Dir zurück… — Сильвестр, — тихо позвала Алиса, наклонившись к нему через меня и прервав по окончании куплета. — А ты мог бы спеть оригинальную версию? — Могу попробовать, если будет текст перед глазами, — он чуть нахмурился и погладил меня по плечу. — Майки? Подержишь телефон? Не владея немецким, разницы я не услышал, кроме, может быть, меньшего накала чувств: вынужденный одновременно читать, петь и играть, Черри звучал чуть суше и академичнее, сменив тоску и придыхание на деликатное вибрато. Тем не менее на исходе второго куплета она стала аккуратно промакивать рукавом глаза, а после и вовсе спрятала лицо в ладонях. В ответ на мой удивленный взгляд Глеб невесело улыбнулся и показал ладонь. Испытав укол острой жалости, я кивнул Эм на пачку салфеток на столике подле качелей и, когда она бросила ее мне, протянул Алисе. Впервые за всю историю нашего знакомства я видел ее плачущей. Она всегда производила впечатление доминантного, самодостаточного человека, вольно или невольно демонстрирующего, что ей никто не нужен и не интересен. Такие никогда меня не увлекали, и я не испытывал к ней ничего, кроме вежливого равнодушия и восхищения ее волевыми качествами. Может, печальная музыка подсветила ее под новым углом, или мне наконец открылась ее уязвимая, человеческая сторона, но в тот миг я мог думать только о том, какая она на самом деле красивая женщина. Внешне все оставалось по-прежнему — те же высветленные густые волосы, целый волнистый водопад до самой талии, благородное лицо с правильными пропорциями… Она походила чертами на супруга, как близкая родственница, и нравилась мне гораздо больше, когда они только начинали встречаться — брюнеткой и не такой холодной и неприступной. Очнулся я, только когда поймал на себе недовольный взгляд Черри, в глазах которого читалось уязвленное возмущение, что вместо того, чтобы любоваться его пронзительным выступлением, я залип на сморкающуюся замужнюю даму. Ближе к полуночи, когда все уже потихоньку готовились разъезжаться, они с Глебом снова взялись за инструмент и дуэтом под идиллическое одобрение компании исполнили «Hallelujah» авторства Леонарда Коэна, как финальный, светлый и жизнеутверждающий аккорд приятной встречи. — «That David played», Сильвестр, ну что ты за сатанист такой? — вымученно поправил его Глеб под общий смех по окончании. — «David», а не «devil»… — Больше драмы богам драмы! — вскинул руки тот. — Просто представь, что дьявол иногда может порадовать бога хорошей музыкой… Перед глазами у меня мгновенно возник знакомый и уже почти привычный образ его дуэта с несравненным бывшим. — А Крис хорошо пел? — поинтересовался я невинно, помогая им с Дейвом собирать бумажную посуду в мусорный мешок. — Только когда бухой, — хохотнул Черри. — Трезвый стеснялся, а когда накатит, там такой голосина был… Попрощавшись с друзьями и ожидая уже в машине, пока он всех потискает, похвалит и заобнимает, я взял его телефон и переслал себе название немецкой песни, мелодия которой не выходила из головы. Отыскал в сети перевод текста, вчитался и подлинно поразился, как же ему подходят эти строки. Оригинал под именем «Под твоими белыми звездами» в немецкой версии звался «Ты один знаешь мою боль». Формально автор обращался к всевышнему, но пропитанная безысходностью поэзия становилась универсальным языком, в которой всякий мог найти утешение. Я вспомнил слова Ани, что одно признание боли порой облегчает ее едва ли не вдвое, и задумался, каким эффективным лекарством от тоски иногда оказывается угодившая в настроение музыка. На фоне событий, грозовыми тучами проплывающих над моей и без того измотанной музой… В его устах тяжесть этих стихов лишь усиливалась. «Мои слова — они есть слезы… Когда наступит ночь, пусть они сверкают — звезды глубоко в моем взгляде. И тогда я нахожу покой даже в темноте, возвращая их тебе». — Я же говорил, что подготовился? — с коварным видом поделился Черри на обратном пути. — Знаешь, как? Я так горжусь собой! Прочесал весь Фейсбук Алисы, нашел там ссылку на ее профиль в Твиттере, прочитал все ретвиты… К счастью, она не Дюма. И нашел там упоминание о ее семье и Виленском гетто под видео с этой песней. Она там и была написана. Алиса ее знает, это личное для нее, напоминает о бабушке. Сам ее коммент был от одиннадцатого года, так что я уверен, даже твой въедливый Цербер Глебушка не додумается, что я отматывал записи его суженой на тринадцать лет назад… Благо, малочисленные. И они оба сочтут это поразительным и приятным совпадением! Общим культурным кодом. И проникнутся ко мне симпатией. Поэтому я откопал старую запись этой песни, подобрал ноты, выучил текст и держал в рукаве, как козырь. — Ты просто… — я открыл рот и беспомощно выдохнул, не в силах подобрать слова. — Я восхищен и напуган твоей хитрожопостью! — Предпочитаю иметь преимущество, — он подмигнул мне польщенно. — Я тоже, но это уже какой-то другой уровень… — Ты гордишься мной? Гордись мной! Я это для тебя! — Я тобой горжусь и боюсь твоих маккиавеллистских манипуляций. — Манипуляция — это если бы мне от них что-то было надо. А мне ничего не надо, только чтобы Глеб перестал считать меня врагом народа. — Тогда почему ты не полез в его соцсети? — Это было бы слишком очевидно. Он же умный, он бы просек. — Два сталкера встретились, — я усмехнулся оценивающе. — А что у них на меня есть? — напрягся он. — Ничего такого, о чем я бы не знал, — утешил я его, предпочтя не углубляться в финансовые вопросы. — Права твои несчастные и то, что ты кому-то втащил. Если я правильно понял, тому же… — Да, — он резко дернулся. — Нехер было Себа на колени сажать. — Ноль процентов осуждения, — повторил я реплику друга, подкидывая лепту в копилку понимания, отчего он не горит желанием ехать на похороны. — Алиса в ментовке работает, я так понял, — пробормотал он задумчиво, затем вдруг повеселел. — Представь, у нас полгорода общих знакомых, но есть пара человек, с которым я хотел бы снюхаться, а они уже дружат! Директор Национальной оперы, например. Через Глебушка можно доставать билеты в ложу. — Сказал бы, я бы тебя с экс-примой познакомил, она там всех знает, — добавил я ему поводов для радости. За время поездки до дома он бойко выложил мне всю новую информацию, собранную за вечер, как я сообразил, не из стремления поделиться, но из потребности все систематизировать и рассортировать по ячейкам долгосрочной памяти. Поведал, что любопытного выудил из моих друзей детства друг про друга, о чем с ними договорился, чем им понравился и чем выбесил, каких общих знакомых обнаружил и какие планы на каждого строил в ближайшем будущем. — Майк, можно личное? — резко замолчав на десяток секунд, он озадаченно взглянул на меня. — Твою бывшую девушку зовут Анна, правильно? — Да, а почему ты спрашиваешь? — я не спешил беспокоиться, но вопрос застал меня врасплох. — Мне любопытно… Это случайность, или вы все специально подбирали девушек с именем на «А»? — Да нет, — удивленно рассмеявшись, я констатировал его правоту, хотя прежде об этом не задумывался. — У девушки Роба имя начинается на «С». — А знаешь, у кого еще на «С»? Кроме меня, — он оживился и принялся бодро постукивать по рулю. — У подруги Эм! Нас тоже теперь трое! Можно разбиваться на шестерки и перетягивать канат. Команда «ААА», как батарейка, и «SSS», штурмовики-заики. У нас будет преимущество, потому что я знаю трюки… Дейв с благословения супруги Алины пригласил его весной совместными усилиями попытаться заманить меня на Ликийскую тропу, затем порекомендовал толкового физиотерапевта; Роберт под давлением Глеба предложил финансовую консультацию, как легально утереть нос налоговой; Джо подбивал клинья к ним с Эмилией, зазывая на волонтерских началах в свою артхаусную короткометражку про жутковатых близнецов; его девушка Адия зачем-то попросила фотографии в белье; Алиса пригласила в друзья в Фейсбуке не только его, но и всех его родственников, которых смогла вычислить… Он с упоением вещал об этом, позабыв обо всех невзгодах и заглядывая мне в глаза, словно ждал похвалы и одобрения. Кивая в поощрительной благосклонности, я впитывал его ликование и даже разделял энтузиазм, однако деструктивная часть личности вдруг взялась за старое и вливала в бочку меда дегтярный замес из ревности и зависти, словно среди ровесников, распушивших перед моей пассией павлиньи хвосты, я оказался самым последним в