Seemannsrose

Последние три дня осени протащили меня по обросшему острыми раковинами дну давно пробитого судна. Дважды или трижды — наглотавшись соленой воды, я сбился со счета. Такой извращенный способ казни в старину называли килеванием, но я сумел не задохнуться, беря пример с самого упрямого, выносливого, живучего человека из всех, кого когда-либо знал. Вечером в среду, двадцать седьмого ноября, мы выехали на запад в предзакатный час, после пробок; на исходе субботнего дня, тридцатого, отправились обратно домой, он — триумфально, я — со слегка поседевшей бородой и обнадеживающим чувством, что связывающая нас нить превратилась в прочный корабельный канат. В понедельник незадолго до полуночи, играя в анти-конструктор по демонтажу домиков на моем планшете, Черри снова получил звонок от отца с вестью, нисколько его не опечалившей. До сих пор я полагал, что мы с папой общаемся сдержанно ввиду особенностей воспитания, но изменил мнение, став свидетелем разговора на экзистенциальную тему с нулевой эмоциональной нагрузкой. Сухие факты — когда, где и во сколько состоятся похороны и иные мероприятия, с чем следует помочь и тому подобное. Он выслушивал, не меняясь в лице, и только раз чуть скривился в ответ на просьбу передать эту информацию сестре. — У тебя есть сестра? — до сих пор я о ней ни разу не слышал. — Сводная по отцу, — он не собирался беспокоить ее в ночи, вместо этого написал лаконичное сообщение, завершив его фиолетовым сердечком. — Может, все-таки позвонить? — я усомнился, но не настаивал. — Это не те новости, которые хочется читать с утра в мессенджере. — Она не приедет, — он отмахнулся без раздумий. — Она лет с семнадцати не общается с семьей. Вообще. Мы просто пару раз в год поздравляем друг друга с праздниками. Спрашивать о причинах я не стал, полагая, что для столь радикального решения существуют серьезные основания. Поставленный перед свершившимся фактом кончины не самого дальнего родственника, Черри не выглядел подавленным или печальным и точно не походил на горюющего. Скорее сделался раздраженным, будто до грунта поцарапал бампер или наступил в дерьмо в обуви с рельефной подошвой. — Я знал еще в августе, — голос его окрасился досадой с примесью брезгливости. — Это было вопросом времени. Просто… Все как-то несправедливо. Не задавая ненужных вопросов, я написал Алексу и проинформировал, что вынужден отбыть до выходных по семейным обстоятельствам, затем Эмилии с просьбой по возможности подменить на ближайшую неделю. Черри заглядывал в экран в протестующем сожалении и после долго пытался меня отговорить: — Успокойся, все будет в порядке, я выеду утром в четверг, перетерплю церемонию, перетру с отцом и тем же вечером уже вернусь к тебе. — Исключено, — я привычными движениями разминал его шею, отключая способность сопротивляться. — Я не оставлю тебя одного в такой ситуации. Даже если он и выглядел спокойным, натяжение в мышцах выдавало взвинченное состояние, и я не собирался мириться с риском для него по приезде рухнуть в очередной запой от психической перегрузки, потому готов был поработать амортизатором. Он ворчал и даже спорил без энтузиазма, но глаза выдавали затаенное облегчение, будто в глубине души радовался, что не придется проходить сквозь колючий терн былых кошмаров без прикрытия. В них также таился страх, но не встречи с прошлым, а моей встречи с той его частью, что не вписывалась в образ обаятельной, эксцентричной, очаровывающей личины, за которой он прятался в собственноручно возведенном мире. Мне предстояло увидеть его отца и прочую родню, окружение, которым он не гордился, маленький портовый город, где он рос — явный диссонанс с амплуа демонического сердцееда на щегольском спорткаре. Я же, напротив, питал неозвученный интерес к еще не раскрытой стороне его личности, желал посмотреть на него в среде исхода, погулять по его лесу и пройтись по берегу его моря — на западе оно имело иной оттенок, прозрачнее и синее, если судить по фото. Полоса песка шире, дюны ниже и во много рядов, травы на них гуще… Не залив, но простор нескончаемой береговой линии, гордой дугой выступающей в море. План выехать утром затемно и в тот же день вернуться я отмел как стрессогенный и уговорил его остаться на пару дней в безопасном месте, чтобы не быть выжатыми, если перспектива ночевать в опустевшем отцовском доме его угнетала. — Давай снимем комнату в каком-нибудь простом отеле? Сейчас не сезон, цены приемлемые. — Они не поймут. — И пусть. Мы не обязаны объяснять, — я повторил ему его же мысль. На словах он все еще противился моей компании, но забронировал номер на двоих и далеко не в самой простой гостинице, стоящей посреди леса в паре сотен метров от побережья, вдали от города. — Там что, золотые унитазы? — цена за ночь показалась мне неадекватной. — Это же не Париж, откуда такие цифры? — Там рядом порт. Владелец — мой одноклассник, я ему домашки давал списывать, он нас апгрейднет до люкса, — судя по деятельной бодрости, настрой на поездку он имел отнюдь не похоронный. — Там потолок четыре метра, пафосная винтажная ванна прямо напротив кровати и терраса с видом. — Мы в отпуск или человека закапывать? — Я закапывать, а ты в отпуск. Будешь моей принцессой в куче подушек. Посмотришь на свою Черешенку в настоящем негодовании… Я буду приходить бешеный, потому что они меня там бесят все, залезать к тебе в подушки, мять твои моти и успокаиваться. Церемонию назначили на четверг, потому выдвигаться мы планировали в среду ближе к вечеру. По моим расчетам, путь предстоял почти трехчасовой с учетом всех пробок на выезде из города. Собирая вещи, я решил не брать ничего, кроме рюкзака, сложил зубную щетку, линзы, белье, несколько футболок, свитер, планшет и зарядки. Бумажник, телефон и наушники отправились по карманам, а более ни в чем на столь краткий период я не нуждался. Мыло в пафосном отеле явно отыскалось бы, дезодорант я мог попросить у Черри, как и пасту, гель для укладки и другие вязкие субстанции, которыми он регулярно порывался меня обмазать. Недолго размышлял, стоит ли брать с собой костюм, но отмел эту идею, так как и без того одевался преимущественно в темное. Черные джинсы, футболка, рубашка, куртка, кепка, шарф, ботинки — полный монохром, в качестве единственной в меру яркой детали бежевые плавки неизвестного происхождения. Их возникновение в стиральной машине меня ничуть не удивило: наше белье давно перепуталось, и хотя я не любил меняться одеждой, не видел смысла брезговать тем, с кем с завидной частотой обменивался всеми возможными жидкостями. — Поведешь? — попросил он, подхватив меня по пути с работы, собранный, но вымотанный. — Не мог уснуть ночью. И надо с документами поработать… — Темно уже, лучше отдохни, — я сел за руль и положил ему на колени свою куртку. — Зачем тебе навигатор? — он улыбнулся благодарно. — По трассе «А9» два часа прямо. Я скажу, где радары. — Отдыхай, мы поедем по правилам. — Тогда три часа. Он подремал около получаса, хотя отнекивался, что никогда ни с кем не мог уснуть в дороге. Может, кокетничал, чтобы потешить мое эго, помня о моей дисциплинированности и доверяя свой автомобиль, но я испытал подлинный прилив приязни и удовлетворения, когда он устал вещать и вдруг притих, прикорнув на пассажирском сидении. Мы ехали на запад в штиль и сквозь мелкие брызги дождя, прямо в слепяще-яркий горизонт под тяжелым, густо затянутым небом. Насыщенная розово-оранжевая полоса стелилась по земле рваным краем, и я удивлялся мысленно, что никогда прежде не видел такого тревожного заката. Черри проснулся неожиданно бодрым, огляделся, заявил, что проголодался, и предложил зарулить на ближайшую заправку за кофе. — Посмотри за подголовником, — я кивнул назад. — Я там немного… Перебдел. Забыл, что у нас от края до края пару часов езды и везде заправки. — Ого, — он водрузил себе на колени пластиковый пакет, в который я поместил бутылку воды и его ланчбокс с Дартом Вейдером, куда предварительно сложил сэндвичи с тунцом, порезанные овощи, фрукты и причудливые снэки из азиатского магазина. — Не перебдел, а хотел сделать мне приятно, и у тебя получилось. Настроение его действительно резко переменилось. Он задорно хрустел ломтиками моркови и огурцов, подносил их к моему рту и весь оставшийся отрезок пути травил байки, делился сплетнями с работы или о чем-то болтал без вектора, автономно перескакивая с темы на тему. — Раз мы остаемся там на пару дней, давай посмотрим сериал? Ты смотрел «Любовь, смерть и роботы»? Его вроде хвалят. Это как «Черное зеркало», там серии не связаны, так что мы ничего не потеряем, если не досмотрим… Я обожаю сериалы, серьезно. Ты можешь завернуть меня в плед и уложить перед проектором, и я буду весь день не двигаться, только вставать поесть и поссать. Но если ты принесешь поесть, тогда только поссать. Можно спокойно работать над портретом и не гнать на меня, что я порчу свет, да? А ты смотрел «Ганнибала»? Там такое напряжение между героями, о-о-о… Есть какая-то прелесть в невысказанности. Вернее… Он все ему высказывал иносказательно. Если так можно сказать. Пырнул ножичком, но как оттрахал. Прелесть в нереализованности. Сексуального потенциала, для них это было бы слишком примитивно и просто. Но не для меня, — он погладил внутреннюю сторону моего бедра. — Кстати, еще один чит-код для твоей Черешни. Если хочешь меня покорить, сиди и смотри со мной сериал. Пять сезонов за выходные. Никто еще не выдерживал. — А рисовать можно? — я прикинул, сколько это должно занять по времени и останется ли немного на сон. — Да, просто сиди рядом. У меня пунктик. Батя всегда за пять минут до конца уводил меня из кино из-за парковки, чтоб выехать спокойно первыми. Так что для меня очень важно досидеть до последних титров. А вдруг там секретная сцена, как у Джеки Чана? Поэтому я так люблю «DC» и «Marvel». А ты любишь? Пойдем в кино? А кто твой любимый герой? Ты смотрел «Венома»?.. Они с Эдди такая сладкая парочка… O-o-oh, Warhol’s darling que-e-e-en, Edie… An angel with a bro-o-oken wing… Тебе нравится Карнаж? Для меня он почему-то звучит, как «грильяж», что-то тягучее с орешками. Хотя он и есть тягучий и с орешками, он же парень… Его мелодичный смех отвлекал от мрачного предвкушения неприятных событий, и все же на подъезде к черте города назначения я словно смутно ощутил на бестелесном уровне, что мы пересекаем границу иного мира. Где время течет иначе, пространство работает по-другому, расширяется, сужается и искривляется неконтролируемо, как в сказке про Алису. Все казалось замедленным, холодным и… мокрым, несмотря на прекратившуюся морось. Как под водой. Проехав через сонный город по проложенному навигатором маршруту до стоянки гостиницы, занявшей здание какой-то старой фабрики с высокими этажами и обыгранным по-скандинавски индустриальным дизайном, мы заселились в номер — тот самый, обещанный им, неопределимого класса «Люкс». Ничего примечательного я не заметил, кроме ванны с золотистым смесителем, и вправду стоящей прямо в комнате, в отделанной кафелем зоне, на стыке двух панорамных окон. За ними — темнеющие сосновые кроны и узкая серебристая линия горизонта над морем. Чистота, покой и тишина, не считая шума волн из приоткрытой двери на залитую водой террасу, слышных даже сквозь частый перестук внезапных коротких дождей. Мы заказали легкий ужин в номер, занялись любовью в просторной душевой зоне, умылись перед сном и забрались в похожую на облако по мягкости кровать — Черри явно знал, куда ехал. Он умело скрывал волнение, но снова долго не мог уснуть, и я рассказывал ему всякие позорные истории из детства и юности в красках и лицах, так как теперь он был знаком со всеми их персонажами, что делало ситуации намного более забавными. Хихикал над ними лениво, пока не засопел, уткнувшись носом мне в шею под ухом, как фыркающий еж. Утро в день церемонии выдалось таким же влажным и облачным, но вскоре дождь поутих и погода стала переменно-благоприятной, не считая легкого, но промозглого ветра. Черри привез с собой два костюма в чехлах помимо серого, в котором приехал, один черный, строгий и классический, второй темно-синий, твидовый, с крупной светлой строчкой. Долго выбирал, мотивируя метания тем, что не желал портить первый, любимый, неприятными ассоциациями, но надел его после моих обещаний таковые при необходимости переписать. Дополнил насыщенно-винной рубашкой, круглыми фотохромными очками, черным пальто по колено, короткополой шляпой… — Чертяка, — понаблюдав, как он вертится перед зеркалом, я подошел и погладил пальцами его отросшую бородку. — Хочется закатать тебе рукава, чтобы были видны угли. — This is my design, — он явно кого-то процитировал, заносчиво ухмыльнувшись. С самого утра все пошло не по плану. За пару минут до выезда он получил звонок от отца с сообщением, что мероприятие перенесено с десяти на полдень. Мы оставили верхнюю одежду в номере и спустились позавтракать в ресторан, где я продолжал отвлекать его от зловещего саспенса бессодержательными рассказами, провоцируя благодарный смех. — Я понял, кого ты мне напоминаешь с такими тонкими усами и в этих очках, — я поискал фотографии в сети для подтверждения своей гипотезы. — Актера Орландо Блума в фильме про пиратов. У него схожее строение черепа, хотя лицо пошире. — Это же который эльф Легалайз? — улыбнулся он польщенно. — Во мне всегда что-то протестовало против его назначения на роль эльфа, — поделился я бесцельно. — У него черты тяжеловаты. Ты или, кстати, твой унылый Скотт подошли бы больше. Эльфийский фенотип. — Да ладно, сейчас такие тренды на кастинг, что ты мог бы сыграть русалочку, — рассмеялся он, размахивая вилкой. — Усалочку! А что значит «эльфийский фенотип»? — Астеничный. — Это буквально значит «слабый» по-гречески. — Нет, — я потянулся через столик и потрогал его бицепс. — Сухой, изящный, с тонкими чертами. С пропорциональным, логичным лицом. Прямые плечи, узкие бедра. Как ты. Я общался с одной балериной, она говорила, что для них хорошие данные — длинные конечности, небольшое туловище и маленькая голова. Какие у тебя рост и вес? — Сто семьдесят девять и семьдесят шесть. — Забавно… По цифрам мы почти одинаковые. — Только вот я для такого объема мышц пашу в зале как бешеный, — он вернул жест, пощупав мое плечо игриво. — А ты стаканчики переставляешь, кисточкой помахиваешь и совершаешь променады. Потом сидишь