условной гонке. Даже несмотря на странные заявления Черри, что являюсь негласным лидером в компании. Мысленная усмешка пришла вместе с внезапным удивлением, как давно на меня не накатывало тягостное уныние по поводу «просранной» карьеры неудачливого… Или ленивого, или немотивированного, недостаточно упрямого, бесталанного художника, который даже не в состоянии содержать себя за счет своего творчества. Вернее, конечно, в состоянии. Вложиться в рекламу, набрать заказов, влезать в голову каждому клиенту, подстраиваться и льстить, отвечать на бесконечные письма и звонки, организовывать мероприятия, выполнять работу целого коллектива специалистов в одно лицо… И через каких-нибудь полгодика окончательно выгореть, утопить в реке телефон и уехать на вахту на север Норвегии работать лесничим. Борода есть, фланельки тоже, осталось купить лыжные штаны и шапку-гондонку… Обиднее всего было признать, что я умел так много всего и вместе с тем — ничего толком. Мог не только рисовать и работать с полиграфией, но и создавать анимацию, писать, миксовать и продюсировать музыку, на базовом уровне кодить, монтировать видео… Всего понемногу, но без четкого понимания, что из себя представляю и чего вообще хочу от жизни. Ничего. Рисовать своего бойфренда и минимально контактировать с миром. То, что делает меня спокойным, удовлетворенным и счастливым. Чья-то гордость за меня — совсем не обязательное платное и довольно дорогое дополнение, без которого игра под названием «Жизнь» не менее насыщенна и интересна. — Но я горжусь тобой, — всполошился он, стоило мне вскользь обронить полслова о своей неуверенности. — Мне очень сложно принять тот факт, что ты гордишься мной, но вот гордиться тобой очень даже легко. Я засмеялся от того, что могу вернуть ему эти слова, ни одного не изменив. — Майки, ты пойми, — урчал он, отираясь о меня всем собой и отталкивая от холста к дивану. — Я работаю в среде людей с естественно-научным и техническим образованием. В основном. Для многих из них… Не для всех, но большинства, в особенности старшего поколения, искусство — это такой загадочный, почти мистический мир с полусумасшедшими творцами, неизмеримыми величинами и отсутствием рамок и границ. Я и сам к визуальному искусству отношусь как к какой-то магии. И безумно горжусь, что встречаюсь с крутым художником. Это как… Как жена — модель «Playboy». Я понимаю, тебе на многие моменты в целом пофиг, ну была выставка и была, висела где-то какой-то месяц. Для тебя это само собой разумеется, не ахти какое достижение, просто логичное развитие пути художника. Я понимаю. Но со стороны, для людей вне твоей профессиональной тусовки, это вообще не так выглядит. Это как… О-о-о, мой парень висел в Гильдии! А еще в высотке шведского банка. А еще каждый год выставлялся в Италии, пока ему не стало влом мудохаться с пересылкой. А еще в галерее, которая принадлежит Британскому музею… Да, там пока только одна работа, но какие твои годы? Я бы хотел, чтобы ты хоть разок увидел себя моим глазами… Ты такой невероятный, Майки. Мое полуночное солнце. Почтение и трепет, с которыми он относился к картинам в моей мастерской, помимо всех его прочих неоспоримых достоинств виделись мне сколь бесценным, столь и неожиданным подарком. Я осознал это в полной мере, только когда однажды мы случайно пересеклись в гипермаркете — том самом, что напротив церкви и «нашего» кафе с приторным «Манхеттеном» — с Робертом, но не моим верным товарищем, а с тем самым заядлым рыбаком и любителем разукрашенных юношей. — Смотри, смотри! Это же!.. — Черри едва не запрыгал, завидев его метрах в пяти, через пару рядов от нас, и припустил вперед, разогнавшись на коляске с продуктами. — Бобби, детка, иди к папочке! Тот ошеломленно выглянул из-за стеллажа, признал в голосящем наезднике бывшего страстного любовника и широко разулыбался, раскинув руки в сердечном приветствии. Поймал запрыгнувшего на него экс-кавалера, крутанул вокруг на триста шестьдесят градусов, обнял и крепко поцеловал в щеку. Стоило разглядеть его внимательнее, как я растратил весь потенциал праведной ревности и задержал дыхание, чтобы в момент не разразиться оглушительным хохотом: высокий, широкоплечий и статный, как породистый жеребец, прежде жгучий брюнет, теперь — соль с перцем, не считая короткой, ухоженной седой бороды, скуластым, прямоугольным, канонично мужественным лицом его Бобби смутно и необъяснимо напоминал… Того самого Валеру, на концерте которого мой противоречивый бойфренд так неистово отрывался в августе со своими «девочками». — Знакомься, это Майк, — с детским восторгом Черри поманил меня рукой. — Мой любимый мужчина и кумир. — Рад встрече, — он чуть наклонился ко мне для мягкого, учтивого рукопожатия, ухмыльнувшись с легким флером дружелюбного флирта. — Взаимно, — я позволил себе рассмеяться, стараясь оставаться в рамках вежливости. — Майк, это Роберт, брат Дина, я тебе про него рассказывал, мы вместе на плотву ходили… — На леща, — щепетильно поправил тот. — На леща я ходил без тебя, к Дину, — парировал он. — Майки, смотри, не считая тебя, это мои самые здоровые отношения. Только позитив, только хардкор! У Бобби теперь целое хозяйство и молодой горячий жених, да? — Да, — кивнул тот степенно. — Катер купил недавно, так что приезжайте вместе, мы вас покатаем. — А Майки у меня богема, — Черри притянул меня за талию и склонил голову к моему плечу. — Он нашу художественную академию закончил с отличием и потом… То, как он представлял меня, как рассказывал о моих работах, перечислял достижения и регалии, которые я успел заработать, пока был социально активен… Я бы, вероятно, оценил это преданное обожание сразу и по достоинству, не вертись в голове непрошеные, компульсивные мысли вроде «Да это же Валера с АлиЭкспресс», «Нет, сынок, у нас есть Валера дома», «Прощай, цыганка Сайра-а-а», «Не тревожь мне душу, се-е-емга», «Спрячем снасти от посторонних, наживки нашей никто не понял, ну кто же винова-а-ат, когда не ловится суда-а-ак». — Можем поехать, если вы это серьезно, он приятный, — подытожил я, когда мы тепло распрощались, и мне самому перепало вдоволь чувственных объятий от почти-незнакомца. — Скажи-и? — он подскакивал на ходу от воодушевления. — У него классные овчарки и пара гектаров леса, а еще снегоход и… — Более ебабельная версия твоего любимого Валеры, не находишь? — Ты о чем?.. — Ты играя разбила мне душу-у-у, — я развел руки пошире, напевая. — Но зато вот такую горбушу-у-у… Я поймал на червя-я-я… Несколько мгновений изумленной, очаровывающей беспомощности на его лице сменились безостановочным гоготом с ноткой ехидства, сошедшим на нет только у касс, после чего он был вынужден признать мою правоту, утирая выступившие слезы. Также успокоившись, я обратился ретроспективно к негаданному знакомству и его хвалебным речам в мой адрес, по сути не содержащих ничего одического, лишь сухие факты, но поданные с апломбом, будто скипетр и держава. Его правда заключалась в том, что я действительно не умел смотреть на себя под софитами. Рассуждая о социальном статусе, Черри в том же ключе воспринимал и Эмилию: для него ее образ не заключался в роли уборщицы, как и мой — в амплуа бармена. Он действительно верил в ее музыкальное будущее, считал талантливой и перспективной вокалисткой, однако признавал, что местная индустрия — путь тупиковый, и потому следовало всерьез рассмотреть альтернативы. Рассылать музыку по зарубежным лейблам, много раз, настойчиво, как баран, кататься на прослушивания к коллективам в поисках фронтвуман, если совпадает творческое видение, продвигать себя в соцсетях и так далее. Эм внимала ему, как обожаемому ментору, кивала и от смущения пряталась за волосами, словно не могла справиться с радостью от того, что некто авторитетный поддерживал начинание, право на которое она привыкла выгрызать у «доброжелателей» зубами. Возможно, Черри видел в ней молодую версию себя, у которой еще имелся шанс переиграть партию и выбрать музыку основным путем. С другой стороны, альтернатив в виде научных степеней у нее не имелось, и потому, как он выражался, она была обречена на успех. Поначалу мне казалось, что Черри относится к ней как к младшей сестре — с покровительственной заботой, в то же время позволяя считать себя равной, тогда как она могла угадывать в нем отцовскую фигуру, с каковой всегда пребывала в конфликте. Они общались так, будто знали друг друга всю жизнь, хотя встретились примерно в тот же период, что и мы с ним. И все-таки сблизились гораздо быстрее. Почти сразу. Вероятно, куда сильнее, чем мне бы хотелось. То, что Эм регулярно ночевала у него дома, мне было известно. Она упомянула это еще в момент передачи ключей в начале осени, однако я никак не ожидал однажды застать ее в компании любимой девушки за завтраком на кухне, еще и голышом. Мы с Черри в то воскресное утро собирались навестить родителей и заехали по пути к нему, чтобы подыскать обувь потеплее для прогулки по морскому побережью. Я зашел в квартиру первым и… — Упс, сорян! — едва не поперхнувшись кофе, хихикнула она, когда я вылупился круглыми глазами на ее ничем не прикрытые мальчишеские формы. — Я походу не так поняла… Ее миловидная подруга с куда более интересными изгибами стрелой метнулась в спальню и оттуда, судя по звукам, убежала в душ, у Эмилии же в жизни были иные приоритеты. Деловито поправив явно не дамские боксеры — все, что было надето на ней в тот момент, — она принялась запихивать в рот остатки сэндвича, виновато поглядывая на заглянувшего в гостиную Черри. — Фак! — он несильно хлопнул себя по лбу. — Это вы сорян, я забыл про вас… Я только переоденусь и свалю, развлекайтесь дальше. Я остался стоять в коридоре, но не понимал, куда смотреть, так как через зеркальную стену все равно то и дело сползал глазами под барную стойку, на ее стройные ноги, такие же длинные, как у него, но мягче и плавнее в каждой линии. Либидо не находило в них ничего интригующего, но сказать то же о пространстве над талией я, увы, не мог. До сих пор мне доводилось видеть ее в облегающей одежде только на фотографиях, так как в жизни она всегда носила просторные, даже мешковатые фасоны… А теперь беззастенчиво восседала в моем присутствии топлесс и увлеченно уплетала свой завтрак. — Эм, — позвал я робко, показательно таращась в пол. — Прикрой, пожалуйста, свои верхние девяносто, мне дико тяжело на них не пялиться. — Как будто там есть на что, — она скептически покосилась вниз и придвинула тарелку ближе, но это не особенно помогло. — Там есть, — я не стал уточнять, что мне как раз такие обычно и нравились — не слишком объемные и немного заостренные. — Лови, — Черри выглянул из спальни и кинул ей чистую футболку. — Майки, иди пялься на меня, я тоже голый… Или ты передумал и хочешь трисам? Уже в машине, красный от стеснения и гадающий, что именно стало причиной непроходящей полу-эрекции, ее скромная грудь или его нескромное предложение, я осторожно поинтересовался: — А они там часто?.. — Только когда я у тебя на все выходные. Им как-то летом негде было потрахаться, и я дал ей ключи, когда мы поехали к тебе после вашей смены. Потом вернулся утром, а там так чисто, как будто профессиональный клининг поработал. Она даже на самые верхние полки залезла пыль вытереть. Так что теперь у нас своего рода бартер. С меня хата, с нее уборка. Когда я ночую у тебя, она развлекает девушку у меня, потому что ее соседка мешает им делать романтику. — Надеюсь, они себе застилают новое белье, — я вздохнул глубоко, все еще сконфуженный. — А то как-то неудобно перед девушками, если там пятна. — Да не, она меня научила пользоваться режимом сушки, так что теперь у меня всегда есть чистые простыни. Не обращая внимания на мелкий, колючий дождь, он бегал по пляжу с мопсом на руках от остальных собак, а я наблюдал за ними и все силился прогнать из головы картинки с Эмилией в белье моего любовника, самопроизвольно перемешавшиеся с весенними фантазиями о них вдвоем, дополненными новыми деталями. Испытывал небывало интенсивную вину поверх дискомфортного возбуждения и не слишком осознанно переносил свои беспокойные эмоции на Черри, купаясь в дикой ревности, как в пенящихся на ветру волнах. Поводов имелось в достатке: это чувство копилось во мне все лето и половину осени, не считая мучительной весны. Я душил его в зародыше на протяжении всей истории Криса, мило общался с Викторией, вежливо улыбался Роберту… Но в случае Эмилии почему-то справиться не сумел. Может, оттого, что чувство это вдруг оказалось о двух концах, как обоюдоострый меч. Конечно, к ней я не питал столь сильных эмоций, но… Это я претендовал на нее первым. И на него тоже. Внутренний конфликт усугублялся фактом, что весной они были… вместе. Даже без специальных указаний и вещественных подтверждений до меня давно дошло, что запоминающаяся шутка про «Еблю Шредингера» содержала в себе зерен истины больше, нежели юмора. Даже после всех ее отмашек и манифестов… Физического отвращения к мужчинам она, как я понял по ее рассказам, не испытывала, но не влюблялась в таковых, так же как и Черри в женщин. Он был для нее не цис-парнем в полноте своей патриархальной токсичности, но другом-геем, разделяющим те же ценности, знакомым с ее внутренним миром, проблемами и уязвимостями и потому безопасным. С ним не страшно экспериментировать, не страшно доверить ему свое тело и даже облажаться в процессе, перед ним не нужно красоваться и держать лицо. Он просто друг, такой же придурок, с которым можно и замутить по укурке. Мой личный рояль в кустах — я говорю, конечно же, о Джо с его бесцеремонной непосредственностью и непрестанными поисками сюжетов любой ценой — спалил их прямо в баре уже через пару вечеров, чем превратил мои страхи, догадки и опасения в молот свершившегося факта. Открытую коробку с трупиком кота. Он всего лишь невинно поинтересовался у Черри, какую оценку по шкале любовного мастерства он как препод выставил бы нам с Эмилией. Я слышал их разговор и внимательно следил за его реакцией. — А шкала от кого до кого? — он хихикнул, бросив на меня кокетливый взгляд, затем подмигнул Эм. — От Буратино до порнозвезды… Не, давай до суккуба. — Эм Мальвина, на двоечку… Я шучу, шучу! — он закрылся локтями от ее попытки выписать ему удар плашмя коктейльной картой. — Пять! Ладно, шесть! А Майк одиннадцать… — Ого… — Нет, он просто… Вне шкалы, он — это другое… — Почему я шестерка?! — Ты семь, семь, только не убивай меня! С легкой полуулыбкой наблюдая за их комичной перепалкой, я никак иначе внешне не реагировал, но чувствовал, как между нами воздвигается невидимый барьер, блокирующий мне звук. Они о чем-то шутили, смеялись, продолжали пререкаться, но я слышал их как сквозь толщу воды, исключенный из дискурса, снова погруженный в собственное колючее нутро. Иногда я представлял это место как сухую, растрескавшуюся землю под оранжевым небом вечного заката, с прорастающей из почвы шипастой лозой, постоянно цепляющей меня и преграждающей путь. Над головой пролетали киты тяжелых, пугающих мыслей, сбивая меня с ног ударами широких хвостов, а где-то вдалеке виднелись полуразрушенные колоссы старых идолов. Единственный уцелевший — девушка в тонкой короне с холодным лицом и скрещенными руками. И в другой стороне новый, с двойственным ликом, как Янус, теперь повернувшийся ко мне хищной дьявольской мордой. За ним — грозовые тучи и скорый ливень. Когда-то я даже пытался нарисовать что-то подобное в дигитальном формате, но результат вышел плачевным, как дешевая компьютерная графика начала нулевых. В тот вечер эта колючая лоза окружила меня плотной полусферой без шанса выбраться, оставив наедине с ядовитой фрустрацией и февральскими флешбэками. Я гипнотизировал сухую землю под собой, пытаясь мысленным усилием взрастить хотя бы пучок травы, чтобы сидеть в клетке из острых ветвей было помягче, но тщетно. За ее прутьями Эм и Черри снова о чем-то хохотали, обнимались и трогали друг друга, и если раньше подобное взаимодействие вызывало у меня улыбку, после обновленных сведений о характере их «дружбы» смотреть на это было неприятно. Может, после Дня всех влюбленных, когда я «мстительно» не выказал в нем заинтересованности, они остались вдвоем, как два романтических неудачника, и решили, что не стоит пропадать добру? Наверняка наутро Эм наказала ему никогда в жизни не говорить об этом мне — она знала меня давно и понимала, что я… Что я что? Что я такое не забуду. А может, как раз сокрытие и стало главной ошибкой. Приди один из них сразу с жалобой, мол, пытались, старались, хотели понравиться друг другу, прогнуть свою природу, но не вышло… Я бы не сердился, скажи они прямо. Посочувствовал бы и тайно порадовался, что дорога к сердцу моей музы расчищена. Или нет. Ах, это сладкое сослагательное