тут такой красивый, пекторалисами своими поигрываешь… Ты вообще знаешь, как мне тяжело массу набирать и поддерживать? Если я не буду тренироваться и жрать достаточно белка, вот как ты, я за полгода стану обратно жердью в пятьдесят килограмм с пончиком из жира вокруг пупка. А если ты начнешь тренироваться, как я, то… — То сдохну, — я хохотнул, обескуражив его самым логичным выводом. — Я видел твой «флажок» на шведской стенке. — То будешь выглядеть, как модель нижнего белья, — дернул он бровью, прячась за кружкой кофе. — Ты хочешь, чтобы я так выглядел? — Нет! — он активно замотал головой. — А то еще тебя уведет какой-нибудь арбуз… Я буду рад, если ты начнешь ходить со мной в зал, потому что так мы сможем проводить больше времени вместе. И в этом есть своего рода интимность… Можно трогать друг друга на публике за всякие места. Но эстетически и сексуально мне нравится все как есть. — Ну давай сходим как-нибудь. Поржешь с меня. — Правда? — он на минуту сделался счастливым. — Жаль, не взяли форму, тут есть неплохой зал… Церемония переносилась трижды: на двенадцать, час и полвторого, но гроб в итоге привезли только к трем, и все заранее прибывшие уже вовсю развлекались на предварительных поминках, будто на светском рауте. — Видишь, а ты надеялся к вечеру вернуться, — мы стояли у ворот кладбища, и я оглядывал собравшихся издалека, пока он переписывался с кем-то, уткнувшись в айфон. — Здесь человек под сотню… Это у него столько друзей было? — Коллеги отца, знакомые семьи, дальняя родня, торчки с терапии, — он выключил аппарат и тяжело вздохнул. — Да где они уже, блядь?.. Сколько можно затягивать, я домой хочу… — И дольше века длится день, — я потрепал его по плечу в знак поддержки. — Ты не представляешь, как это к месту, — он засмеялся сдавленно, сделав вид, что кашляет в кулак. — Интересно, что там случилось? — я от скуки всматривался в туман вдали, расползающийся по мокрому асфальту дороги. — Все сразу, — пожал он плечами. — Сначала его матери стало плохо, потом сломался катафалк, потом каплицу заняли, потом кто-то что-то забыл или потерял, документы или вроде того. Хуй знает. Уже не важно… Вон он едет, наша Золушка в готичной тыкве… А, нет. Это батя с женой, у них тоже гробовозка… — Гробовозка? — Черный универсал. — Мне есть смысл подходить к твоему папе? — я решил уточнить, не уверенный, как следует себя вести. — Если хочешь, но не обязательно. Разумеется, я не хотел, но последовал за ним. Мы пересеклись буквально на минуту, Черри коротко обнял его, затем молча кивнул мачехе, пока я жал ему руку со словами соболезнования. Вымотанные, слегка дезориентированные и усталые, они стали здороваться с прочей родней, а мы снова отошли в сторону. Пока Черри любезничал со степенной пожилой дамой, как я расслышал обрывками, одной из его школьных учительниц, я по возможности незаметно все переводил взгляд с него на его отца и обратно, ощущая смутный визуальный диссонанс… И едва не подпрыгнул, когда моего предплечья вдруг коснулись бордовые узорчатые когти длиной не менее четырех сантиметров. Следом почувствовал духи настолько сладкие, что невольно вспомнил покойную бабушку с ее убойным цианидом. Их обладательница, яркая женщина, чей возраст мог колебаться где-то в промежутке между плохими тридцатью и хорошими семьюдесятью из-за очевидных пластических вмешательств, поздоровалась со мной с надменно-покровительственной — из-за ботокса, а не презрения, как я сообразил — улыбкой, осмотрела оценивающе и погладила по спине, будто старая знакомая. — Как вы доехали? — голос ее, высокий, с мягкой хрипотцой и заботливыми материнскими интонациями, привел меня к мысли, что это и есть легендарная Роза, она же Сюзанна, она же главная дива в жизни моего суженого, некогда его породившая. Для дамы за шестьдесят выглядела она великолепно, и я сжал зубы от усилий, запрещая себе сползать взглядом в ее впечатляющее, явно не натуральное декольте. Заодно нервно посмеялся внутри, что более не стану удивляться популярности эротического жанра со зрелыми леди. Лицом она напоминала типичнейшую идише маме, какую-нибудь знойную тетушку Глеба или ту самую Сару из одесских анекдотов — узким носом с небольшой горбинкой, чуть выступающей челюстью, формой скул, бровями вразлет и пышными темными локонами. Если бы не когти, золотые украшения, норковая шуба натурального меха, высокие каблуки и щедро подкачанные губы. В совокупности эти атрибуты делали ее похожей на возрастную латиноамериканскую певицу-сердцеедку… Или успешную сутенершу. Моя мама про таких поговаривала «Лоснится, как настоящая провинциалка», я же в уме выражался намного грубее, усмехаясь, что у этой кинодивы явно могла вырасти только другая кинодива, вроде моего Черри… — Спокойно, без приключений, — я чуть съежился под тенью ее непререкаемого авторитета. — Расскажи, как он? — с сочувствием, отразившимся в голосе и глазах, но не на лицевых мускулах, поинтересовалась она, не переставая щупать меня за поясницу. — Молодцом. Все хорошо, — я надеялся, что моя улыбка покажется вежливой, а не сумасшедшей. — Я за ним присматриваю. Черри спас меня от дальнейших допросов — подошел и крепко обнял ее, поцеловав в обе щеки. Она долго гладила его по лицу, доминантно и по-матерински, утешала и расхваливала, пожаловалась на Себа, цены и погоду, затем покопалась в сумке, вручила ему леденец на палочке и отчалила общаться с кем-то еще, после чего я наконец-то смог выдохнуть. — Майки, ты чего? — он несильно толкнул меня плечом. — Как привидение увидел. И теперь думаешь, где бы достать пылесос, чтобы его засосать. — Я бы лучше тебя засосал, — пробормотал я вполголоса. — Ты так смотрел на моего предка, как будто знаешь его, — он нервно оглянулся. — Как раз наоборот, — не уверенный, насколько этичны мои замечания, я старался формулировать мысли аккуратнее. — Я на вас смотрел как портретист, и знаешь… Ты вообще на него не похож. Я бы мог, если бы постарался, найти что-то общее, вроде линии век или спинки носа, но… Между собой и тобой тоже мог бы, если бы хотел. — Поздравляю, — он усмехнулся без тени веселья. — Ты озвучил то, о чем все присутствующие сплетничают уже лет сорок. И из-за чего батя в свое время загулял от мамы. — Ты серьезно?.. — я держался на грани, убеждая себя, что сейчас не время для дайвинга в эгоистичное чувство вины. — Я не хотел быть бестактным, прости, пожалуйста. — Ты ничего нового не сказал, — он расковырял обертку леденца, зачем-то предложил его мне и после сунул в рот. — Если честно, даже я не совсем уверен, что он мой отец. У мамы был один друг, из столицы… Я на него подозрительно похож. Просто копи-пэйст. Очень подозрительно. Но он политик, женат, репутация, все дела… Батя делал тест на отцовство, чтоб не платить алименты. Но мама же медик, у нее там связи. Пришлось платить. В общем, я ничего не утверждаю, но всегда сомневался где-то глубоко внутри… Это я сам такой умный, или меня взяли на химию на бюджет, потому что кто-то замолвил слово? Сам ли я выбил грант? И конкурсы вокальные я выигрывал сам или?.. И в магистратуру в Англии поступил сам или нет? Хотя… У меня на курсе было столько кретинов, что может, и сам. — Если тебя это утешит, на маму ты тоже не похож, — резонно бросил я. — Давай считать, что тебя перепутали в роддоме или нашли в капусте. — Я созрел на вишневом дереве, я же Черри, — прыснул он. — А почему ты считаешь, что я не похож на маму? Мне часто говорят, что одно лицо. — Одно?.. — сбитый с толку, я нашел глазами Розу-Сюзанну, недоумевая, отчего он отрицает очевидное. — У нее вытянутое лицо и греческий нос, у вас буквально ни одной общей черты… — Майки, — он проследил за моим взглядом, взял меня за локоть, пошатнувшись, и наклонился к уху в отчаянной попытке не заржать. — Бедный мой… Ты этого не понял, но ты только что был на волоске от страшной гибели... Жестокой расправы… Безвременной и позорной кончины… — Почему? — Если бы ты сказал это при ней, тебя бы сегодня закапывали вместе с Федей с десятью ножевыми… Ты видел ее маникюр? — Что такого я сказал? — Ничего, — он зашипел, опасливо обернувшись. — И слава богу. Это Санта. — Ой-вей… — несмотря на холод, я немного вспотел от ужаса. — Вот именно… — Почему она оделась так, как будто держит бордель? — я обратил внимание, как непросто ей ходить по голой земле на тонких каблуках. — Она всегда так одевалась, — фыркнул он. — Зато я на ее фоне смотрелся паинькой. — Пойдем, поможем… Мы обступили ее с двух сторон, предложив взять себя под локти для равновесия, и вскоре разговорились втроем так, что не заметили прибывший наконец катафалк. Отчего-то мне стало приятно, что колоритная со-родительница моего любовника автоматически распространила свое теплое к нему отношение также на меня. Она держалась за нас, но рядом с ней я по необъяснимой причине ощущал себя в безопасности, как под крылом огромной птицы. Орлицы с острыми когтями, твердил мысленно, изо всех сил стараясь не улыбаться от воспоминаний о маминых декоративных курах, мягких, как ее шуба. — А ваши сыновья не приехали? — полюбопытствовал я. — Все-таки дядя. — Хотели, чтобы меня поддержать, но… — начал было Черри. — Но я попросила их не лезть, у обоих скоро сессии, — продолжила за него Санта. — Да и Себка хорош, намылился на своей древней «Мазде». Я ему так и сказала, еще встанешь где-нибудь в поле и будешь звонить, мама, папа, спасайте. Купил бы ему нормальную тачку… — Я предлагал, он не хочет. Ему эта нравится. — «Миата»? — догадался я. — Единственная в своем роде. Мы не стали заходить в каплицу, чтобы проститься у открытого гроба, но во время отпевания, неожиданно для меня по православному обряду, Черри подвел нас обоих поближе. Лицо его не выражало никаких эмоций, кроме скуки — ни жалости, ни грусти, ни капли сострадания. Разве что толику отвращения. Так не смотрели на родственников, даже самых дальних и неприятных. Обыкновенно люди в последнюю встречу старались хотя бы изобразить участие для глаз окружающих, но он явно сдерживался, чтобы не плюнуть в гроб, и я не мог его винить в презрении к формальностям, в общих чертах зная об их отношениях с братом. Федей, он сказал? Раб божий Федор. Злая ирония. Лежащий в гробу казался… никаким. Невысокий, впалые щеки, светлые редкие волосы, внешность без всякого контраста. Правильные безликие черты, седая борода, аккуратный темный костюм. Мирный, спокойный вид, по которому никогда не скажешь, что такой благообразный человек мог… Я не хотел об этом думать. Просто не отходил от Черри. Наблюдал за ним, страхуя. Слово дали матери усопшего, но он не слушал, усмехаясь своим мыслям под осуждающими взглядами кого-то из… Вроде бы дальней родни? — Занимательно, — он наклонился к моему уху через Санту так, чтобы она тоже слышала. — Все, чего он всегда хотел — чтобы на него смотрели снизу вверх. — Но не учел, что тоже смертный, — процедила она. — И в конце пути все будут смотреть на него сверху вниз с двух метров. Включая тебя. — Может, не думал, что я его переживу. То были самые странные похороны, на которых я когда-либо присутствовал. Финал, где никто не горевал. Отец не глядел в гроб, мать не поднимала глаз от свечи в руке, младший брат усмехался, а среди переговаривающихся окружающих находились даже те, кто открыто посмеивался в отдалении. Несколько человек по очереди произнесли напоследок универсально-трогательные речи, затем все стали потихоньку собираться группами, не спеша ретироваться. Мероприятие все более проникалось атмосферой местечкового светского раута, будто в городке, справедливости ради, не самом мелком, случалось так мало событий, что чьи-то проводы воспринимались как культурный повод развлечься свежими сплетнями и покрасоваться новыми нарядами. Или я был предвзят и слишком нелюдим, а все присутствующие просто знали друг друга и пользовались случаем пообщаться, ибо в пылу рутины виделись непозволительно редко. — Вот этого тощего видишь, в куртке хаки? — веселил меня Черри рассказами о знакомых детства. — Я ему свой первый партак набил, мне лет двенадцать было. А им по восемнадцать. Я хорошо рисовал в детстве, так что они меня поначалу запрягали делать им эскизы, а потом дали машинку. И брали с собой подрифтить в качестве бартера. А вон тот, в синем костюме, однажды доску в классе своим говном измазал… А та, симпатичная с гладкими волосами, моя одноклассница, неплохая, но выскочка. Вся такая духовная, дышит маткой… Вышла замуж за… О… Вот него. Это Чина-мудачина, мой враг номер один. Названный громким — я усмехнулся каламбуру — чином человек неподалеку от нас выглядел таким безобидным, что мне захотелось потрепать его по щеке. Он улыбался собеседникам с выражением столь панибратски-радушным, словно всех окружающих априори считал друзьями. Среднего роста, если не ниже, добротной комплекции мужчина в самом расцвете сил… Иными словами, известный персонаж с пропеллером из советского мультфильма, если бы тот родился на юге, перегнал все варенье на чачу и торговал ею где-нибудь на черноморском побережье. Ничто не говорило в нем об опасности, даже короткая темная борода. И тем более — чуть вздернутый нос картошкой, большие черные глаза, густые зачесанные набок волосы… Сложно было не приметить некоторое сходство. Мне снова пришлось сдерживать смех, на этот раз ценой гораздо больших усилий: я физически тужился, чтобы тихо не расхохотаться, даже прикрыл рот рукой и зажмурился, надеясь, что остальные примут такую реакцию за горестный траур. — Ну? Что? — Черри ткнул меня локтем. — Я тоже хочу… — Прости, — я приблизился к его уху, придерживая его за плечи. — Но… Если бы я трахнул Карлсона… И у нас родился бы сын… Он бы… Вот он… Я не смог закончить, так как он беззвучно затрясся и уткнулся лицом мне в плечо. Я состроил скорбную мину и стал хлопать его по спине, рассчитывая, что со стороны все выглядит как вполне уместная печаль любящего брата по усопшему. Вдруг тот все осознал и винится, что не успел попрощаться, и потому не может сдержать рыданий? Тактично отворачивающиеся мужчины и сочувствие в женских взглядах свидетельствовало, что палку мы пока не перегнули. — Вроде никого не напугал, — он смог успокоиться, только когда мы отошли в сторону и повернулись ко всем спиной. — Все в рамках логики события. — Ты молодец, — похвалил я его за выдержку, давая время продышаться и вытереть глаза. — Стоик. — Ну, внешне откровенного неуважения я не