наклонение. Сознавая, как глупо и неадекватно выглядели бы со стороны мои претензии, я сделал максимум, чтобы не подать виду, и до конца смены приветливо общался со всеми, включая Черри. Переваривал все в своем терновом коконе, сначала смеялся, затем обиделся, устыдился обиды, завелся, накрутил себя, расстроился, рассердился еще сильнее… Стал убеждать себя, что не имею права ни на одно из этих чувств, что мой партнер — не моя собственность, да мы вообще тогда не встречались и даже не планировали… Я не планировал. Гребаный лютик. Собери себя в кучу уже. Объективно в своей позиции правоты я не усматривал. Как отдельные самостоятельные единицы они имели право делать все, что заблагорассудится, никто никому ничего не обещал и не гарантировал, не бронировал места подле себя. Да я же сам полез в «Grindr», искал там неизвестно что, но если бы удача улыбнулась, мог бы сейчас злиться на кого-то другого. Спать с кем-то другим. Любить его. Бред, но все же. По крайней мере, мог бы переспать с другим мужчиной и вернуться к Черри, превратив ситуацию в патовую. Тогда отчего так плохо теперь?.. Я упорно перекапывал пустыню в попытках объяснить себе это и пришел к выводу, что дело отнюдь не в физической близости между ними и даже не в абсурдной превентивной верности и моногамии, когда ты влюблен. Меня мучило до озлобленной дрожи, что Эмилия уже тогда прекрасно знала, как я отношусь к нему. Мы с ней почти не общались в январе, она избегала меня весной, на вопросы о нем отвечала «Не знаю», а я списывал это на ее вовлеченность в новые отношения с девушкой. Сара или как ее там?.. Плохо становилось от того, что я относил ее к категории друзей. И в моем мире с друзьями негласно существовал моральный кодекс — не трахать тех, кто нравится другу. Мы с парнями всегда жестко придерживались этого правила, и будь Черри привлекательной женщиной, даже Джо… Особенно Джо, безбашенный, но такой же верный, не стал бы подбивать к ней клинья. Ни один из них бы так со мной не поступил. Даже если между мной и потенциальной пассией все сложно и даже не в зачатке. Да, мы никогда не проговаривали этот момент с Эм, но и с парнями тоже. Базовая установка. Да даже без условностей… Она же видела мои рисунки. Мое архинетипичное поведение. Она неглупая, достаточно эмпатичная, тогда почему позволила себе не брать меня в расчет? Может... На самом деле мы никогда не были друзьями? Просто коллеги? И я никакой особенной роли не играю в ее жизни? И по ошибке записал ее в ближний круг, привел в свою компанию, ездил с ней к ее родителям, дарил подарки, искал правильные струны… Даже пытался ухаживать. Точно. «Лесбо-френдзона, не в обиду Эм». Не друг, а несостоявшийся ухажер. И после этого она будет заливать мне про гендерные стереотипы?.. Или наши ценности слишком разные? Что до Черри — даже если ему и было больно от «холодного душа» и отсутствия щенячьего восторга на моем лице в нашу февральскую встречу… Вряд ли больнее, чем мне в конце января. А может, они просто не понимали, что этот проклятый альбом — это не рядовой блокнот с набросками, а вывернутое наизнанку нутро? Но это только мое решение — демонстрировать свои уязвимости, дать к ним доступ. Они не виноваты, что я такой безрассудный. Мы с Черри совершенно точно были чужими друг другу в тот момент. Не считая новогоднего недопоцелуя. А Эм никто никогда не объяснял про дружеский кодекс — не трахать того, на кого запал друг. Я упрямо оправдывал их, давился пережеванным стеклом, игнорировал боль и обесценивал собственные чувства, все в отчаянной попытке сохранить обоих в своей жизни, так как оба оставались дорогими для меня людьми. Но что делать с охватившей все внутреннее устройство тоской, как переработать ее в творчестве или иным путем, придумать не получалось. Унять ревность. Вернуть доверие. Но с чего мне его утрачивать, если Черри с момента официального объявления себя моим бойфрендом спал только со мной? «Почему так болит?», «Зачем так поступать со мной?», «Чем я это заслужил?» и другие детские мысли с позиции жалобной беспомощности поверх всего добавляли еще и презрения к себе за слабость и нытье. Я тщетно пытался их вытолкнуть, перестать вариться в этих мыслях, но только раз за разом тер грудину, ощущая за ней тупую тяжесть. После полуночи, когда они утекли в центр зала танцевать медляк, периодически друг друга щипая и толкаясь, я не совладал с порывом, отошел на кухню и написал в рабочий чат ультимативное: «Алекс, гони обратно мои четыреста евро, я был прав». — В смысле? — поднял на меня голову Ник, оторвавшись от компьютера с искрой праведного гнева во взгляде. — Она меня опередила на три месяца, — я нашел под столом пустую банку и водрузил ее на место прежней. — Так что возвращайте мою сотку и с вас всех тоже по сотке. Ничто из этого не помешало мне на прощание обнять Черри привычным образом и улыбаться Эмилии в лицо, несмотря на критическую боль где-то в районе диафрагмы. Я шел домой, натягивая капюшон пониже, чтобы порывы ветра с брызгами дождя не сбивали его с головы, листал личные сообщения в Инстаграме и невесело усмехался, что краткий весенний гетеро-роман не мешал ему звать меня ласковым «тунцинь» и осыпать откровенными голосовыми с подробными рассказами, что именно он собирается со мной сотворить. Писать одному в формате «sexting» и спать с другой. А так можно было? Это вообще этично? В мире моего парадоксального любовника, наверное, да. За загривок я выдернул себя из соблазна списать все на его распущенность, своеобразный опыт и былые интимные победы. Или на идею, что тот, кто брал плату за секс и играючи участвовал в групповухе в качестве эпицентра, может мыслить иначе. Не беря во внимание, что любой человек в принципе может мыслить иначе. Я поклялся себе никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не озвучивать подобные доводы в качестве аргумента в споре, даже если в них и крылась доля истины. Да, я имел право считать, как угодно, но попытка извергнуть такое ему в лицо могла привести к непоправимому ущербу для наших отношений. В каком бы виде они ни продолжились. А может… Это не Черри был из тех, кто проще относится к физической близости. Типичное отношение. Скорее я сам выделялся из масс, оказался тем редким экземпляром, кто строит вокруг своей интимной жизни высокий забор. С другой стороны, в прошлом чувства к кому-либо не мешали мне находить разовых партнеров. Не взаимные, но… Зачем я снова оправдываю других? Все это теперь так не важно. Важнее изобрести хитрый способ справиться с собой. Позвать Эм на трисам? Они столько шутили об «тройничке». Не можешь предотвратить — возглавь? А если она согласится из чувства вины, хотя я знаю, что не нравлюсь ей? Так только хуже. До конца недели я упрямо держал лицо, но к выходным силы кончились и самоконтроль сдулся. Пришлось откровенно признать в лицо Черри, что я устал, чувствую себя неважно и хотел бы остаться на выходных наедине со своими мыслями, привести их в порядок и немного прийти в себя. Впервые я просил у него тайм-аут — без обвинений и претензий, с видом довольно жалким, как я полагал. Он выглядел встревоженным и напряженным — может, не ожидал, построил свои планы или правда заметил мое состояние. Или Эм показала ему рабочий чат. — Майк? — он попросил меня отойти в сторону и взял за локоть. — Все в порядке? — Да. — Что-то случилось? — Ничего. — Да? — Да, — я нахмурился, услышав в ответ смешок. — Классика, — прошептал он с усталым видом, уколов меня сдержанным желанием закатить глаза. — Классика? — я переспросил на всякий случай. — Расслабься, я не собираюсь ебать тебе мозги. — Тебе нужно время, чтобы что-то обдумать? — он дождался кивка и сжал мои плечи. — Хорошо. Только, пожалуйста, не додумывай за меня. Лучше сразу спроси. — Ладно. — Ты точно не хочешь?.. — Если ты не против, мне необходимо немного пространства. Он не просто был против, он почти паниковал, хоть и с обманчиво спокойным лицом. Я достаточно изучил мельчайшие движения в его мимике, чтобы утверждать с точностью, что ему по-настоящему страшно. Необъяснимое удовлетворение растекалось по венам от неочевидных эмоций в его глазах, и мне сделалось жутко от этого осознания. — Тогда завтра? Я мог бы ответить, что позвоню, настоять, что сам выйду на связь, когда почувствую себя лучше, сочту момент правильным или когда кончатся ливни, но знал, что для его тревожной