проявил, верно? — Как и уважения. Четверть часа спустя одни стали расходиться, другие ожидали своей очереди пообщаться с родителями виновника собрания, третьи никуда не спешили, намереваясь присоединиться к поминкам. — Надо отвезти Санту домой, — он стал высматривать подругу в толпе. — Я не хотел, чтоб она приходила, но она себе на уме, взяла такси. — Но вот ведь незадача, — я подумал, что упускаю замечательную возможность еще раз подбросить ему идею сменить купе на что-то попросторнее. — Да, — он пожевал губу. — Ты хочешь померзнуть на кладбище или провести время в компании роскошной женщины? Бесплатно, за счет заведения. Не дожидаясь ответа, он вручил мне ключи. Мы условились, что за время моего отсутствия он переговорит с родственниками и попытается отмазаться от продолжения банкета в их квартире, пригубив рюмку здесь же. Стоило двинуться к выходу, как я вдруг заметил прямо по курсу его благодушного недруга — тот стоял в нескольких метрах от нас и вертел головой, будто кого-то высматривал. Злодейская усмешка, расползающаяся по губам от уголка рта Черри сигнализировала, что он что-то задумал, и как только оказался в поле зрения того… — Камиль Муратович! — он приветственно вскинул руку в жесте, запрещенном во всей просвещенной Европе, затем галантно приподнял шляпу. — Мое почтение. Круглое лицо того воссияло секундной радостью, такой искренней и бесхитростной, что стал напрашиваться вывод — вероятно, вражда могла иметь характер односторонний, и Черри невзлюбил его за какие-то конкретные выходки. — Рокки-и-и! — Чина… то есть Камиль подошел и с замахом поймал его руку для пожатия, затем притянул и крепко обнял, похлопав по спине. — Мои соболезнования. — Уместнее поздравления, — пробормотал Черри, понизив голос. — Как ты, мой дорогой, как жизнь? Как мать? — Здравствует, — он вымученно улыбнулся и покосился на меня насмешливо. Меня почему-то напрягало, что этот парень продолжал держать его за руку и обнимать за талию. — Славно, славно. Как работа?.. Ой! — он проследил за поворотом головы Черри, обернулся ко мне и протянул руку. — Камиль. Чингисов. Для друзей Чина. — Для друзей Мага, — я не мог объяснить, почему представился именно этим прозвищем и пожал его ладонь ощутимо сильнее привычного. — Шиндаулов. Или мог. Уже через пару секунд, когда он смерил взглядом сначала меня, затем Черри, а после деликатно убрал пятерню с его поясницы. — Мой… близкий друг, — представил меня любовник, подергав бровями. — Стабильность, — тот хлопнул его по плечу. — Уважаю! — Чина — крестный Исайи и друг семьи, — обратился он уже ко мне. Мне оставалось только, скрывая недоумение, догнать Санту и надеяться, что заявленная им вражда не перерастет в актуальный конфликт с рукоприкладством и совместной примирительной попойкой впоследствии. — Их безопасно оставлять наедине? — спросил я ее, джентльменски открыв дверь машины. — Сложный вопрос, — она тихо засмеялась. — Смотря что ты считаешь опасностью. — Непоправимый ущерб здоровью, для начала, — я мельком оглядел ее, выискивая повод для тактического комплимента, так как все еще чувствовал себя виноватым за допущение, что подруга детства моего Черри старше его на целое поколение. — У тебя очень красивый маникюр. — Угадай, кто сделал, — она польщенно поднесла руку к рулю, демонстрируя сложный выпуклый узор. — Не могу знать, — я округлил глаза на миг. — Я здесь знаком только с Сильвестром. — И Себастианом. — Серьезно? — А зачем мне платить по восемьдесят евро за дизайн, когда у меня такой креативный ребенок? Обои разрисовал, собаку покрасил, книги все искалякал, стену на даче испортил. Так что пусть теперь на матери отрывается. — А он разве здесь живет? — Приезжает раз в три недели, когда любимой маме нужны новые ногти. Отличный способ видеть взрослого сына чаще, делюсь лайфхаком бесплатно. А так ему не до родителей, у него своих приключений на задницу хватает. Хорошо, что он у меня умный, в мамулю, а не в папашку своего придурочного. — За что ты его так? — я невольно засмеялся, но затих, когда она посмотрела на меня исподлобья, часто заморгав. — Все, я понял! Кто в паре друзей главная дива, а кто жалкий задротик… — Ну наконец-то он нашел себе кого-то посообразительней, — лениво зааплодировала она с показательным облегчением. Мы доехали за каких-то десять минут, но еще полчаса просидели в машине, просто разговаривая обо всем подряд. Несмотря на колкости и сарказм, с ней оказалось неожиданно комфортно и легко: я впервые в жизни встретил женщину, с которой чувствовал себя настолько свободно, что мог вообще не фильтровать базар. — А он у тебя правда записан как «Опоссум»? — я кивнул на ее телефон, на что она повернула ко мне экран с номером Черри и фотографией орущего животного. — Но почему? — У него была привычка ссать по углам, когда мы гуляли, не мыть после этого руки и потом трогать меня. — А ты у него кто? — Ты не лазал к нему в телефон? — Нет… — Даже не знаю, я впечатлена или разочарована, — она аж присвистнула. — Скорее, второе. Сейчас я у него «Санта Золотая ручка», а до этого была «Пута мадре». — А я «Антигейша», — я припомнил его пение на кухне с «микрофоном» у рта. — А «Золотая ручка» как-то связана с тем, что у тебя интонации как на Привозе? — У меня папа оттуда, а мама местная. Я поглядел на ее профиль и похвалил себя за прозорливость. Все-таки четыре десятка лет дружбы с Глебом не прошли даром… Хотя где-нибудь на Сицилийском побережье она бы смотрелась даже более уместно. В голове сам собой возник ряд мемов с воплями «Синьора, но-о-о!». — Ваш сын очень похож на тебя, — я припомнил его лицо и констатировал, что от мамы он унаследовал форму головы, скулы, породистый нос, соболиные брови и лисьи глаза, тогда как от папы разве что рост, сложение и не самые густые волосы. — На него меньше, хотя улыбка отцовская. — Да, он поудачнее получился. — Они на его прошлый день рождения зашли ко мне в бар, мы с Сильвестром тогда не были так близко знакомы, и я решил, что это его новый хахаль. А потом он на весь зал такой… Ну па-а-апа! Мне так стыдно было. — Не бойся, его всегда тянуло к мужикам постарше, — смеялась она очень заразительно. — Мне бояться дедушек? — Он уже сам скоро дедушка… — Мумий? Я еще подумал тогда… Ты же знаешь Криса и Августа? — Еще бы. — Я подумал, у него типаж, и он специально выбирает мужчин с такими… Ветхозаветными чертами. Со всех можно иконы писать. — Ой, не выдумывай, Себастиан у нас на лицо самый классический Изя из анекдотов, хотя по факту гой, — она закатила глаза и манерно махнула на меня когтистой рукой. — Зацени иронию, папа у ребенка галахический, мама по папе, то есть сам он три четверти, вид и сложение как у доходяги с Бобруйской синагоги, а обрезать пришлось у реформистов. По Галахе его даже не похоронят на кладбище, если он прольет свою семидесятипроцентную кровь за землю обетованную. Закопают снаружи за оградкой. Это ему папашка так орал в аэропорту год назад. Он тебе рассказывал? — Упоминал вроде. — Вот поэтому, Майк, твой мужик в моих глазах больше мужчина, чем все эти тестостероновые питекантропы, — она повернулась ко мне с неожиданно серьезным видом. — Я просила этого Колобчину отговорить, деда Карла просила, кого только не просила, но они разводили руками, отстань, курица-наседка, пусть мужает и идет своим путем. Не пусть! Я жизнь положила, чтобы они выросли полноценными людьми! Так что нехер тут!.. — А как ты решила назвать сына Себастиан? — я поспешил отвлечь ее от праведного материнского гнева, на одном усилии воли не заржав фальцетом над «Колобчиной». — Он все время твердил, что это его любимое имя. Я думала, он навсегда укатил из нашей сонной лощины в светлое будущее и блистает на балах, просто хотела сохранить какую-то ниточку. Кто ж знал?! — она схватилась за грудь возмущенно. — И тебе не мешало, что это имя христианского мученика? — Моей маме-католичке тоже не помешало. Я же говорю, он у меня только по отцу кошерная корзиночка. — Я запутался, по чьему отцу? — По своему, — Санта заговорила медленнее, глядя на меня как на тупого. — Твой бойфренд не говорил, почему мать назвала его Сильвестром? — Потому что он родился в день святого Сильвестра?.. — предположил я опасливо, отодвинувшись от нее. — Во-первых, за день до. Во-вторых, нет. В честь бабки Сильвии и прабабки Эстер. Всю женскую линию почтила. Ты знаком с его мамулей? Нет? — она усмехнулась с оценивающим сочувствием. — Ну тогда удачи. Буду ждать новых анекдотов про тещу. А так да, он в юности себе на полях в тетрадке рисовал узоры из солнечных крестов, звал одноклассников унтерменшами, цитировал Геббельса и кидал зиги вместо «Здрасьте». И за это иногда получал пизды. В том числе от меня. Я его пилила-пилила… Что он человек-противоречие. Но, как ты видел, не допилила. — Погоди, — я начал неудержимо хихикать, борясь с хулиганским желанием немедленно записать Глебу голосовое, если, конечно, Черри ему уже сам не похвастался. — Я все еще перевариваю, что мой ультраправый лабус-нацик-беложопая чернильница — кошерная корзиночка… Теперь у нас с Глебушком точно будет форсам. — А, ты тоже из этих свингеров-любителей групповушек? — Нет, это мой друг-рептилоид, они с Че… С Сильвестром сначала друг на друга шипели и ядом плевались, а теперь спелись и в десна милуются. — Типичный случай. — А я чувствую себя как в масонской ложе. Секундочку, а что значит «тоже»?.. Кто там у него свингер, ты говоришь? — Извини, про кого ты там спрашивал? Криса и Августа? — прищурилась она с холодной усмешкой. — Поинтересуйся на досуге, с кем нашему Себочке делить наследство. Как будто им своего мало. Я с его головы не слезу, пока он завещание на сына не напишет… С Исайей?.. Нет, он тоже ее сын. Смелые предположения о том, что мой любвеобильный избранник наплодил еще потомства где-то на просторах невеликой родины, пугали и восхищали одновременно, однако о таковых он до сих пор ни разу не обмолвился. На обратном пути я об этом не думал, так как был слишком занят самовнушением, что ни в коем случае не должен случайно назвать Камиля «Колобчиной» в его присутствии и тем более в лицо. Да и вообще лучше постараться не улыбаться ему лишний раз при встрече, вспоминая об этом сказочном наименовании, чтобы Черри, не дай бог, не пришел к выводу, что он мне приглянулся и я напрашиваюсь на тройничок именно с ним. Я не удивился, застав их все там же, на импровизированной стоянке, в компании друг друга, и понадеялся, что за минувший час Черри уже успел договориться с родней. Рядом с Камилем он и вправду напоминал помесь толкинского эльфа и истинного арийца, несмотря на ореховые глаза и кучерявую голову с неизменным андеркатом: стройный, легкий, элегантный, с идеальной осанкой. И на контрасте — Чина, обитатель копий Мории, у которого так и тянуло заказать инкрустированный самоцветами топор. Пониже, крепкий, коренастый и моложавый, вероятно, из-за по-детски округлых щек. Хотя… нет. Ему самое место в отечественной южной версии Хоббитона, с чачей, чурчхелой и добротными хинкали. — О, твой секьюрити прибыл! — он заметил меня первым и помахал, подзывая, снова зачем-то пожал мою руку и коротко приобнял. — А я было смотрю и думаю, ого, личный ассистент? Ты что, теперь крутой бизнесмен? Еще пару салонов открыл? Не справляешься, нужен помощник? — Очень нужен, — процедил Черри ехидно. — Он помогает мне не умереть от недоеба, а то я сам перестал справляться. Судя по усмешке Камиля, он давно был в курсе его предпочтений и, если продолжал так тепло общаться, к откровенным гомофобам себя не причислял. — Ты не обижайся, Маг, — обратился он ко мне доверительно. — Я ж не со зла. Я просто вижу, ты у него все время за правым плечом стоишь и молчишь. Руки на ширинке, ноги на ширине плеч, только рации и черных очков не хватает. А потом он тебе ключи дает, иди женщину домой отвези… Ну чисто секьюрити. Служил? — Только с Афгана, — я произнес это со спокойным лицом, покосившись на Черри, чтобы проверить, удалась ли шутка, но тот сохранял такое же невозмутимое выражение, отчего сдерживаться стало еще тяжелее. — А, ну да, наши же тоже контингент недавно вывели, — задумался Камиль, то ли подыгрывая, то ли не ставя под сомнение мой сарказм. — А вообще мы как раз тебя ждали! Пойдемте, покажу кое-что. Он пригласил нас к стоящему поодаль белому трехдверному кабриолету с недовольной «мордой» и хромированным лого в виде бегущей лошади, скромно сверкающим справа на черной решетке радиатора. Крышу в дождливые плюс четыре он благоразумно поднял. — Не самый новый, двадцатого года, но пробег всего тысяч пятнадцать был, — довольство его освещало сумрачный день, как рождественская гирлянда. — Купил? — пренебрежительно фыркнул Черри, но по его лицу я считал, что автомобиль ему явно по душе. — В лизинг, но, считай, даром, — улыбнулся тот ласково, любовно разглядывая своего нового «коня». — Запрыгивай, покатаемся! Черри замялся, оглянувшись на меня с вопросительной надеждой в малозаметном движении бровей, словно за разрешением. Я уже собирался кивнуть, не до конца понимая, с чего должен благословлять его на такое тривиальное действие, как тест-драйв, если, конечно, он не собирался разгоняться до максимума… Но Камиль заметил его нерешительность и предвосхитил: — Да ладно, мужики, там же четыре места, не то что в твоей «AMG-шке». Маг, садись за мной, у меня ноги короткие, оба влезем. Я аккуратно забрался на задний ряд, сумев довольно удобно расположиться в ограниченном пространстве и параллельно ведя внутренний диалог с самим собой, с чего вдруг испытываю настолько острое желание выделываться. Не потому ли, что от моих глаз не ускользнуло, как после безобидного «оба влезем» один хитро подмигнул, второй показал средний палец. В действительности выделывалась как раз эта парочка любителей экстравагантных родстеров, вербально нализывая друг другу четырех- и, соответственно, пятилитровые восьмицилиндровые движки, как усердный кот свои прелести. Камиль из вежливости пару раз пытался втянуть меня в разговор, но тут же скатывался обратно в напыщенные рассуждения про разгон, плавность хода и авторский тюнинг, я же опять молчаливо припоминал жемчужины сетевого юмора в жанре «тунинг». — Маг, а чем ты занимаешься? — обернулся он назад, устроив руку на подголовнике Черри. — По жизни, ну и для души? — У него бар, — тот не дал мне вставить ироничное «таксую». В подтверждение кивнув, я прикусил язык, чтобы импульсивно не уточнить «Биполярно-аффективное расстройство» в качестве не самой этичной остроты. Подача информации от Черри не удивила: судя по физиономиям, повстречавшимся мне на кладбище, владельца точки с лицензией на алкоголь здесь уважали куда глубже, чем широко известного в самых узких кругах художника. В присутствии Камиля он говорил очень мало, как и в родном городе вообще, в основном ограничиваясь односложными фразами. Не то скупился, не желая растрачивать энергию на местный контингент, не то опасался обнажить уязвимости и следил за качеством выдаваемой информации, не то, как и я, боролся с внутренним беспардонным юмористом. А может, просто был не в настроении после утренних мероприятий — по моим наблюдениям, он болтал без умолку только в комфортной обстановке и безопасности. — Маг, а какие движки ты?.. — начал было Камиль, но Черри резко перебил его: — Тихо, это вольвоеб! Он тебе сейчас лекцию толкнет на час, почему разваливающаяся «S60» четвертого года лучше, чем «Астон Мартин»… — У них просто после две тысячи четвертого коробки поменяли, они… — я постарался подыграть ему. — Да-да, мы согласны!.. — он помахал на меня рукой на манер монаршей особы, но через зеркало заднего вида я приметил радостные хулиганские огоньки в его глазах. — Кресла как массажные, бронебойный кузов… — После «Хамви» начинаешь ценить комфорт, — я постарался натурально изобразить ностальгию с тяжелым вздохом. Секундный взгляд на спидометр вскоре заставил меня пожалеть о пренебрежении ремнем безопасности. Мы выехали на пустынную трассу, очевидно, ведомые простодушной верой, что ни один коварный гаец не притаился в кустах в ожидании наживы. Пока Черри строил из себя вольнодумца и бунтаря, несущегося по анархистскому немецкому автобану, я рассматривал профиль Камиля, чтобы меньше переживать о сохранности собственной жизни. Спускался по быстрым штрихам острых прядок, спадающих на лоб из уложенной чем-то блестящим фризуры — в них сконцентрировалась вся невеликая резкость фактуры его облика. Ниже черты становились вся мягче и пластичнее, будто были выведены профессиональным гонщиком, гладко вписывающимся в самые опасные повороты. Небольшой рот, губы с неочевидным контуром, выдающийся плотный нос, плавные дуги густых бровей, темные глаза, крупные даже на округлом лице. Насыщенно-карие с красноватым подтоном радужки… Они придавали взгляду какую-то детскую непосредственную любознательность. Объективно красивые глаза… Или знакомые? Похожие на мои собственные. Интересно, я выглядел так же, когда залипал на Черри с печальной, едва переносимой нежностью?.. Нет, Алекс говорил, я смотрю угрожающе. Что-то не складывалось в истории об их давней вражде, то ли с одной, то ли с другой стороны. Прежде я не замечал, чтобы мой обаятельный партнер так на кого-то ощетинивался всем переменившимся в момент языком тела. Тем более на того, кто смотрел на него мельком с такой… — А чего мы без музыки? — спохватился Камиль, нащупал в кармане телефон и подключился к аудиосистеме. — Ну что, поем? Лиричную рок-балладу, первую в его плейлисте, я точно слышал среди подборок Эмилии, но затруднялся определить, кто ее исполнял — какой-нибудь Брайан Адамс, «Aerosmith» или, может, «Bon Jovi». А вот такого гармоничного сочетания тембров — ни разу. Один открытый, звонкий, знакомый и любимый, второй приглушенный, в разы нежнее, хотя куда уже нежнее?.. В едином высоком диапазоне, давно притершиеся, спетые, привычные друг к другу. Выходит, пресловутое «Поем!» — это не манера Черри, но их интимный инсайд?.. Мелодия известного хита давно поселилась в сознании, потому я имел возможность вслушаться в текст, продублированный четкой дикцией Черри. Строки «It's been raining since you left me, Now I'm drowning in the flood» на секунду перенесли меня на день назад, в густой до осязаемости дождливый сумрак на подъезде к городу. «И я буду любить тебя, малыш, всегда, — трехголосьем утверждалось в припеве. — Я буду с тобой навеки и еще день, пока звезды не погаснут, небеса не разверзнутся и слова не перестанут рифмоваться. И знаю, что, умирая, буду думать о тебе, и буду любить тебя. Всегда…» Вероятно, Камиль так проникся романтической атмосферой предзакатного часа с проглядывающим на минуты сквозь плотные слои облаков низким солнцем, что совершенно позабыл о моем существовании: вроде бы невинно поначалу погладил Черри по предплечью, затем жестом возмутительно привычным устроил ладонь на его бедре, будто там для нее предназначалось законное место. Я молча понаблюдал за ним с напряженным интересом, затем аккуратно, без лишних предисловий положил руку ему на плечо. — Ой! — он опомнился, резко обернувшись. — Прости, брат. Бес попутал… «Выходит, он нас обоих попутал», — хмыкнул я про себя, по-прежнему стараясь игнорировать спидометр и кураж за широкой ухмылкой любовника. Смутили меня отнюдь не его забавные претензии весьма специфического характера на мою территорию, но то, как в ответ на фривольный жест посмотрел на него сам Черри. После всего, что мы пережили вместе за последние… Полгода? Год? Больше? Он никогда не смотрел на меня с такой потаенной, неутолимой тоской. Обвиняющей, душащей, мучительной, с нотами злости, жгучей обиды и капитуляции в виде признания… «Я тоже скучал». Как по утраченному навсегда раю. Даже если выдала его миллисекунда слабости. Когда спустя некоторое время Камиль снова забылся — или специально проверял границы — и в лицо назвал Черри «малыш», я не выдержал и расхохотался на весь салон, после в ответ на его вопросительно-извиняющийся взгляд хлопнул его по плечу и подсел ближе: — Молись и кайся. — Что ты такой жесткий, брат?.. — Знаешь анекдот? — злое чувство юмора все-таки взяло верх над воспитанием. — Как ребенок напугал бабушку? Ходил и повторял… «Молись и кайся». Судя по сдавленному фырканью за рулем, Черри знал. — Он просто просил включить мультик, — вполголоса ласково пояснил я ему на ухо. Доходило до него долго, но вскоре я почувствовал себя как в настоящем стойле с конями. — Малыш, а как же я?! — возводил он руки к нашей Эсмеральде сквозь слезы и ржание. — Ведь я же лучше собаки… Ой, прости, Мага, дорогой… — Кремовый пирог с восьмью свечками, — напомнил Черри в своем стиле, подергав бровью. — Если вы понимаете, о чем я… — Не в кремпае счастье, — возразил он отчаянно. — С ума сошел?.. — На шею не дави… — Рано спать, сперва мы позабавимся… — Пошалим! Запоздало я понял, что невольно отворил ящик Пандоры. В остальном же не понимал ровным счетом ничего. На деле оказывалось, что моя удручающая и изматывающая ревность к распрекрасному Крису или раскрасавцу Августу, все терзающие метания в духе «Ах, я не подхожу под высокие стандарты моего привередливого, переборчивого бойфренда» разбивались, как хрупкая лодочка о безжалостные скалы, тогда как настоящим конкурентом был… Вот этот «дядя Гриша с колхоза». Пухлощекий Карлсон с располагающей улыбкой. Не Крис с его идеальным, до преступного эстетичным лицом, юную версию которого я, положа руку на сердце, сам при случае отлюбил бы во всех позициях. Не Август, буквально похожий на каноническую византийскую икону. Не юный имбецил с идеальным телом из качалки… Дело далеко не во внешности, да, знойная Черешенка? Ревность к Крису, Августу, Эмилии и всем прочим — такая нелепая мелочь, когда вот он — финальный босс, центральный монумент в городе прошлого моей печальной музы. Ломающий мою картину мира, отнимая последний весомый аргумент, почему я десяток лет провел без отношений. Увы, не потому, что леди предпочитают блондинов. С другой стороны, может, в былые годы за этим оплотом благополучного добродушия скрывался горячий, как его охарактеризовала Санта, тестостероновый бравый молодец, покоривший моего впечатлительного любовника мастерством горизонтального характера… Я продолжал молча роптать, пока мы не вернулись к опустевшей к вечеру стоянке подле кладбища, мгновенно отрезвившей меня напоминаем о цели визита в это мрачное место. Если между ними что-то и искрилось до сих пор, я не мог обвинять Черри, что за двадцать четыре года с наступления совершеннолетия он имел неосторожность влюбляться и по кому-то скучать. Даже если на самого актуального из соперников я смотрел сверху вниз, в любом из смыслов. Только удрученно потупившись у дверей своего Мерса, он нехотя признался, что все-таки вынужден отбыть на поминки, но прежде отвезет меня обратно в отель. — А чего вы в отеле? — изумился Камиль. — У меня ж Ритка с дитями уехала на лыжах кататься, дом пустой, остались бы у нас. — Нам так спокойнее, — безапелляционно пояснил Черри. — Ну давай я хоть побуду бебиситтером, пока ты там квасишь с пращуром? — указал он рукой в мою сторону. — Покормлю Магу, развлеку, чего в номере скучать? — Я могу вернуться поздно, — тот выдохнул сквозь зубы и потер пальцами виски. — Отец сказал, что хочет серьезно поговорить со мной наедине, а это значит ждать, пока все не свалят… И мне придется с ними пить, поэтому кто-то должен будет забрать меня. — Что значит — придется? — я подступил ближе и взял его за локти. — Так принято. — Ты сам себе хозяин. — Я не хочу скандалов на поминках… — Скажи, что закодировался, — подсказал Камиль. — Они такое уважают. По несчастному выражению на любимом лице я считывал, с какими дополнительными рисками столкнет его вечер в подобной компании. — Черри, ничего не бойся, — я сжал пальцы сильнее, прося сконцентрироваться на моих словах. — Я понимаю. Но все будет хорошо. Даже если что-то пойдет не так. Я тебя поймаю. А если не смогу удержать, то подберу с пола, хорошо? Ничего не ответив, он ткнулся лбом мне в плечо, прося обнять. Камиль за его спиной показал большой палец и беззвучно похлопал, кивая с впечатленным выражением. Я согласился поехать к нему сугубо из понимания, что в противном случае до ночи буду расхаживать по номеру, как нервный зверь в клетке, не имея возможности выплеснуть тревогу в творчество. Планшет в таких случаях оказывался бессилен. Подвез Черри к грязно-серой, ничем не примечательной трехэтажной сталинке, условился ждать звонка, удивился его смелости… Или усталому равнодушию, ответив на долгий, отчаянно-нежный поцелуй, затем проследовал за белым «Мустангом» за город, но в противоположном направлении. Лес Камиля был свежим и пышным, насыщенно пах хвоей, мягким мхом и влажными кустами брусники. Возможно, так мне показалось из-за первого взгляда на его дом из крупного пестрого камня с декоративными вставками темного дерева — большой, с классической покатой крышей, ухоженной территорией перед фасадом, он уединенно располагался в окружении сосен, метрах в пятистах от ближайших соседей, рождественски-открыточный и уютный даже в ноябрьских ранних сумерках. Он заехал в гараж и пригласил меня припарковаться под навесом, затем с извиняющимся видом провел в холл через внутреннюю дверь, чтобы не выходить под заново хлынувший ливень. — Маг, а ты откуда? — поинтересовался он ненавязчиво после того, как забрал мою куртку, усадил на широкий кожаный диван в гостиной и принялся разжигать камин. — С Дикого Востока, — я улыбнулся беззлобно, отмечая внутри, что даже странная конкуренция за мысли и сердце Черри не вызывает во мне антипатии к этому человеку. — Ты ж понял, — пожурил он меня. — Из мамы. — Ну серьезно? У меня вот мама кыргызка, отец казах. А у тебя? — Весь Союз понемногу. — Скрытный тип, — он убрал с широкого журнального столика пустые бокалы, намереваясь водрузить туда что-то посерьезнее. — Голодный? — Не особо, спасибо. — Голо-о-одный, — он протянул радушно. — Тюрки есть? — А если найду? — я прошел за ним на кухню, чтобы помочь по необходимости. — Нет, нету. — А чего фамилия тюркская? — он дружески подмигнул. — Это же от «шындауыл», верно? Казахский барабан боевой? Ты поэтому все время такой, как на ринге в перчатках? — Деда в конце войны усыновила казахская семья, — мне не хотелось вдаваться в подробности печальных историй поверх и без того унылого происходящего, но отчего-то показалось, что подобный факт переведет меня в его восприятии из разряда досадных препятствий на пути к личному счастью в ряды земляков. — Дали свою фамилию. — В эвакуации?.. — Нет. Нашли в сугробе на станции рядом с могилой матери, ему года три было. Предысторию сам достроишь? Он отложил в сторону блюдо, которое достал из холодильника, подошел ко мне и похлопал по плечу с долгим, невеселым взглядом, затем вздохнул: — Значит, с днем защитника тебя не поздравляем, — он помял мою трапецию в знак сочувствия, я же отвел взгляд, не зная, как на такое отвечать. — Э-эй, брат, не грусти. Мы друг друга в обиду не дадим, да? Едва ли не пинками вернув меня обратно на диван, он совершил добрых полтора десятка забегов до кухни и обратно и выложил на журнальный стол столько закусок, словно мы собирались встречать гостей на еще одни поминки. В довесок сообщил, что курьер с люля и ребрами уже на подходе, и если я его не уважу, то увезу все мясо с собой, потому что у титульной нации «столы поскромнее и у тебя дома будет голодный злой мужик». Убеждая себя не забиваться от смущения в угол меж подушек, я сохранял нарочитое спокойствие и разглядывал интерьер гостиной, отделанной рыжеватыми резными панелями. Пол был уложен орнаментом из крупной бело-зеленой плитки и укрыт по центру ковром со сдержанным и в то же время аляповатым мелким узором; светлый массив мебели хорошо сочетался как с кремовой кожей кресел и дивана, так и с декоративным камнем камина под малахит. Всю стену позади него занимали всевозможные малоформатные сувенирные пейзажи, как в мини-галерее с коллекцией воспоминаний о путешествиях. На полке над ним — ряд фотографий в рамках, на некоторых сам хозяин жилища в белой капитанской фуражке… В памяти всплыл комментарий Черри о парне, который трепал его в детстве, как… Он вроде бы сказал, бульдог тряпичную куклу? И после они трогали друг друга за причинные места на выпускном. Капитан морских судов, он сказал. И тудов. В прошлом — первая любовь? Всегда самая трепетная. Теперь — старинный воздыхатель? Друг с долгоиграющими привилегиями? Окказиональный партнер? — Супруги нет дома, мы никому не помешаем, — заверил он меня, включив на широкой плазме какой-то безымянный музыкальный канал. — Я их отослал в Зас-Фе на неделю, на сноубордах гонять, чтоб не сталкивать с другом «в трауре». Я думал, он у меня остановится, как обычно. Может, к