натуры такой вариант окажется самой жестокой пыткой. Испытав его на себе, я имел представление, что неизвестность и подвешенное состояние может сделать с более чувствительным человеком. — Придешь в понедельник вечером? — я постарался улыбнуться примирительно и заметил, как он выдохнул, словно от его головы убрали заряженный ствол. Он все понимал. Не читал мыслей, но легко считывал мое настроение, отразившееся испугом в его глазах на холсте под моими кистями. Беспристрастное творческое начало требовало подольше продержать его в этом состоянии, но во мне никогда не хватало сил жить в длительном напряжении, своем или чужом, не сбегая в параллельные миры. Со стабильным постоянством я отвечал ему в тот вечер, что все в порядке, и нет, я не гружусь, ничего не предъявлял, не упрекал, не держал зла за пазухой и не сердился. В какой-то момент он начал рассказывать сам. Утверждал, что между ними почти ничего не случилось, а то, что случилось за неделю или даже меньше, началось и закончилось то ли в январе, то ли в начале февраля — либо я не уследил за цепью повествования, либо он путался в показаниях. В День Валентина они уже снова были порознь, Эм окончательно убедилась, что парни — не ее команда, Черри — что хочет только одного и насовсем. Я не удержал усмешки после заявления, как его задели земляничные коктейли для влюбленных, которыми я «презрительно» их угостил, «намекнув» этим, что все понял и обо всем знаю. Эм, по его словам, стала меньше общаться со мной именно из-за неловкости, понимала, что накосячила и поставила под удар нашу дружбу, даже несмотря на то, что они всю неделю были вусмерть накуренные. Значит, я все-таки был прав и какие-то зачатки представления о солидарности в ее мозгу присутствовали, отчего на душе стало немного легче. Спустить своему человеку ошибку было в разы проще, чем простить сознательное пренебрежение. Поэтому она так злилась из-за спора с банкой и нарисовала на стикере, как Черри орально возлюбил Алекса. Боялась, что все обо всем догадались и я сержусь на нее, в то время как сердился тогда больше всех как раз Черри. Наш спор всколыхнул в нем запрятанные по самым дальним углам болезненные воспоминания о том, как по-скотски относились к нему когда-то другие люди, включая некоторых экс-любовников. Но он не я — гнев его проходил быстро, вырывался воплями и локальными разрушениями, а после забывался без следа. Я же со своим соседствовал годами. — Ты злишься, — утверждал он перед сном, после того как весь вечер ластился ко мне и лез под руки, мешая работать. — Нет, — я обнимал его сзади, чтобы успокоить, и отчаянно не желал очередных разборок. — Злишься. — Не злюсь. — Ты знаешь, есть вещи, которые мне тоже неприятны, — он вывернулся из моих рук и улегся ко мне лицом. — Даже если я не говорю об этом. Этот ваш тотализатор… Я понимаю, что это просто такая шутка, все так делают, и я не должен об этом думать, но меня это дико угнетает. Хочешь, расскажу, что именно мне это напоминает? В подробностях. Либидо ответило ему мгновенным «Да, хочу», тогда как все разумное во мне молило заткнуться и дать обоим мирно уснуть. — Я бы хотел, чтобы ты со мной говорил, — не дождавшись ответа, попросил он. — И чтобы этот негатив ты вываливал на меня, а не носил в себе и варился в нем, а потом мне давал только выводы, над которыми у меня нет никакого контроля, и я ничего не могу исправить, потому что ты ничего не говоришь. Я не представлял, что могу ему ответить или рассказать. Попросить больше не трогать Эмилию? Дикость. Не запру же я его в квартире, как жену в гареме. — Я вижу, что ты злишься, — он стал гладить меня по лицу пальцами. — Давай мы сейчас поговорим, о чем? Лучше кричи на меня, Майки, ругайся со мной, спорь, аргументируй, потому что если ты не будешь этого делать, то у нас это все просто скоро закончится и обоим будет плохо. Прикрыв глаза и сглотнув, я пропустил вдох от страха, прошившего легкие насквозь от этих слов. Да, я привык молчать и терпеть — в основном из желания сохранить, уберечь и не ранить, но это казалось слишком жестоким даже такому прохладному уму, как мой — пугать, угрожать или шантажировать тем, что все скоро закончится. Эти слова, как анти-мантра, пульсировали в голове, ритмично ударяя в самое уязвимое место — самый сильный, парализующий страх. Привет, это Аня. Я в Калифорнии, вспоминаю, какими мы были молодыми и свободными… Острая боль от них превратила растерянность в собранность, а следом — в тот гнев, которого он от меня так добивался. — Не буду я на тебя кричать, — я старался, чтобы голос бы спокоен, как и всегда. — Во-первых, я не имею права на тебя кричать, ты не моя собственность. Ты отдельный человек и делаешь, что ты хочешь. Мы с тобой на тот момент даже не встречались. — Хорошо, — он резко вдохнул со странным облегчением. — Хорошо, давай все равно посмотрим, что с тобой происходит сейчас. Тебе плохо. Я вижу. Что именно ты чувствуешь? Давай вытащим это и посмотрим, что можно сделать… Я замялся, не в состоянии подобрать слова под навязчивое эхо в голове. «Все просто скоро закончится». — Майк, я не хочу обижать или триггерить, но полагаю, что из-за таких игр в молчанку у тебя могло не сложиться в прошлых отношениях… В точку. В самое яблочко. Ты во всем виноват, Майки, это твоя ответственность. За пару минут пропустить два удара ниже пояса — такое можно провернуть, только если не защищаешься или партнер изучил все твои слабые стороны. «Когда партнер по жизни превращается в партнера по спаррингу», — сыронизировал я про себя горько. Я держал лицо расслабленным и дышал ровно, даже умудрялся как-то сохранять пульс в диапазоне покоя и тихонько недоумевал, что ему все неймется. Зачем он продолжает лезть на рожон, балансировать на грани, за которой торчат все мои острые пики и обломанные древки копий. — Прости… Прости, пожалуйста, Майк, я не хотел, — он наконец почуял, что где-то просчитался. — Я не должен был так говорить, я так не считаю, прости меня… В шаге от того, чтобы закрыться наглухо, я изо всех сил держался за мысль, что люблю его и не имею права его ударить. В любом из смыслов. — Поговори со мной, пожалуйста… — Не могу, — я вдруг почувствовал невыносимую усталость, будто из меня спустили энергию, как воду через сток. — Я хотел бы, но не могу. — Тогда давай я попробую говорить за тебя, а ты будешь направлять, хорошо? — он продолжил гладить меня по лицу, как ребенка, спокойно и ласково, однако руки его похолодели и еле заметно тряслись. — Смотри, мы с Эм не пытались встречаться. Вернее, пытались, но этот период длился два дня. Когда мы оба были в критическом эмоциональном состоянии. Поддерживали друг друга как умели, думали, может, из этого что-то выйдет… Жест отчаяния от одиночества. Но ничего не вышло. По понятным причинам. И я могу только предположить, что ты злишься из-за… — Да не злюсь я, блядь, Сильвестр, — я устал это повторять. — Это не злость. — Тогда на что это похоже? — На ком из эмоций. Каких, я не понимаю. — И мы с ним разберемся, хорошо? Смотри, у нас сейчас болит, да? Давай попробуем перебирать, где больше всего болит. Пощупаем, это больше ревность или обида, что тебе не сказали… Или чувство, что тебя обошли в соревновании, бросили одного, или чувство собственности… — Почему ты говоришь со мной как с ребенком? — все, что он перечислял, ныло в груди с одинаковой интенсивностью. — Все варианты сразу. Ты серьезно хочешь, чтобы я вывалил на тебя весь накопленный негатив? — Хотя бы попробуй. Он не просто разрешил выплеснуть его, но просил это сделать. Снимало ли это с меня ответственность за последствия? С непривычки меня потряхивало, все вокруг постепенно заполнялось легкой паникой, будто я пытался руками удержать рушащуюся дамбу. Остановить себя, запретить, рационализировать, почему нельзя… — Я не так смотрю на Глеба, ты считаешь? — Ты хочешь вернуть мне?.. — он испугался, поняв, куда все сейчас хлынет. — Да. Сам перечислишь? — Эм? — в полумраке лицо его выражало отчаяние, как если бы я под дулом заставлял его копать себе могилу. — Роберт. Вики? — Нет. — Август? Ты больше никого не видел. — Крис. — Его больше нет. — Он с нами. Сейчас. Здесь. Был и будет. И пусть. Мне все равно. Черри заозирался затравленно, словно я говорил о чем-то паранормальном. Продолжить у него не хватало духу, потому я сделал это сам: — Не те, кого я видел, а те, о ком знаю. Кто был