нам перебирайтесь? Что там у вас в отеле? Бассейн хоть есть? А тут природа, развлекалки всякие, места много. — Спасибо за приглашение, но ситуация не располагает, сам видишь. — Так наоборот, отвлечься? Ну или так, в гости? Мы как раз завтра собираемся на гриль. — Давай к нему с этими вопросами, — я не стал сразу отказываться, дабы не обидеть, хотя надеялся, что пятничным утром мы будем в пути домой. Наедине с ним в меня постепенно проникало ощущение, что я очутился в гостях у старших родственников, главная цель которых — нафаршировать гостя до отвала и задарить ненужным барахлом. Помня опасения Черри перед визитом к родителям, что нельзя ничего хвалить, чтоб не выдали с собой, я крайне осторожно выбирал комплименты: оценил его ухоженную прическу, атмосферу теплого праздника в доме, каминную кладку — словом, то, что нельзя было унести. Камиль обращался со мной так, будто автоматически включил в круг семьи, и оставалось гадать — из-за происхождения или оттого, что меня связывали чувства с его явно-не-просто-приятелем Черри, не считая кумовства и несмотря на их странные дружеско-вражеские отношения. — А как у вас с обычаями, запретами? — спросил он, подхватив бутылку вина. — Мы сами светские, жена только католичка, иногда ходит в церковь по воскресеньям и зайцев с яйцами на Пасху детям дарит. — Спасибо, но мне еще за руль, — я выставил ладони в извиняющемся жесте. — Да бокал же можно? — Присутствовал при аварии с погибшими, не совмещаю вождение и алкоголь, — вдаваться в подробности я не собирался, хотя порадовался, что случай этот превратился из страха в одно из не тревожащих настоящее неприятных воспоминаний после разговора с Черри на повышенных тонах. — Но я не против, если ты откроешь. — Понимаю, — кивнул он с сочувствием, пару секунд со странной печалью смотрел на этикетку бутылки, вздохнул и вернул за небольшую стойку, в барный уголок слева от камина. — У нас в семье с этим спокойно, — я все же ответил на его вопрос. — Отец ученый, мама юрист. Я сам вообще в ночном заведении… все время. Припомнив формулировку любовника «У него бар», я не стал произносить «работаю», не желая колебать свой иллюзорный статус «равного» в кругу тех, кого не считал близкими. — Рокки наш говорит, ты вообще не пьешь, — с уважением оглядел он меня, с комфортом устроившись рядом на диване. — Я думал, ты… — Он тоже думал. Нет, я не религиозный. Было бы странно, согласись, верить в правила, которые не собираешься соблюдать? — я полагал, он считал намек, взяв во внимание характер наших отношений с Черри. — Я и подумал, как так? — усмехнулся он. — Что за магия приворотная у этого черта, что он тебя захомутал? Хотя… После того лохматого, с торговым центром, я уже ничему не удивлюсь. — Криса? — разведчик внутри меня оживился, учуяв новый источник полезной информации. — Вы были знакомы? — А кто ему «AMG-шку» пригнал, ты думаешь? — похвалился он не без гордости. — Говорит, давай Сильвестра удивим! Я говорю, да не любит он немцев! Он у нас итальяшек обожает. Купи ему «Мазерати» за эти же деньги, он тебя расцелует. А этот мне — нет, любит. Он, понимаешь ли, за сборную Германии всегда болеет, а у них спонсор «Мерседес». Я ему — ага, и за «Баварию», давай тогда лучше бумер, он — нет, «Мерседес» — это сила, а бумер — пацанские понты… Ну так он любит понты, говорю, он же «Рокки», рок-звезда, понимаешь? А он — ну давай тогда вот это… Недоразумение. И что? И ничего. Сам видел. Теперь, чтоб женщину домой отвезти, надо друга на кладбище бросать. — Ты считаешь, он хочет «БМВ»? — я начинал допрос издалека, рассчитывая, что вдохновляющая тема рассеет его внимание. — Он разрывается. Не может решить. Это самая большая драма его жизни, не считая, ну… Он хочет бумер, но не может купить бумер, потому что это мейнстрим, а он не такой как все. Но бумер манит, понимаешь? — поделился он с трагическим конфликтом во взгляде. — И подходит по манере вождения. — По манере ему подходит «Астон Мартин», какая-нибудь «Вальгалла», но у нас таких дорог нет. — Я думал, он хотел «Ягуар». — Хотел. Но если будешь дарить ему коня… Ну или кота, то послушай старого Камиля, не будь как лохматый. — Договорились, — рассказывать ему, что даже не собирался, да и не смог бы при всем желании, я не стал, полагая, что вряд ли в ближайшем будущем в мои кулуары случайно заглянет какой-нибудь чокнутый и настолько щедрый заказчик. — Вы ладили с Крисом? Вот он, шанс расспросить кого-то о том, о чем спрашивать у своего партнера я опасался по этическим причинам. Тем более, заинтересованное лицо с мотивом обсуждать общий «интерес» и, кажется, тяготеющее к формату «oversharing». — Конечно, мировой мужик был! — воскликнул он без капли ревности или неприязни. — Только как нажрется, брал гитару и начинал завывать... Вроде красиво, громко, но ни хрена не понятно, как с набитым ртом. — Это он вас познакомил? — Да, на дне рождении у их… Крисят. Только не говори ему, что я так сказал, ладно? Когда его ляльки родились, сразу две, он к нам не приехал в декабре батю поздравить, с их мамой был, а так раньше всегда приезжал, и я его с днюхой заодно поздравлял. Ну мы с детьми и поехали сами их поздравлять. Мой сын кореш его младшего, а доча хотела пупсов посмотреть. Шариков с гелием накупили, затолкали в машину, я еду, ни хрена не видно, но дети счастливы… Не укладывалось в голове, как и зачем Черри был с мамой «Крисят», если Вика, по его же словам, не пускала его в дом, не могла терпеть и изощрялась в клеймении шлюханом… Или речь про Криса? Слегка запутавшись, я отложил анализ и сконцентрировался на задаче собрать побольше данных из такого богатого источника. — Потом они сюда пару раз приезжали вдвоем, Рокки мне его сдавал на передержку, пока сам у отца гостил. И мы немного квасили. Он приходил потом и вопил — куда без меня?! Они обычно ночевали у нас тут, чтоб меньше с Тео пересекаться. — Тео? — Его сводный брат, которого утром закопали. — А он с родителями жил? — Нет, просто появлялся там по непредсказуемому графику и всегда хотел пообщаться с «мелким», когда тот приезжал, а Рокки не любил его. — Я заметил на кладбище. Было за что? — Это ты у него лучше спроси, — Камиль опустил глаза и неопределенно взмахнул рукой. — Там… сложно. Тяжелая история. Но ты аккуратно спрашивай, не прямо. «У тебя, у тебя, дорогой, только попозже, когда накатишь». — Мы с ним знаешь как оба радуемся, когда смотрим на поколение наших пацанов? — он покачал головой с нежностью. — Мой Яшка с Исой дружат с пеленок, в один сад ходили, потом в первый класс вместе пошли. Себасу с ними тоже не западло было, хотя вроде старший, но он без гонора, душевный пацан. У них такая банда была закадычная. Три пацана и Ленчик, моя козявка. Спасатели хреновы, понимаешь? Лягушек спасали из смотровой ямы там, за домом. Когда дождь, там внизу вода собирается, и они решили, что лягушки утонут. Ну как решили… Ленка решила и погнала пацанов на спасательную операцию. Она вообще у них зачинщица. Я за ними наблюдал. Со стороны выглядит, что это три черта и за ними хвостиком невинный ангелочек с нимбом и крылышками, но на самом деле это она — главный источник их неприятностей. Генератор идей, как им повредить и себе заодно. Обычно ж девочки — это голос разума, но в их четверке это Себ, старший и, как полагается, самый адекватный. Яша — это совесть, Иса грубая сила, а Ленка — антисовесть, унаследовала мое шило в заднице. Когда только родилась, я думал, буду воспитывать ее традиционно, как принцессу, спокойной, благонравной… Какое там! У нее первое слово было «сама». Все сама. Я смотрел, смотрел… И махнул рукой. Бесполезно! Частью сознания я уплыл в свои мысли, как делал нередко, когда кто-то изливал на меня родительский окситоцин, однако Камиль о своих отпрысках вещал довольно забавно. Я внимательно наблюдал за его мимикой и языком тела, не находя ничего особенно примечательного. Приятный и обаятельный, без какой-либо сверххаризмы, он располагал к себе, но не более. Что именно так цепляло в нем Черри, все еще оставалось загадкой. Не капитанский же чин? — Я ей платье от «Versace» из Италии привожу, а она в нем пиявок в подоле приносит, — он, похоже, счел мою молчаливую улыбку признаком интереса. — Смотри, папа! Вот эта меня укусила! Если нажать ей на пузо, кровью тошнится… Смотри, папа, я поймала ужа! Он какой-то большой и некрасивый, и голова треугольная, но я его в банке закрыла, чтобы он не испугался… Вся в меня, я такой же отбитый был. «Хвастался амурами», упоминал Черри. Судя по всем этим фотографиям на камине в капитанской фуражке, речь шла именно о Камиле. «Дрочил ему за гаражами». История о внутренней гомофобии? Задавленном влечении? — Привез ей как-то джинсы модные, тоже фирма хорошая, дорогая, не помню уже. Так она в них на сосне повисла! Насмотрелась «Мулан», на спор влезла, метра на четыре… Взяла ремень, посередине привязала блин от гантели и к вечеру забралась. Сорвалась, естественно, повисла на сучке, слава богу, как говорится. Висит и ревет… Но родителей звать запрещает. Ой, у меня ж видео есть! — он вытащил телефон и принялся копаться в галерее. — Пацаны пытались придумать, как ее оттуда спустить, сперли стремянку из гаража. Тайком открыли, пытались тихо унести, но мы с Риткой смотрим с окна, что они там опять придумали. Пошли тихонько за ними… Под зорким оком скрытой камеры сквозь ветки и кусты открывался вид на двух опасливо озирающихся подростков. Под руководством вскоре появившегося в кадре третьего — я узнал в нем Себастиана — они настойчиво, но тщетно старались приладить к сосновому стволу широкую лестницу, но никак не могли ее стабилизировать. Звуковым фоном помимо ехидного мужского хихиканья служил взволнованный женский шепот, скорее всего, матери семейства, и я понимал ее опасения — сам бы испугался, увидев ребенка, повисшего на порванной штанине между острых веток на высоте около двух с половиной метров. Взрослый легко спрыгнул бы, но девочка казалась совсем маленькой. Полез в итоге Себастиан, как самый ответственный и легкий, пока подельники его держали стремянку. Аккуратно снял малышку с ветки, подперев плечом с грацией акробата, но оба чуть не свалились от его испуга, когда она на середине лестнице вдруг заорала, тыча пальцем в камеру. Засекла родителей в засаде. Далее следовали трясущиеся кадры с кустами, листьями, корнями деревьев на тропе и оглушительным хохотом Камиля, затем камера сфокусировалась на ее сердитом заплаканном лице. Она взмахнула руками с театральным пафосом, достойным подвыпившего Черри, и воскликнула: «Не могу поверить, что вы видели мой позор!». Лет семь на вид, не более, на лицо вылитый отец — маленькая, пухленькая, черноглазая и очень недовольная. — И представь, она потом обиделась и весь вечер ни с кем, кроме Себа, не разговаривала, — громкий смех на видео дублировался возле моего уха. — Он всегда был ее доверенным лицом. Я ей говорю — вот, доча, будет тебе урок. Влезть на вершину иногда проще, чем спуститься с нее. Слезать либо долго и тяжело, либо легко и быстро, но жопой по веткам… Конечно, она запомнила из этого только слово «жопа», мне жена потом высказала… — Боевая девочка, — я хмыкнул, признав инцидент довольно забавным. — Ты бы видел, как дерется! — с нарочитым испугом поделился он. — Сама ярость! Это тоже от меня. Хотя в ее случае скорее не дерется, а бьет пацанов. Но не может догнать, ножками коротенькими быстро-быстро перебирает, но те рысят быстрее. Начинает реветь, им приходится возвращаться ее успокаивать… А для этого надо дать себя отлупить. Не сильно, тут главное — правдоподобно изобразить боль и не засмеяться, а то опять слезы. Хотя ее как-то пытался один придурок дразнить в школе, я уже собирался идти к директору разбираться, но они меня сами вызвали. Почему, говорят, ваша дочь мальчика учебником избила? Как вы ее воспитываете? Я говорю — это она нас воспитывает. Думаю сам, это не брат и крестный брат будут ее честь защищать, а она их. Захваченный своей историей, он не переставал листать галерею и показывать мне фотографии своих детей, но за последние полгода Черри привил мне иммунитет от раздражения, раз в пару недель без спросу практикуя подобное. Да и Глеб с Дейвом периодически веселились со своих мелких в общем чате. Взгляд зацепился за Яшу, старшего сына Камиля, а если точнее — за его внешний вид. Не считая во все времена спорной стрижки маллет, длинных серег и кольца в носу, за какое животных привязывали к столбику и оставляли щипать траву, периодически он был одет в неприлично короткие шорты и футболки розовых оттенков, словно собрался на парад. Смесь осуждения, как атавизма из миров предыдущих поколений, с восхищением его смелостью сочеталась во мне с неожиданным уважением к собеседнику за то, что позволяет ребенку самовыражаться своими методами, даже если это шло вразрез с представлениями нашего поколения о мужественности. — Яша творческий у тебя? — я постарался, чтобы вопрос прозвучал без подоплеки. — Да, на гитаре играет, группу вот собрал, в подвале репетируют иногда, — с очевидной гордостью поделился Камиль. — Или это ты о том, что он одевается как голубой? — У молодежи сейчас не поймешь. — Это точно… — Я смотрю и думаю после твоих рассказов, — казалось, я наконец-то подобрал правильный комплимент. — Ты очень хороший отец, ты в курсе? — Ого, — он улыбнулся польщенно и явно был растроган. — Ну так стараюсь. Хотя я точно знаю, что он натурал. Они все трое. У всех такие мелодрамы по девицам, нам тут никакие бразильские сериалы не нужны! Я вообще, ты представь, учел ошибки своих родителей, стараюсь воспитывать их самоуверенными. Чтоб они всегда знали, что их любят просто так и поддержат, что бы они не начудили. Ну голубой — и ладно. Зато не обрюхатит дружка своего. Они ведь другие, это поколение. Другие мозги, мышление. Захожу как-то на кухню, они сидят втроем такие, Яша и Иса с Себом, обсуждают токсичную маскулинность и на меня так неодобрительно косятся. Жизнь познали уже, понимаешь? Месячные обсуждают, «тиктоков» своих насмотрелись, бегают Ленке за прокладками и конфетами, чтоб она окончательно в тирана не превращалась. Я удивлялся сначала, чего это Яшка с серьгами, единорогами, сидит у Исы на коленях, спит с ним в обнимку. Думал… Ну ладно, породнимся с Рокки еще крепче с этими голубями. А они просто не парятся, понимаешь? Они и так уверены в своей ориентации, розовая майка их мужское достоинство не пошатнет. А вот мое бы да-а-а… Я себе лет с пяти не мог позволить заплакать, как они. Только на похоронах. Или когда… Не важно. А эти… Иса продул матч, пришел к нам, обнял Яшу и плачет в него. Никого не стесняясь. Яша его по головке гладит, говорит, ты сильный, ты лучший, победы и поражения — это часть жизни. Мне бы кто в семнадцать так сказал, а? Когда сам растишь детей, смотришь на них… Часто понимаешь, что именно в твоей жизни пошло не так. Мы с Рокки много говорили об этом. Я для себя понял, что если бы сам рос в таких условиях, то был бы намного счастливее. И спокойнее. Много дерьма бы не натворил в жизни. Вот она, моя зацепочка, следовало только ухватиться за нее, потянуть осторожно, чтобы не оборвалась, и цедить по капле… Или, в случае Камиля, щедрым потоком воспоминания о моей драгоценной музе. — Я себе пообещал, если замечу за сыном что-то… Не такое, то буду молчать в тряпку, — решительно заявил он, чуть приосанившись. — Потому что не хочу для него повторения своей истории. Смотрел. Заметил. Молчал. Смирился. А он хренак! Чуть в своей розовой майке в семнадцать лет меня дедом не сделал! С новой герлфренд. Я говорю Ритке, лучше б реально голубец был, меньше проблем. В общем, готовились мы к внукам, потому что эти гении всего пару месяцев встречались, но решили рожать. Но увы, природа была против, не получилось. Там что-то не прикрепилось как надо и пришлось чистить… Бедная девчонка. Яша над ней трясся, весь такой ответственный. Короче, их союз это только укрепило, представляешь? Дятлы-неразлучники. Теперь хотя бы научились презерватив правильно надевать. Больше всех расстроилась Ленчик, собиралась себе вырастить напарника для преступлений… — А у тебя сохранились ваши школьные фотографии? — я аккуратно подкопал нужное русло для его откровений. — Да навалом! — он поднялся, вышел в коридор и через минуту вернулся со стопкой толстых альбомов. В одном хранились фотографии из детства и со школы, в другом юношеские, периода морского училища или академии, я не запомнил, в третьем более современные. Черри мелькал в каждом, и я завороженно мог проследить за плавным процессом его взросления. Лет до десяти или двенадцати со снимков глядел неприметный, даже неказистый, если не страшненький тощий мальчонка. Слишком большие очки, слишком маленькое тельце, нелепое острое личико, тонкая шейка, крупный нос и почти отсутствующие брови. От моего Черри только улыбка — широкая, открытая, озорная, а над ней хитрые огоньки в глазах. И затем, где-то в середине подросткового возраста — тяжело было определить грань — что-то вдруг поменялось, и из тщедушного заморыша, который вроде должен был вырасти в такое же нескладное, несуразное нечто… Банальное, но точное сравнение — как бабочка из куколки, вышел совсем иной образ. Я не верил, что в мире могло существовать что-то красивее моего Черри — не объективно, но для меня, в списке моих эстетических приоритетов, где он уже продолжительное время занимал недосягаемый золотой пьедестал. И все же прецедент случился, и им стал он же. В его… Шестнадцать? Восемнадцать? Все еще тощий, как узник лагеря с кадров военной хроники, все еще в крупных очках, реже без, с отросшими по плечи непослушными густыми кудрями. Вытянулся, как готическая скульптура, черты лица сделались гармоничными, вырисовались скулы, обозначилась четкая линия подбородка — оно по-прежнему оставалось треугольным, с тонкой кожей, тонкими чертами, но все пропорции идеальны. Таких людей не бывает. Подобные лица рисовали нереалистично красивым куклам, их могли генерировать нейросети или создавать ретушеры в графических редакторах поверх жестко отобранных моделей. Я наблюдал не просто превращение гусеницы в бабочку или утенка в лебедя, но необъяснимую, парадоксальную трансформацию однозначно некрасивого ребенка в ангелоподобное существо. Как такой убогий мальчонка, вызывающий не эстетический экстаз, но острое сочувствие и желание подкормить его, загнать на ринг и научить постоять за себя, сумел возмужать… Нет, возмужать — не то слово, этот процесс состоялся в жизни Черри значительно позже. Сумел преобразиться в такого… Сложности возникали даже со словом «юноша». Таких юношей забирали в гаремы, рядили в дорогие ткани, дарили им дворцы и… Опасные мысли. Таких юношей чаще принуждали к… До сего момента я не помнил, чтобы меня когда-то интересовали подростки. Конечно, не считая времен, когда я сам таковым являлся и заглядывался на ровесников. Впоследствии мои объекты воздыханий взрослели вместе со мной и далеко от цифр моего возраста не отходили, ни вверх, ни вниз. Но Черри, наверное, был исключением в любом правиле. Окажись он передо мной восемнадцатилетним, я бы сложил к его ногам полцарства, соседнее царство и еще несколько демократий в довесок. Но… он и был. Стоило стереть пару линий с лица, пририсовать немного объема щекам, распахнуть глаза шире и добавить в них парой штрихов растерянный испуг… Пририсовать эти кудри, смазать рельеф мышц… Прижать локти к бокам — похоже на старую привычку. Под карандашом проявился бы все тот же подросток. С костлявыми плечами и коленями, тонкой талией, выпирающими позвонками. В подобной фигуре я не усматривал ничего интересного, пока не появлялась голова. Мой Черри — сильный, заматеревший, исполосованный под кожей упругими мускулами. Его талия не тонкая, косые мышцы достойны античной скульптуры, край широчайшей мышцы спины, если смотреть сбоку, когда он поднимает руку — одна из любимых линий в истории всего моего творчества, я столько раз украдкой забирал ее под карандаш… Рельеф его плеч такой образцовый, что только ради них мне порой хотелось переехать на юг Испании или Сицилию, чтобы он мог всегда ходить с коротким рукавом. Такое грех прятать. Только вот на фото в шестнадцать он улыбался значительно реже. Чаще смотрел с недоверием, если не вызовом, перманентно готовый к бою или побегу. А в двадцать… пять? Вдруг раздобрел и округлился, сделался ладным, как молочный ягненок. Может, слезал с веществ и начал нормально питаться. Все еще тощий, но щеки и плечи гладкие, небольшой животик… На одном из снимков он красовался без футболки, и я всерьез стал опасаться внезапной неуместной эрекции. И так обожал его живот — гипнотизирующее, завораживающее зрелище в движении. Особенно когда он выдыхался верхом на мне и блестел от пота. Раньше я не видел фотографий этого периода, ни одной. Они могли быть сделаны до начала его активности в Фейсбуке или сохраниться только у Камиля. Таким щекастым он еще более походил на куклу или персонажа мультфильма. Красил волосы в блонд, носил очки в черной прямоугольной оправе, будто вот-вот изобретет машину времени и выпишет себе из прошлого какого-нибудь диктатора. Хотя с его масштабом мысли… Вместо Ивана Грозного он вполне горазд был выдернуть в свой век Иисуса или Чингисхана. Саддам рядом с ними — персонаж довольно скромный. Но… Вполне вероятно, у какого-нибудь мудрого сёгуна имелись некоторые шансы. Тогда он еще ходил с колечком в нижней губе, улыбался томно, будто провоцировал на… На что? Тянуло встряхнуть его и спросить, кому вообще сдался его высушенный пресс с кубиками, кроме других сушеных рыб в его зале? Да, дельный повод гордиться им, якобы случайно задирать ему футболку в присутствии друзей, смотрите, завидуйте, я распоряжаюсь этим атлетичным телом… Но либидо отзывалось в разы быстрее на гладкую, нежную, мягкую поверхность с чуть проступающими продольными группами мышц. В них хотелось уткнуться лицом, обнять его за талию и никогда не отпускать. Или меня, как в-основном-гетеросексуала, влекла женская анатомия, а он сделался главным парадоксом моей жизни? И потому я так желал ощутить под ладонями нежное и гладкое, а не стиральную доску профессионального атлета. Или все дело в том, что с этими щеками, румяный и очаровательный, он казался полным жизни и довольным, как сытый кот на крыше в солнечный день? Такого только раскладывать на постели и любить нон-стоп, по многу часов, пока не начнет засыпать прямо в процессе. Затем, к тридцати, он снова со впалыми щеками и… Далее ничего почти не менялось, кроме оправ очков, сейчас он остановился на тонкой золотистой, не считая бесконечных солнечных, наверняка также с диоптриями. Только тоннели в ушах все шире, а лицо все более усталое и печальное. Все больше похож на несчастного чертенка, Пьеро-Мефистофеля, гибрид масок на его локтях. Я видел, как Камиль смотрел на него на снимках, как обнимал за талию, притягивал к себе, клал руки на плечи, шею, спину, бедра — обманчиво невинно, по-дружески, но сколько в его жестах собственничества, присвоения, принадлежности, заявления прав на живое существо. Что-то противоестественное для моих нравственных устоев, что-то… Что мне тоже жизненно необходимо. Заявить свои права на Черри, отогнать от него свору бывших кавалеров, как женихов от Пенелопы. Не зря же я целый год учился махать бамбуковой палкой?.. Я стоически держал себя в руках и молча улыбался, твердил мысленно, что я гость в доме Камиля, что теперь Черри принадлежит только мне и уступать или отступать я не намерен. Я никогда не любил конкурировать, в соревнование во всех сферах меня все детство против воли втягивал брат, заранее обреченный на проигрыш, и это словно внушило извечное чувство вины за любые победы. Пришлось насильно переучивать себя заменять его на внутренний триумф, но внешне я так и не праздновал побед, оставаясь обманчиво индифферентным. Потому в любое осознанное соревнование шел вдумчиво, заранее обеспечив себе весомое преимущество. В незримом сражении с Камилем я им обладал. В чем он мог обойти меня? Машины, новые каждый год или чаще — игрушка, которую мальчик выносит во двор, чтобы ненадолго поделиться с другом. Достаток? Так ведь это все — дом, финансы, пенсии и так далее — для его супруги и детей, при чем тут Черри? Даже получи он еще одни золотые часы, как высокопоставленный духовный «авторитет» — у него этих побрякушек целый шкаф. Он их стряхивает с оппонентов за красивые глаза, если не пользоваться его ироничным термином «насосал». Общее прошлое? Да. Только для Черри оно вроде бы болезненно. Настолько, что он открыто зовет Чину своим «врагом номер один». Какие преимущества у меня? Свобода. Отсутствие семьи, детей и необходимости с ними конкурировать за время и силы. Прежде я опасался, что фактор соревнования необходим ему, чтобы быть в тонусе, не терять интерес. К счастью, ошибался. Ему нужен был тыл, гнездо из одеял и бережные объятия, чтобы спать по четырнадцать часов и по капле восстанавливать психику, как сталагмит. Он сам говорил. Нужна похвала, поощрение, превознесение, постамент — затюканному ребенку внутри него, так остро желающему быть любимым. И я давал это без усилий, потому что верил, что он исключительный. Факт в моей эклектичной, но устойчивой картине мира. Нужна аудитория, где он хороший, достойный, уважаемый человек — я давал и ее, свой бар, свою семью и свой круг друзей, где его приняли с теплотой, признав авторитет и усадив рядом с собой, как равного. Стоило разве что подучиться делать по-восточному широкие, красивые жесты. Не из моего края Азии — сдержанной, скупой на эмоции, разграбленной и разрушенной падшей империи прошлого века, — но от другого Востока, с которым я почти не пересекался за утратой связи. С подсеченными корнями, о которых почти ничего не знал. Я играл с ним в его игры, дурачился и бесился, стараясь не причинить боли даже случайно. Я принимал его — изначально, в полноте света и тени, будущего и прошлого. На месте Черри променять такого подходящего партнера на этого Чину или кого-то подобного — все равно что расписаться в собственном идиотизме, а зачем мне идиот? Даже такой красивый. Нежный ангелок с потускневших фотографий. — Тут все рассортировано по годам, но вот эти я с телефона кучей распечатал и некоторые хрен знает, куда определить, — Камиль вытащил из последнего альбома крупноформатный конверт. — Можешь потом просто обратно ссыпать. — Год можно определить по пирсингу, — подсказал я ему, разглядывая Черри в неприлично облегающей, полупрозрачной белой рубашке. — Вот этим каплям пара лет, он их носил с двадцать второго. Коричневые под дерево с семнадцатого по двадцатый, он одну потерял, другую не дал мне выкинуть. Здесь ему не больше тридцати, судя по гвоздикам. Здесь тридцать четыре, шесть миллиметров… — Вы давно встречаетесь? — он перебил меня с недоверчивой улыбкой. — С июня. — А дружите? — Тоже, — я ответил, задумавшись на секунду, считал ли его когда-либо другом. — Я имел в виду, до этого, — он замялся, не сводя с меня цепкого взгляда. — Ну… Как долго вы близко знакомы? — С июня, — повторил я, нахмурившись. — До этого он просто заходил ко мне в бар раз в пару недель. Он живет в доме за углом. — А сейчас вы живете вместе? — Нет. К чему этот… интерес? — в последний момент я решил не использовать слово «допрос». — Ты подозрительно хорошо его изучил, — его усмешка стала немного угрожающей. — Я внимательный, — шутливый термин «гиперфиксация» я также решил не употреблять. — В некоторых вещах. Это что, ревность? — Так заметно? — он вдруг расслабился и засмеялся. — Можно личный вопрос? Почему ты зовешь его «Черри»? Мне казалось, подобное проскальзывало всего пару раз и незаметно. Открываться и рассказывать этому человеку историю нашего знакомства и сближения не хотелось. Не из-за недоверия или неприязни, наоборот, он был мне иррационально симпатичен, но это совсем не означало, что резонно поворачиваться к нему незащищенной стороной. В отличие от него и того же Черри, я не умел так свободно откровенничать с малознакомыми индивидами. Не считая Санты. — Так исторически сложилось, — я постарался улыбнуться со всем дружелюбием, на какое был способен. — Черри — это же вишня? В английском сленге «целка», если не ошибаюсь. Почему он вишня? — оппонент оказался довольно въедливым. — Пьяная вишня, целый стакан… — Он в начале нашего знакомства ходил по бару и орал песню «Cherry Lips», — выдал я полуправду. — Там как раз про парня, на которого мужики-натуралы западают. Потом утверждал, что у меня «черри липс». Я его так прозвал из-за этой ассоциации, и оно прижилось среди остальных барменов. Характер улыбки его изменился — незаметно для кого-то другого, но я тут же пожалел, что упомянул собственные губы. — У тебя до него не было мужиков? — вот так