впереди меня в очереди. Эм, Крис, Роберт, Август-плюс-один. Или больше? Рейнар. Амир? Идиот из качалки. Несуществующий мент. Пастафарианцы. Жители Лондона. Кто еще? Брата не считаем. Я не упрекаю. Не припоминаю. Не виню, не акцентирую. Не, не, не. Я не бью тебя туда, где больно. Я вообще стараюсь обращаться с тобой максимально бережно, Сильвестр. И в том числе поэтому не ревную открыто, потому что тебя опасно ревновать. Там у тебя не фетиши, там твоя израненная сторона. Опустим, что я столько раз говорил тебе, что для меня это сложно. Слушать про них. Сравнивать. Держать отпор. В моем послужном списке только одна сбежавшая невеста и одна элитная проститутка. Еще угашенный Джо и пара безымянных героинь. Мне нечем крыть. Я не смотрю на Глеба или кого-то еще. Вообще. — Майк… — Стоп, — я прижал палец к его губам, требуя права закончить. — Я не знаю, что с тобой было и как это повлияло на твое либидо. Очевидно, что повлияло, что ты ничего не можешь с собой сделать и так далее. Может, твоя ориентация — это следствие. У тебя вроде нет проблем с идентичностью. Есть только с пониманием своего места в иерархии. Ты как пластилиновая куколка, под всех подстраиваешься, сворачиваешься в крендель, меняешь форму. Стал таким, чтобы выжить, не по своей воле, я понимаю. Как там было? Нет своего «я»? Или свое «я» нестабильно и зависит от внешних факторов? Ты, наверное, иногда не можешь понять, существуешь ли ты вообще, да? Он опустил глаза и медленно кивнул с видом таким затравленным, что захотелось дать ему оплеуху. — Но знаешь, что любопытно? Ты так сильно стараешься это понять, что забываешь о том, что существую я. Майку нужен день, чтобы переварить свою боль и перестать злиться на обстоятельства? Тебе это не подходит. Нет у него права. Ты сам решил, что тебе больно? Это совсем другое дело, да? Прощай, Майк, поминай как звали. Вернусь через месяц. Может быть. Убейся об стену, если тебе будет слишком плохо, мне плевать, я же главный герой, а этот Майк — функция. Его можно выключить, побудет в режиме ожидания и потом ты его включишь, когда понадобится. В январе или сентябре. Тебя поэтому твой психолог зовет нарциссом? Я же не живой, да? Я твой ресурс почесать эго. Рассказать тебе, какое ты невъебенное совершенство, нарисовать сквозь фильтр своих розовых слюней, никого же так маньячески не рисуют, ты уникум. Вот он, твой пьедестал, забирайся, красуйся, цвети, мой прекрасный золотой цветочек. — Майк, я… Я был… — В запое, потому что ты алкоголик. И не мог накидаться при мне, потому что я бы не позволил. Да? А потом, в сентябре и октябре, я тебе больше не нужен, потому что ах, маска слетела, играть совершенство уже неудобно. Какая разница, что там чувствует Майк? Что у него в голове, на сердце, в почках… Пусть побегает, и ты, может быть, снизойдешь. Или нет. Может да, если он постарается и изобретет для тебя какие-нибудь развлечения, эмоциональные всплески, чтобы он снова тебя привлек и возбудил. А то скучно. Ах нет, прости. Не скучно. Стыдно. Больно. Кто тут у нас такой жалкий? Кто такой бедненький? Пойду полежу, пострадаю один или с Эм, она исправнее как функция, не выебывается. А Майка тут нет, он на паузе, пока я страдаю, я же главный герой. На него вообще похуй. Если ему так сильно надо, сам приползет. — Это не так… — Это взгляд со стороны. Не нравится? Хочешь слушать дальше? Я вывернулся перед тобой наизнанку тридцать первого декабря, Сильвестр. И ты в ответ свалился в свои страдания, ни на секунду не задумавшись, а что там Майк? Не ждет ли ответа? Какой-то реакции на саморезекцию? Отличное время, чтобы игнорировать его до двадцать первого января, а затем забомбить сообщениями там, где ты точно знаешь, что он не увидит и не прочитает. Или видишь спустя пару недель, что он туда вообще не заходит. Но ты продолжишь, мой золотой цветочек. Не попросишь Эм, чтобы намекнула, и не скажешь сам. Ты сохранишь это информационное преимущество, моральное превосходство, чтобы потом бросить мимоходом, невзначай, заставляя другого выглядеть идиотом… Ах, Майки, дурашка, проверь личку за январь. Маленький глупышка, это все твоя ответственность, — я привстал на локте и наклонился к его уху, почти касаясь губами мочки. — Как и твоя ответственность, что ты не умеешь разговаривать. Так плохо говоришь, что тебя бросила твоя единственная любовь. Это ты виноват. Хуй знает, что там между вами было, но ты должен поверить, что виноват ты. А я терплю тебя, дурашку. Вожусь с тобой. Цени, Мишенька… В пылу карательной исповеди я не сразу обратил внимание, что он плачет уже открыто. — И да, я знаю, как трудно тебе говорить. А значит, что я предприму по этому поводу? Я скажу тебе, что если ты резко не избавишься от своей немоты, у нас все… Та-та-та-дам! Закончится! Ведь я уже выяснил твои самые большие страхи. Ну как, ягодка моя? Я хорошо разговорился? Уже хочешь со мной закончить или еще поиграем? — услышав всхлип вместо ответа, я поднялся и принес ему салфеток. — Или, может быть, ты злишься? Нет? А чего так? — Я не злюсь, — он высморкался и потянулся ко мне за объятиями, даже не пытаясь защищаться. — Это очень больно, но… Нет, я не злюсь… В понимании, что не смогу контролировать ущерб, если продолжу, я прижал его к себе и замолк. Соблазн сорваться в пропасть, навстречу зовущей оттуда звериной агрессии и неадекватной жестокости, никогда не имел надо мной власти — в нем не было долгоиграющего потенциала, только что-то сиюминутное и контрпродуктивное. Воспитание в союзе с эмпатией требовали, чтобы я немедленно начал извиняться перед Черри за сказанное, утешать его и убеждать, что он самый замечательный и безвинно угнетенный, но рацио четко стояло на своем, настаивая на последовательности. Он просил мои негативные эмоции. Я дал ему то, что он просил. Других в его отношении не осталось. Каждое из высказываний отражало мои беспокойства и сомнения, но ни одна из этих мыслей не заставляла меня любить его меньше. Его светлую и темную сторону в равной мере. Уложив обратно на подушку, я стал гладить его по волосам, поражаясь фоном, какой же он удивительный, бесконечно, непередаваемо красивый в моих глазах в этот миг, в столь открытом, уязвимом состоянии. Настолько, что я готов был простить ему что угодно. Даже тот сценарий, в котором все сказанное мной являлось бы абсолютной истиной. Нет, он не нарцисс. Он — тревога на двух ногах, клубок из страхов и незаживающих ран, слепнущий и глохнущий от боли, когда что-то случайно их касается. От фрустрации хорошо отрезвляла попытка раскрутить спираль конфликта обратно, к его истоку. Черри ведь даже ничего толком не натворил за последние… полгода. Наоборот, старался быть чутким и заботливым партнером, из последних сил, а их у него оставалось немного. Нельзя лупить его веслом за то, что поцарапал, пытаясь ухватиться за руку, пока тонул. Постепенно на меня надвигалась извечная пара закадычных друзей — стыд и вина. — Теперь ты имеешь право злиться на меня, — их усугубляло слепое доверие, с которым он жался ко мне. — Нет, Майки, — он засмеялся сквозь слезы. — Это как получить по щам ногой от двухлетки. Нет смысла злиться. Тебя просто не научили, как это делать безопасно. Говорить о боли. Ты все подавлял, напихивал, напихивал в коробку, я попытался ее приоткрыть, и она лопнула. Надо просто показать тебе, как можно… Иначе… Чтобы не… Задержав дыхание, он уткнулся носом мне в грудь и обнял за талию, снова вздрагивая. Я не желал и не планировал прикасаться к его старым ранам и начинал всерьез жалеть, что пошел у него на поводу и спустил себя с цепи. Мысли мешались в голове, отвлекая от критичности, заставляя концентрироваться на том, каким же он был эстетически безупречным в этот момент. Хрупкое, драгоценное создание, за которое я готов был отдать целый мир. — Извини, это просто эмоции выходят, — он все не мог перестать всхлипывать и словно сердился на себя за это. — Самый быстрый способ избавиться. Оба видели, что его способ не срабатывал. Он физически не мог остановиться, раз за разом срывался в новый приступ беззвучных рыданий, прятал лицо у меня на плече, груди или в сгибе локтя. Мы лежали в обнимку под частый перестук капель по подоконнику так долго, что я потерял счет времени. Успел провести в себе ревизию, вычленил нечто черствое и злое в душе, что купалось в удовлетворении от его агонии, твердило, что эта истерика — достаточная