просто и прямо, как будто прицениваясь. Не отвечая, я продолжал невозмутимо смотреть ему в глаза, изучая текстуру почти черных радужек. Обсуждать свою личную жизнь с кем-то кроме партнера и ближайших друзей в планы точно не входило. — Ну да, по тебе видно, что ты не из этих, — он продолжил сам, и я сдержал смешок, что Эм бы поставила под сомнение исправность его радара и иных систем навигации. — И что заставило тебя… Посмотреть в его сторону? Я отвел глаза, задумавшись. Разбуди он меня среди ночи с тем же вопросом, я бы выдал тупое «Он красивый», однако уже давно принял тот факт, что с данным утверждением согласилось бы меньшинство незаинтересованных лиц. Припомнив наше первое «свидание» на холме, можно было съязвить, что он великолепно работает ртом, но… Это бы унизило Черри, сузив необъятные просторы его многообразия до одной примитивной функции. Объяснять по порядку, почему он, по моему мнению и на мой вкус, вершина творения, я ленился, да и любой счел бы основные аргументы несколько… странными. — Не знаю, — последовал вполне правдивый вариант ответа. — Все вместе. Он весь целиком. Как совокупность. — И кто кого уложил? — он давил, не отступая, грубым тараном пытаясь проломить мои стены. Устанавливал иерархию? Проявлял доминантность? Хитрый тип, сначала сам вылил мне на голову непрошеное ведро личной информации и теперь требовал аналогичной платы, заставляя почувствовать себя туристом, которому местный показал дорогу и теперь просит взамен нал. Хотелось поинтересоваться ненавязчиво, в какой позе он предпочитает совершать акт соития с уважаемой матерью семейства и владеет ли она техникой глубокой глотки, но… Я все еще был гостем. — Мне не по себе от твоих вопросов, — техника бесхитростной прямоты, ничего лишнего. — Это личное. При всем уважении и благодарности за гостеприимство, Камиль, я впервые тебя вижу. — Извини, брат, — он мгновенно отступил, словно упоминаем ситуационного статуса мне удалось его пристыдить. — Я без задней мысли. Рокки все-таки мне не чужой. — Не чужой? — а вот и мой черед протискиваться за его прозрачный и довольно редкий забор. — Мы с пеленок знакомы, — он начал оправдываться. — Вместе столько всякого дерьма пережили… Я его как облупленного знаю, а ты теперь с ним вместе, вы пара… И я сразу тебя как-то тоже… как своего воспринимаю. Интуиция подсказывала, что воспринимает он меня на самом деле как угрозу и конкурента. Или я опять переносил свои чувства на других? Крис пришел и ушел, не критично. А я никуда не собираюсь. Такой намного хуже. Крис клевал на веселого энергичного Черри, каким он был даже в «ошейнике» на реабилитации после травмы шеи. Но тут вырисовался выскочка, которому комфортно с ним даже в худшей эмоциональной кондиции, когда он больше не в состоянии кормить своей неуемной энергией. Радушное дружелюбие Камиля сменилось боевой стойкой после упоминания плагов. Или чего-то иного? «Не дал мне выкинуть»? Он оценил, как глубоко я проник в его «Рокки»? Так или иначе, подобная реакция говорила лишь об одном — внутри него еще что-то горело. — Вы встречались, — не вопрос, но утверждение. — Нет, — он засмеялся смущенно, но тут же резко замолк. — Да. Не знаю. Я думал, что да, он считал, что нет. — Потому что ты женат? Или… Поэтому ты женат? — Потому что… Это долгая, очень долгая история, — он устало откинулся на спинку дивана, я же подсел ближе, готовый внимать. — А мы разве спешим? Он глубоко вдохнул в очевидном сомнении. Надеялся на информацию в обмен на информацию? Или ни на что уже не надеялся, но желал приблизиться к бывшему недо-партнеру любым возможным способом? Даже посредством его нового любовного интереса. Или, как жук-короед уверенно прогрызает свой путь через древесину, так и он прокладывал все новые лесные тропы к вечно ускользающей цели? — Тогда нам все-таки понадобится кое-что, — он поднялся, отошел к бару, достал с полки коньяк и два бокала. — Льда? — Давай ты рассказываешь, а я тебе что-то приятное смешаю, — я направился следом, прикидывая, что из наличествующего могу эффективно сочетать, чтобы помочь его языку развязаться. Он согласно уселся за стойку, я же занял привычную позицию и оглядел «рабочую» зону. Резное лакированное дерево полуостровка — непременный атрибут ремонта начала двухтысячных, но мне такое даже нравилось. В знакомой роли и на ногах вести дуэль было комфортнее, словно я изначально контролировал поле боя. Вокруг — только качественный, дорогой алкоголь. Интересно, как он убедил свою «козявку» сюда не залезать?.. — Я сразу предупреждаю, да? — он произнес это, глядя на свои сцепленные пальцы. — Со стороны… других это все может выглядеть иначе. — Как и в любой истории. — Ты хочешь с самого начала? — Знаешь что? — я бы сказал, что хочу с самого начала, последовательно и в мельчайших подробностях, но прежде следовало расслабить и разговорить его. — Давай по наитию. Как чувствуешь. — Ого, — он покачал головой, с любопытством наблюдая за моим руками. — Так сложнее… В поле видимости я обнаружил все необходимое, включая джиггер и ложку, а также большинство ингредиентов. Неспешно накидал льда в высокий стакан, влил по двадцать миллилитров кофейного и сливочного ликеров, водки, джина и белого рома, вдвое больше текилы, затем доверху заполнил стакан колой, осторожно перемешал и подвинул к Камилю. — Бостонский чай по-английски, — особых надежд, что он столь эрудирован, что считает намек, отцепится от своих «колоний» и смирится с их независимостью, я не питал. — Это как? — Молоко вместо лимона, — а также сладкое, мутное, разнородное и газированное, чтобы поскорее отключить самоконтроль. — У меня был друг, Стеня… — Был? — я сконцентрировался, готовый начать запись. — Погиб, — он отпил, приподняв бокал. — А ничего, не отрава, приятный замес. Да-а-а… Многих с нами уже нет, да? С ума сойти, сколько лет прошло. Такой парень добрый был, я б ему жизнь доверил. Ехал не пристегнутый, машина всмятку, сам улетел через лобовуху, а Санта царапинами отделалась. Рядом сидела. — Санта? Подруга Черри и мама его?.. — Да, та самая, — он кивнул. — Стеня — ее покойный муж, крестный Себа и мой лучший друг. Он в нее класса с пятого был влюблен, а может, с садика… Так что когда она стала встречаться официально с нашей селедкой… Извини. С нашим Рокки… Я его так прозвал из-за Сталлоне, когда фильм посмотрел. Издевательски, конечно, он такой дрыщара был, что смотреть больно. Ну ты видел. Поэтому мы его так и дразнили. Западной сельдью. — Западной? — Сильк-вестер, — он так тепло усмехался, будто тосковал по тому времени. — Не от большого ума, конечно. Но он нас тоже… Меня парни называли, да и сейчас зовут Чиной из-за фамилии, а он как видел в школе, так орал через весь стадион — хачина, сучина, мудачина… А Стеня у него был «Чё Гевара», а потом просто «Чё». Он вроде умный парень был, из интеллигентной семьи, но плохо учился и на все непонятное отвечал «Чё?..» Помнишь этого белого кота из видео? С черным пятном. «Ха-а?..» Так что Рокки поддевал его, что сильно узколобый. Хотя рядом с ним любой из нас выглядел тупым. Вот… И мы его гоняли всей шайкой по двору. Еще он нас звал бурундуками, это еще в саду, как Чип и Дейл. А мы его поленом, потому что Карлович. Или бревном. — Он точно не бревно, — тихо заметил я, опершись о стойку локтями. — Я в курсе, — он подмигнул с понимающей улыбкой. — Так кто кого?.. — По настроению, — я вернул ее уголками рта, надеясь, что брошенная на затравку интимная деталь принесет свои плоды. — То есть ты не?.. — настрой его снова стал смещаться к игривости, и я ухватился за вожжи: — Стеня — это Степан? — Да. Ты знаешь, откуда у него сын?.. — он снова вздохнул, подождал кивка и затем продолжил. — Он после школы уехал к вам туда, в столицу, а мы же тут все видели Санту с пузом в ее восемнадцать. Не знаю, как он там квасил, что до него слушок не дошел… А может, потому и не дошел, что я тут до-о-олго обрабатывал Стеню, втирал ему, что ничего страшного в этом нет, не бывает чужих детей, тем более этот малой будет не от какого-то обрыгана больного, а от нашего чистенького отличника-олимпиадника, вырастет умный пацан, в старости воды принесет в золотом стакане и в санаторий катать будет… Я невольно скривился при слове «чистенький» и, чтобы занять руки, плеснул себе в аналогичный стакан тоника со льдом и каплей «Блю Кюрасао». — Короче, не без моей помощи Стеня и Санта поженились, родили второго пацана и все у них шло хорошо, пока он не разбился. Был в коме долго… Тяжелый период. Не хочу вспоминать. Я это к тому сказал, что у него тоже была личная причина недолюбливать Се… Сильвестра. — Тоже? — Да, он же, считай, его любимую женщину увел из-под носа. Дрыщенок убогонький с вороньим клювиком… Они с Сантой стали встречаться официально в десятом классе, когда… — А у кого еще были причины? — Ну как… У меня, — он выглядел раздосадованным, явно сожалея об этом. — Те же, что у тебя, только я тогда был малым и… Меня за такое отец бы сам в лесу закопал. Позор семьи и всего рода. Я лет с двенадцати его… Рокки нашего… — Гонял? — Нет. Да. Немного. Но я про… — усмешка его сделалась такой беспомощной и горькой, будто он ни разу этого вслух не формулировал. — Знаешь, я тогда думал… Же-е-есть. Запутался в себе. И чем старше, чем запутаннее. — Я понимаю. — Да? Я припомнил те странные ощущения, что вызывал у меня Глеб, физически приятные, в районе солнечного сплетения, не говоря о зонах пониже. Желание смотреть на него постоянно, касаться, сидеть подле, обнимать и разговаривать непрерывно до самого утра. Может, поэтому нас и развели по разным школам? Он рос и развивался параллельно, все изменения, которые я наблюдал в своем теле, происходили и в нем, только красивее и… — Думаю, я был влюблен в лучшего друга, — абстрактное предположение должно было сыграть роль очередной наживки. — Но убедил себя, что это зависть, и просто старался равняться на него. — У тебя это на восхищении, да? — глаза его выражали превосходство в масштабе страданий. — У меня на… Чем-то злом. Ты же знаешь, когда ты в этом возрасте, внутри столько агрессии. И тебя воспитывают все, школа, родители, общество… Держи себя в руках, веди себя достойно. Я дрался много, пока меня не притащили в детскую комнату милиции. Батя Рокки меня оттуда забрал и отвез к отцу. Напугали, если честно. Но агрессия никуда не делась. И еще добавилось это… Не добавилось, а стало проявляться. Помнишь это состояние? Когда хочется только разрушать и трахаться, а ты должен сидеть восемь часов в день, не двигаясь, и пытаться что-то запомнить. Лучше бы меня в спорт отдали, на бокс или борьбу… Нет, я не помнил. Имел то ли иной темперамент, то ли более низкий уровень тестостерона, то ли достаточно комфортную среду, чтобы пускать избыточную подростковую энергию в русло созидания. Либидо уж точно не такое активное, так как всю жизнь себя без особого труда сдерживал и не стремился ничего крушить. Только чтобы разобрать, изучить, посмотреть, что внутри, а затем собрать заново и, если получится, усовершенствовать. — Ты злился на него за то, что влюблен? — Да, — он взглянул на меня удивленно, как если бы не ожидал, что его поймут. — А он… Это же все про статус в этом возрасте, понимаешь? — А сейчас нет? — Сейчас это уже не важно. — Разве? — Некоторым. Мне нет. Но он же был… Последний по росту на спорте, это потом вытянулся. А так — задротище, еще с каким мерзким характером!.. Весь ум заточен на то, как бы сделать тебе подлянку и выйти сухим, так, что тебя накажут, а он молодец. Я его прямо ненавидел. На классной фотке сигой выжигал. Потом жалел. У Стени забрал его старые фото, когда… Санта разрешила взять некоторые его вещи и альбомы. — Ненавидел или?.. — Или. Заставлял себя ненавидеть, но в половине случаев не получалось. Я его даже тайком подкармливал. Думал, дома недостаточно кормят. Вернее… Не думал, а орал вслед, как издевку. А потом таскал ему бутеры. Кто-то стучал его матери, что мы курим. Он на меня злился ужасно. Потому что, ты же понимаешь, ему жалость унизительнее, чем издевки. Буллинг, как сейчас называют. Я детей учу так не делать. Не все же нам… Но он вроде нормально ел, просто комплекция такая. Думал, я ему в бутер плюнул или чего похуже. Я такой… Вздыхал, давал ему свой надкусанный. Он так подозрительно на меня зыркал, — Камиль вдруг замолчал и расплылся в улыбке, сочетающей в себе обиду и умиление: — Э-э, шайтан, да ты ж его любишь! Я вскинул брови, не отрицая, и пожурил себя, что снова не уследил за лицом. — Это обычно такое условие, чтобы вступать с кем-то в отношения, — уступать ему я не собирался. — Ну, не обязательное… — Но довольно распространенное. Все то время, пока он изливал душу, я простраивал в воображении древоподобную схему отношений героев его истории. Камиль приходился крестным Исайе, приемному сыну Черри и родному сыну его лучшего друга и мужа Санты Степана. В свою очередь, Степан был крестным и впоследствии приемным отцом Себастиана, родного сына Черри. Действительно, зачем им бразильские сериалы?.. Неясно, кто из них, Камиль или Стеня, больше желал этой связи. Легко поверить, что первый — в качестве нити, из чувства вины или попытки удержать хоть что-то от ускользнувшей селедкой юношеской любви. Я прикрыл глаза, чтобы не прыснуть от собственного сравнения. Затем Черри усыновил сына его лучшего друга. Ура, товарищи! Цель достигнута. — А еще я его звал «Итальянский жеребец», — он наклонил голову и заглянул мне в глаза, словно снова прощупывая. — Тоже как Сталлоне. Ты же знаешь этот фильм? Вроде порно, но скучный, просто ужас. Иронично, что это я теперь работаю в Италии. Не жеребец, конечно, но такой, крепенький пони, в самом расцвете сил, хех. И «Форд-Мустанг» у меня был и есть. А еще я его звал «Рэмбо». Он поправлял, говорит, я скорее как Артюр Рембо. Знакомил с поэзией. А потом еще так ласково, «кулыншак». Он тогда как раз похож был на жеребенка, тонкий, длинный, прыгучий, скакал все время. Быстро бегал, я еле мог догнать. Я переставил свой стакан на его сторону, пододвинул второй стул и сел сбоку, чтобы не провоцировать прямым взглядом. — Я его с прошлого лета не видел, — он заглянул в свой напиток с усмешкой. — Теперь понятно, почему. — А до этого? — Мы встречались пару раз в год, как минимум. Он приезжал к Санте и отцу на дни рождения. Останавливался у меня, и мы сутками не вылезали из постели. Не считая собственнических