плата за «промах»… Какой еще промах? Другой части сознания делалось невыносимо от нарушенного обещания беречь его психику. Стабилизировать маятник, а не расшатывать его еще сильнее. Позади, на задворках внутреннего мира, маячило что-то еще. Деструктивный, похотливый элемент личности, которому так нравились эти ненаигранные, искренние, неподконтрольные слезы, которому хотелось погрузиться в них с головой, раскопать все самое безобразное, душераздирающее, мучительное, довести до отчаяния и ужаса… Пока в фоновом ужасе пребывал я сам. Страшился, что однажды утрачу полный контроль над этой черной тенью внутри, не понимал, как договориться с ней, интегрировать обратно в цельное «я». Баюкал безутешного любовника и чувствовал, как меня постепенно и неотвратимо заполняет вдохновение, замешанное на возбуждении — грубом, примитивном, физическом. Хотелось зажечь верхний свет, направить на него и разглядывать воспаленные веки, припухшие губы и влажные покрасневшие крылья носа, водить кончиком пальца по жалобно сведенным бровям и слипшимся ресницам, сцеловывать румянец со скул. Собирать палитру темных, приглушенно-розовых оттенков поверх привычной для его кожи… Задаваться вопросом, неужели Джо с его обвинениями в психосадизме был прав? Давний друг и коллега, он лучше иных знал ход моих мыслей и комплексное мироустройство творческого начала. Да и сам Черри еще весной, в бесконечных аудио называл меня так. Уже тогда распознал во мне садиста? В том, кто должен беречь его, гарантировать безопасность, но вместо этого готов уволочь в мастерскую, разложить на столе, терзать, мучить и истязать? Чтобы после брать и рисовать попеременно. Нет. Определенно не готов. Без серьезной причины вроде угрозы жизни или безопасности я физически не смог бы даже ударить его. Да и любого другого. И вместе с тем меня чудовищно смущало сильнейшее возбуждение от его тихой истерики и еще чудовищней — что мы в шаге от взаимного осознания этого дикого факта. Пройдет секунда, две или пять, и он все поймет, заметит мой пир во время чумы, циничные пляски на костях. Следовало что-то предпринять, и я судорожно перебирал варианты. Невозмутимо продолжать жалеть его. Прикинуться мебелью. Анализировать свои страхи вслух. Вести диалог о нем. Дать время побыть одному. Порвать с ним из-за того, к чему это привело. Сбегать в ванную помастурбировать… И все так неэтично. Драма с Эмилией вдруг потеряла актуальность, как нечто туманное и далекое из почти позабытого прошлого. Мне стало все равно, с кем, как и где — хоть вчера, хоть завтра, хоть со всем миром сразу. В эту ночь он все равно принадлежит мне. Моя бесценная муза, мой кислород и мое главное сокровище — пусть дрожит у меня в руках сколько угодно, пусть плачет на моей груди, рассказывает про кого вздумается, перезнакомит с каждым, кто касался его. Мое печальное, трогательное, зареванное совершенство. Не вынеся интенсивности переживаний, я стал целовать его лицо, убеждая себя, что это уместно, так ведь и работает утешение, проявление заботы и участия. Разошелся и начал гладить бока, бедра… Страху суждено было сбыться — он притих и задышал медленнее, не произнося ни слова. Позволял ласкать себя, послушно подставлялся под губы, и в то же время замер, оставляя обоих в гнетущем, подвешенном состоянии. Я лихорадочно рассуждал: если сейчас перевести все в секс, как делают тысячи пар и рекомендуют тысячи романтических кинолент, может, он спустит мои реакции на тормозах, и это сгладит возможное недопонимание. Для таких как он мириться нахлынувшей в пылу ссоры страстью — типичная история, а после можно будет оправдаться, что наружу сквозь все невзгоды рвалось истинное отношение, аутентичное плотское желание, более чем уместное для влюбленных. В момент, когда я с мысленным стоном задался вопросом, как смогу смотреть ему в глаза, если продолжу, он не дал отступить: ответил на поцелуй с неожиданной пылкостью и решительно полез в белье. Не почувствуй я, что он так же возбужден, заперся бы в ванной до самого утра в затяжном приступе самобичевания и безысходности. — Хочешь послушать мои мысли? — мы лежали после, соприкасаясь плечами в сложноописуемой, наконец-то мирной, почему-то уютной неловкости. — Что прямо сейчас происходит у меня в голове? — Да, — я надеялся, что не в последний раз. — Я думаю… Так… Окей… Мы это все преодолели, но я реву и не могу успокоиться. Такое со мной бывает крайне редко. Вроде бы ситуация себя исчерпала, но… Это напомнило мне о вещах, которые я еще не пережил до конца, и я не знаю, как их пережить. Ты не виноват, просто несколько формулировок. Случайность. Тали не может с этим помочь, никто не может. Мне просто надо их выплакать. Но я не могу это сделать один, потому что уеду в дурку в обнимку с белкой, мне необходим наблюдатель… Зритель. Надсмотрщик. Чтобы я не… Я боюсь ходить туда один, — он указал пальцем на свою голову. — Это ужасное место. И я думаю о тебе, может, это и есть мой зритель? Если тебе нравится, когда мне херово… Прости, не так… Если ты чувствуешь… Удовлетворение, когда я реву… Моральное или… И у тебя стояк от такого. Значит, я тебя этим не отталкиваю и не напрягаю. Ты выдерживаешь всего меня. Орущего. Угашенного. Рыдающего. Ты спокоен. Это так странно. Тогда, может быть… Это значит, мы нашли друг друга? На первый взгляд, нить его рассуждений звучала оптимально, но отследить логику было непросто. Она проходила близко к правде, задевала по касательной мои истинные чувства, но искажала их до неузнаваемости, отнюдь не в мою пользу. Не представляя, как облечь их в слова, я ощущал себя беспомощным, и при этом знал — если не стану защищаться, то проиграю это судилище над самим собой. — Мне не нравится, когда тебе херово. Ты просто… Я не понимал, как донести, что моя любовь к нему — это гибрид из эстетизации, влечения и сострадания. На вид хрупкая, как крылья стрекозы. На поверку крепкая, как броня. — Виктимный, знаю. Я это уже слышал. — Нет, я не о том, — мы будто говорили каждый о своем, и мне оставалось только попытаться забрать поводья, чтобы он не привел обоих на новый круг ада. — Ты просил, чтобы я выражал негативные эмоции. Я понимаю, зачем. Но тебе нужен тот, кто выдерживал бы твои, так? Почему ты сознательно не идешь к своему психологу с тем, что вообще-то является ее оплачиваемой работой? Она профессионально обучена иметь дело с такими вещами. — Не знаю, — он ответил не сразу, такой же растерянный. — Наверное, хотел верить, что она мой друг. Я всю жизнь пытался никого не душить своим негативом. Даже ее. Потому что… Никто не должен это слушать. Никому это не надо. Никому не интересно знать про чужие проблемы, чужую боль, никто не хочет видеть, как кто-то другой плачет, как ему плохо… А мне постоянно было плохо. Но если ты… Если это тебя заводит или… Дает тебе какие-то творческие идеи… Мы можем помочь друг другу. — Вот это тебе фартануло, да? — я озвучил свое главное опасение. — Найти бойфренда-садиста. — Садиста, — его смех напомнил перезвон медных трубочек музыки ветра. — Я вытянул джекпот. Садист с синдромом спасателя. Ходячий парадокс. Двадцать лет с психологом? Зачем, если у вас есть парень-садист-спасатель? Выходит, Джо опять оказался прав? Или был осведомлен лучше меня, так как они это уже обсудили за стаканом виски? И мой внутренний псих действительно нашел себе «смазливого мазика»? — Ты осознанно искал такого? — Я никого не искал, — он повернулся на бок и подлез мне под руку, снова устроив голову на груди. — Меня, если хочешь, затянула твоя гравитация. — Затянула в петлю и привязала к батарее, — я хмыкнул невесело. — Ты считаешь себя садистом? — в его голосе, напротив, играла нотка насмешливого умиления, будто ситуация его забавляла. — Не уверен. Я не смог прочитать «Сто дней Содома». Для меня это не про секс или эстетику, это про эго и вседозволенность. Оскорбительно примитивно. Бессмысленно. Тошнотворно. Это не я. Я прочитал твою «Исповедь маски». Я понимаю, что в тебе отозвалось. Ты толкаешь меня на эту роль, но это тоже не я. Я, скорее… Мне ближе концепция катарсиса. Ты чувствуешь разницу? Не могу придумать подходящий пример. — Ты хочешь, чтобы был смысл? Ты бог, который любит Иова? — Что? — мне не сразу удалось вспомнить противоречивый библейский сюжет. — Нет… — Мышкин и Настасья? — предложил он варианты, не отзывающиеся внутри. — Алеша и Грушенька? Это из Достоевского. — Извини, я, наверное, не читал. — Вчерашний день, часу в шестом?.. — Что?.. — «Парфюмер» Зюскинда? — Нет, я не… Черри… — Азраил? Переводишь через порог в другую жизнь? Тебе дали имя не того ангела? Ты не про процесс, ты про последствия? Реабилитолог. Реставратор. Подбираешь поломанных. Истерзанное месиво. Окунаешься в их боль. Любуешься. Пытаешься склеить. Как это твое кинцуги, — его блестящие плаги действительно походили на кинцуги. — Сильвестр, — я аккуратно коснулся его ушей, чтобы их вытащить и отложить на столик. — Я не… Не хочу называть это так. Я просто влюблен в тебя. Ты постоянно поворачиваешься новыми гранями. И некоторые — это действительно сплошное месиво. Мне тебя жаль. Безумно жаль. Я говорю не о презрении, а о сострадании. Во мне нет отвращения или брезгливости. Твои израненные стороны для меня тоже красивы. Все они. И я не понимаю, как мы сегодня пришли к такому. Все началось с Эм, мне было больно от того, что вы… А в итоге из меня же сделали монстра. И как этому противостоять, я не знаю, потому что в этом есть часть правды, и я… — Майк, — он приподнялся, заглядывая мне в глаза. — Я смеюсь как раз потому, что… Ну какой ты садист? Я встречал настоящих садистов, они… Разрушают. Перемалывают в фарш. Тебе до них как до луны пешком. Ты просто… Имеешь свои кинки. Да, твое либидо почему-то завязано на чужой боли. Или это не либидо, а что-то другое, просто вырывается таким образом. Но ты сам не причиняешь ее, наоборот. Пытаешься уберечь от нее. Какой-то неправильный садист получается. — Неправильные пчелы, — я бездумно потрогал его нос, все еще покрасневший от недавних слез, и удивился про себя, насколько моложе он кажется с пятнами румянца на щеках. — Мишка-тучка, — он улыбался с таким теплом, что недавняя сюрреалистичная размолвка размывалась в эмоциональной памяти, как дурной сон. — Я до сих пор угораю с твоей «заливной рыбы». — А ты тогда заяц? Или свинка? Заяц, он вроде ученый был, — облегчение накрывало меня нетипичной разговорчивостью. — У меня сейчас в голове микс из той серии, где медведь застрял в норке зайца, и жанра порнушки со стиральной машиной. Я как-то видел такой шарж, где этот заяц в маске и черных трусах с шипами, у него в руках вибратор в виде морковки, а медведь застрял в двери и просит свинку скорее нести ружье. — У меня есть уши зайчика «Playboy» дома, — зашептал он мне в губы завлекающе. — И ремни с шипами. И оранжевый дилдак тоже… Хочешь как-нибудь поиграть? — Где ты хочешь, чтобы я застрял? — воображение подкидывало все более обсценные картинки. — В багажнике Мерса? — Это уже другая игра, — он потянул меня за руку, прося улечься на себя. Спустя бессчетные минуты неторопливых, чувственных поцелуев, на грани дремы я слышал, как меняется его дыхание, делается ровнее и чуть громче. Аккуратно уложил его снова на спину и сел рядом, разглядывал и любовался, водил пальцами по предплечьям, но не спешил устраиваться рядом. — Что такое? — он поймал мою руку и переплел пальцы, даря физическое воплощение крепости нашей связи. — Если ты еще не совсем уснул, — я обещал себе учится говорить о пугающем без нападок. — Пока мы совсем не вырубились. Я хотел попросить. Предложить… — М-м? — Может, попробуем отрефлексировать, что сегодня произошло? Сейчас, со спокойной головой, если у тебя есть силы. Я не хочу тебя грузить или полоскать мозги. Но не хотел бы просыпаться завтра и жить дальше с этим осадком. Мы могли бы попробовать без эмоций разобрать, кто и где оступился и как двигаться дальше без ущерба для доверия. — Я согласен и поддерживаю, — он тряхнул головой и тоже сел на постели. — Давай я попробую тезисно? Как я это вижу. — Давай. — Смотри… С момента моей истерики. Да, я заметил, что тебя это завело. Нет, меня это не пугает, я ждал и даже хотел чего-то подобного с самого начала. Я чувствую себя комфортно и в безопасности рядом с тобой, и эта твоя реакция ничего не меняет. Я даже… Чувствую, что если ты разрешишь, я мог бы стать более открытым. Откровенным. Раньше я боялся, что мое нестабильное состояние оттолкнет тебя, но ты кремень. Тебя это не расшатывает. Это первое. Второе… Я повторюсь, что не считаю тебя садистом. Надеюсь, тебе никогда не придется сравнивать на примере, так что просто поверь мне. Ты эстет и немного извращенец, но… У всех есть свои пунктики. У меня они более экстремальные. Может, это твои корни дают о себе знать. Такое… Типично японское любование красотой поломанного и увядающего. Я обожаю эту твою черту. Она дает мне почувствовать себя любимым и оцененным, — он погладил меня по колену с тихим смешком. — А в остальном ты для меня самый добрый, чуткий и нежный, я не мог даже мечтать о большем. И я сегодня ни на секунду не сомневался в этих твоих достоинствах, даже когда вытирал об тебя сопли. И третье. Мне очень стыдно за то, что я так неосторожно надавил. И очень грустно, что ты видишь мои действия под таким углом… Я сожалею, что причинил тебе столько… Что обидел тебя так сильно. Я не мог представить, что ты чувствуешь что-то настолько сильное ко мне. Я думал… Тебе все равно. Ты очень хорошо скрываешь чувства даже внутри отношений. Я правда верил зимой, что ты не хочешь сближаться. Что это такой флирт. Странный. Очень. И я признаю, что проявил недостаточно эмпатии и прошу прощения за это. — Черри… — И ты не прав, что существуешь для меня в виде функции. Я постоянно думаю о тебе. Половина моих мыслей о тебе. Та, что не занята работой и… Да и там тоже. Ты живешь в моей голове как константа. — Это взаимно. — Это как раз тема, которую я обсуждал с Тали. Именно тебя, но не… Ой, знаешь, я тут вдруг влюбился в одного горячего парня, как его запикапить? Нет. Я ей принес показать твой альбом. Если честно, я его все время с собой таскал и рассматривал. Тебя в нем видно. Твое отношение. Я же не слепой, Майки. Я видел тебя с первых страниц. И с первой работы в твоей студии. Ты в каждой, на первом плане. — Если ты сразу видел мое отношение к тебе, почему ты пытался с Эм? — Я не пытался. Мы просто… Она говорила со мной о тебе, — он несильно боднул меня лбом в плечо. — И еще. Я рад, что смог разговорить тебя. Но обещаю, что учту недочеты и не буду давить. И я услышал, что ты хотел донести до меня. Во сне он хватался за меня почти отчаянно, жался крепко до дискомфорта, чего прежде не делал. Словно боялся, что отнимут. Я долго смотрел в незашторенное окно, на огни города внизу, отражающиеся об изнанку низких облаков и в крупных каплях на стеклах, снова и снова прокручивал в голове все реплики, свои и его, искал в них зацепку, что за мысль, неоформленная и зудящая, не давала мне покоя. Пока не споткнулся об идею… Предположение. Смутное, ненадежное, но отчего-то успокаивающее, что наш нелегкий разговор словно дал ему спустить накопленное напряжение. То самое, что в конце лета утянуло его на дно. Сначала я боялся, что сделал только хуже, расчесав его старые раны, но эйфорическое умиротворение, пришедшее на смену его слезам, толкало к допущению, что… Характер, сформированный в стрессе, взращенный в жестоком давлении, никогда до конца не будет приспособлен к покою. Он упоминал, что его родители развелись, когда ему было десять или одиннадцать. Вскользь бросал, что его домогался брат, старше на шесть лет. Пока не сел. Что его били во дворе соседские мальчишки. Что перепробовал все возможные вещества… На ум приходила забавная аналогия с глубоководной рыбой, растекающейся в соплю без привычных атмосфер. Все это толкало к заключению, что такой человек, как мой Черри, для нормального функционирования нуждается в искусственном стрессе. Контролируемом, как научный эксперимент. Как опасная медицинская процедура. Если все в его жизни будет идти гладко, он создаст его сам. Отыщет в бесконечном разнообразии мира. Таким, как он, плохо, когда все идет хорошо. Психика выдрессирована, взращена, сформирована под другое. Я обещал себе обдумать это на свежую голову, когда уляжется хаос информационных всполохов в утомленном мозгу. Может быть, расспросить о его кинках. Исследовать глубже мейнстримной поверхности субкультуру BDSM, к которой он явно имел отношение в прошлом. Научиться выдавать ему шоковые порции стресса, необходимые дозы прессинга, менять способ воздействия по мере привыкания. Своего рода пожизненная терапия, пока старость не сгладит гормональный фон до готовности к познанию дзена.