чувств, я все еще затруднялся представить человека напротив в акте соития с моим Черри — ему больше подходило не «Да, сильнее, ах, глубже!», но «Спокойствие, только спокойствие». Как если бы самоуверенный нагловатый пони попытался запрыгнуть на поджарого скакуна. С другой стороны, в юности он был… Я не обратил внимания, завороженный лицом прежней версии своего любовника, но в свои пятнадцать-двадцать Камиль был гораздо спортивнее и походил на меня как родной брат. Если Черри мог понравиться я, то и… Нет, наоборот. Если ему нравился этот парень, то мог приглянуться и я. Это успокаивало. — А супруга? — Уезжала с детьми. — Она не в курсе?.. — Она все знает, с самого начала. Она мой лучший друг. — Удобно. — Ну да, дружба надежнее влюбленности. — Новый формат семьи? — Да нет, не новый, — он пожал плечами задумчиво. — В стандартном формате все всем изменяют, всегда так было. Все, кого я знаю. Брак давно себя изжил, но нам другого не предлагают, так что ищем способы не рушить семью. У Ритки новый хахаль чуть старше Яшки, я в шоке, если честно. Нет, она красивая женщина, я не спорю… Скептически слушая очередной виток его рассуждений о супружеской доле, разделении родительских обязанностей и личных потребностей, я полагал, что не сумел бы вписаться в подобный сценарий и представлял собой старомодный и моногамный вымирающий вид. И если бы мой партнер уходил в море на полгода, я бы терпел. Хотя я и без партнера терпел, какая разница? Будь это Черри, волновался бы, конечно. Или устроился бы фотографом к нему на корабль и сам бы качественно его выжимал, чтобы никому больше не досталось. «Сутками не вылезали из постели»… — А что Крис? — напомнил я, поднявшись, чтобы обновить его лонг. — Помер вроде, — он уставился на меня в недоумении. — Наличие Криса не мешало ему спать с тобой? — Вроде нет, — настороженно заключил он. — Там свои дела, семейные, я не лез к ним. Знал, что Рокки его давно потрахивает, но не его ж одного. Хотя красивый был, мерзавец. Ты видел? Такой красивый, аж врезать хочется… Жаль парня. Вроде человек неплохой, по рассказам. Вдохновил Рокки спортом заниматься… Ну или он привык на своей реабилитации. Он как-то резко массу набрал после той аварии, и не как обычно, а сразу в мышцы. Может, питание пересмотрел. Потом приезжал ко мне, и я каждый раз после него месяц или даже два в зал ходил, переставал пить пиво… Потом опять уходил в рейс, там не до зала и шведский стол. И так по кругу. Сейчас как раз с рейса вернулся, буду спасательный круг сгонять. Или не буду, все равно в январе опять назад. «Мустанг» вот привез, перед ним погарцевать. Впечатлил его… А его не так просто впечатлить, ты заметил? Он шарит. Но этот «Мустанг» особенный. Мне отец на восемнадцатилетие похожий подарил, тоже белый. Старый, но надежный, таких уже не делают. Я тогда сдал на права, и мы с Рокки гоняли, учились дрифтовать. Рассекали повсюду, ругались, мирились, орали песни. Потом гнали в лес и… — Представляю, — я на мгновение вернулся в свою «Шкоду» в летнем лесу, когда он ностальгически хмыкнул, замолчав ненадолго. — Я скучаю по тому времени, — сознался он, осушив второй стакан до дна. — Но если б снова там оказался, вел бы себя по-другому. Очень много сожалений, на самом деле. Ему от меня крепко доставалось, как раз класса до десятого. Потом Стеня и остальные ушли в техникум, и я как-то… Меньше стал его показательно ненавидеть. До этого лапал тайком и на людях травил. То в туалете, то за лестницей. У входа в подвал. На стадионе вечером. В раздевалке. Зажимал в углу, как будто собираюсь отпиздить. Ничего такого, просто держал и играл с ним в гляделки… Мы тогда мелкие и тупые были, чтобы что-то посерьезнее предпринять. А на улице мы его гоняли, как собаки кошку. Иногда догоняли… Он периодически ходил в синяках, ушибах. Из-за меня. Потому что… Смотрят же, понимаешь? Нет. Нет, не понимаю. Я никогда не ощущал тяги кого-то избить. Но сейчас не мог возлагать всю ответственность на ребенка, уверенного, что собственный родитель закопает его живьем за то, чем он является от рождения. Каждый выживал, как умел. В конце концов, даже если Черри звал его своим врагом по старой памяти… Если они так долго сохраняли близкие отношения, этот человек в каком-то смысле был ему дорог. — У нас все началось серьезно только лет… Не помню точно. В пятнадцать, наверное. Я за ним как-то гонялся… Догнал. Обычно не мог, но тут… Я тогда ему грудь немного порезал, где солнышко. Сам перепугался… Дети же оба. Тупые. Он чуть менее тупой, но тоже хорош. Решил, что если помирать, то хоть заодно опозорить противника… — Порезал ножом? — неподдельный шок на моем лице заставил его торопливо объясняться. — Да там царапина, неглубоко, как от кошки. У Яшкиной кавалерши все руки в таких, она сама их зачем-то делает. Я же любил его, уже тогда, понимаешь? А он… Не знаю, что на него нашло, но он потянулся ко мне вдруг. Напугал этим так, что я там сам на месте чуть в обморок не грохнулся. Как парализовало. И я в тот момент все понял про себя. И про него. Что на самом деле чувствую к нему. Совсем не ненависть, и не злость. Не… И еще сильнее возненавидел его. Думал так. Знаешь группу «Three Days Grace»? У них была песня популярная, ее везде крутили… «I hate everything about you», а потом панчлайн «Why do I love you?». Дурацкая песня… Неудивительно, что у обоих влечение после таких пируэтов могло быть накрепко завязано на боли и стрессе. У одного вдогонку на страхе и агрессии партнера, у второго — на чувстве вины с боязнью поранить. Высокие, высокие отношения. — Мне жаль, Маг. Безумно жаль. Если бы я мог вернуться в то время со своими мозгами, я бы берег его. Любил и берег. Может, он бы никуда и не уехал. Плевать на отца… Нельзя так говорить, знаю. На его мнение по этому вопросу. Подхватив его стакан, я вернулся за стойку, плеснул туда виски с колой, а себе добавил тоника. Немного поразмыслил, поиграл со стопкой в руках и аккуратно уложил в нее шот из кофейного ликера, сливок и текилы. — «Уайт рашн»? — оценил он перфекционистскую аккуратность слоев, приподняв ее на уровень глаз и с уважением щурясь на свет, затем опрокинул в себя. — «Амиго», — я хлопнул его по плечу, на всякий случай поверяя устойчивость. — Там текила. Назовем это «Йеллоу мексикан». Захватив напитки и бутылку виски, мы переместились обратно на диван, чему я тайно радовался, рассчитывая, что так будет проще скрыть стояк, если вдруг очередная ветвь беседы уведет нас к пикантным подробностям их странного романа с легким флером само-мазохизма. — Я его в одиннадцатом классе учил водить за помощь с уроками, мне уже восемнадцать исполнилось. Он меня пытался по физике и химии подтянуть… Хрен там плавал. Злился на меня, кричал, бил тетрадью. А я смотрю на него и ни черта не понимаю. Думаю вообще не о том. Вот как, объясни, как с ним рядом сидеть и думать о чем-то, кроме секса? Никак. А теперь представь, что тебе еще и семнадцать. Играй, гормон! Он дрожит, плюется от злости, что я тупая хачина черножопая, унтерменш недоразвитый, недочеловек и позор людского рода, что у меня мозги питекантропа. А я такой — «Ы-ы-ы… Да-а-а»… И лезу к нему. Его мама нас один раз застукала, но он ее как-то сумел убедить, что ничего такого не было. Хотя она на меня все равно косо смотрела с тех пор. Но как он злился… Ну что поделать, не всем дано быть гениями. Он мне потом чертежи по гидравлике в мореходке помогал рисовать… Что ты ржешь? — Вспомнил, как он мне втирал, что он нацик, — это и вправду было забавно. — А я ему сказал, что он моя чернильница. — Чернильница, — он заржал, как настоящий крупный жеребец. — Да он еще в школе был чернильницей. Прочитал все книги про Третий Рейх, ходил разглагольствовал про высшую белую расу, зиговал, свастоны всяким дебилам набивал… А потом послушно вставал на коленки и высовывал язычок перед… Не самой белой из рас. От одной только последней фразы меня прошило волной секундного, неожиданного по интенсивности возбуждения, даже сильнее, чем в те разы, когда Черри намекал или прямо докладывал о своих прошлых выходках откровенного характера. Старая недобрая ревность и мучительное желание вперемешку с каплей чего-то запретного. Может, вуайеризма. Рассказы Черри о победах на личном фронте, как правило, не выходили для меня за рамки эфемерных фантазий, но озвученное другой персоной, с вещественными доказательствами связи на руках, становилось реальным и осязаемым, а реальное всегда будоражило куда мощнее, нежели гипотетическое. Множество раз я видел его на коленях и в любых иных положениях, в том числе работающего ртом, в чем на моем веку ему не было равных. Со следами нашей близости на лице, шее, губах, очках, даже ресницах. Но и в жизни, и в воображении он неизменно действовал с сильной позиции уверенного в своих желаниях взрослого человека. Чаще еще и инициатора. Тогда как в истории Камиля — в роли затравленной жертвы, такой же охочей до любви, но невольно ожидающей удара. Хрупкий олененок с фотографий, с острым лицом и широко распахнутыми испуганными глазами. На коленях где-нибудь в лесу или в закутке на пляже, в сумерках, в тени на стадионе, за гаражами, у серой бетонной стены или где-то еще. С руками агрессивного сверстника в волосах, пока тот держит его и… Мелькнувшая на долю секунды, интуитивно неправильная и до боли кинематографичная сцена включила в мозгу особый циничный режим оператора-наблюдателя, бросающий огромную тень на непростой этический и эмоциональный контекст. — Ты сам знаешь, он сразу после школы уехал к вам, в университет. Я выл здесь без него, скучал, при первой возможности звонил. Мне тогда отец купил квартиру, чтоб на учебу не опаздывал и заодно учился сам отвечать за своей быт. Но я все равно просыпал. У меня там первые годы все время были пьянки, хаос, бардак, но когда Рокки приезжал, я чуть ли не зубной щеткой унитаз чистил. Он наотрез отказывался оставаться у своих и иногда ссорился с матерью и жил у меня. А кровати у меня не было, одна комната и старый диван. Он раскладывался, но все равно был довольно узкий для двух парней, и я иногда мог его так… Незаметно обнимать во сне. Он брыкался, пинался, отталкивал меня, ныл, что жарко, что я громко дышу… Но я не отпускал. И все заканчивалось тем, что он злился на меня, опять ругался, плевался, обзывал тупым бараном и кобелем, но… позволял. Все. Тянулся сам. От его цепкого взгляда не укрылось, как я по возможности незаметно ерзал, ища комфортное положение с тайной благодарностью грубому черному дениму. Он явно считывал, как воздействуют на меня его погружения в интимные детали воспоминаний, и не собирался давать послаблений. Мне не следовало забывать, что мы все еще бродили по шахматной доске. — Я из кожи вон лез, чтобы ему было хорошо со мной, — пальцы его ненавязчиво коснулись моего затылка и я невольно дернулся от неожиданности. — Учился везде, где только мог. Тогда, знаешь, не так много источников существовало, приходилось потрудиться, чтобы что-то толковое достать. Это сейчас есть интернет и все знают, куда, как и сколько, а раньше… Он мне поставил условие, или без боли, или никак. И правильно, на самом деле. Зато после никогда меня не боялся. — И как это, чтобы без боли? — такие сведения не помешали бы мне самому, с любой стороны, пару раз после близости я и сам по несколько дней ощущал себя уязвимым из-за неприятных ощущений. — Начни ртом и не торопись, — Камиль понизил голос и наклонился ближе ко мне, словно кто-то мог нас услышать и осудить. — Ему нравится римминг, но ты же это знаешь?.. Нет?.. Ты не делаешь такое? Попробуй. Стоило ли возразить, что Черри вообще не тяготел к принимающей роли? И существовали иные способы заставить его дрожать от наслаждения, а не страха… Если бы только меня не отвлекали не к месту пробудившиеся сомнения, вдруг это моя вина, вдруг я настолько плох и инертен в позиции топа, что Черри избегает этого сценария, дабы раз за разом не разочаровываться?.. А также то, как Камиль сантиметр за сантиметром незаметно подбирался ко мне по дивану — так естественно, что сближения я не замечал, пока одна его рука не оказалась позади меня на спинке дивана. Ладонь второй он ненавязчиво устроил на моем колене, невозмутимо продолжая вещать. — Это мои самые счастливые воспоминания о нем, на самом деле. Как он сидит на кухне утром, голый и злой, и точит тунец из банки, без хлеба, без ничего. В одной руке сига, зад в масле, на пояснице пятна… У нас тогда не было денег на презики, так что я ему всегда на спину спускал, чтоб не внутрь. Прочитал где-то, вроде внутрь не полезно. Он потом из вредности там надпись итальянскую набил, как издевку, ты видел?.. Еще бы я не видел, хотелось прошипеть в ответ, посоветовав не складывать себе на голову все лавры за любые жизненные решения Черри, но я оставался занят легкой паникой — замер и не понимал, что предпринять, должен ли скинуть руку с бедра, насколько этот жест приемлем и адекватен ситуации, я же не настолько его набухал, чтобы… И не настолько сам надышался алкопарами, тогда почему эта близость так странно приятна и от его зарисовок из прошлого так хорошо?.. — Конечно, ты видел. Вот там в первой строке, «Lasciate ogne speranza», там все буквы узкие, а у «g» круглая завитушка внизу. Догадался, зачем? Это место, куда надо попасть, иначе он второй раз отказывался. Одна попытка в день. Жесткий Рокки. Или я сам умудрился угодить под его пагубное влияние и поэтому немного плыл: дышать ровно становилось все тяжелее, сидеть — неудобнее, а ладонь в процессе беседы ползла все выше и замедлилась в считанных сантиметрах от… цели? Тогда как мы смотрели друг другу в глаза, на самих себя в миниатюрных отражениях, и будто выбирали этого не замечать. Патовая ситуация. Обоим жарко, душно и срочно что надо что-то с этим делать, ибо еще минута… — А какая у него любимая поза, знаешь? Нет? На столе, когда он на спине. И ты его за бедра фиксируешь на месте. Держишь на сгибе, вот здесь, — похоже, он не врал, да и какой смысл врать, Черри так часто забирался на стол в мастерской, если вовремя не убрать тот к стене, и призывно глядел оттуда. — И сгибами локтей под колени. Можно еще назад немного отклониться, тогда угол хороший, и он может hands free… У него так получалось с тобой? У меня так получилось с ним, с первого раза, без всякой дополнительной науки… Этого не следовало озвучивать. — А он уже просил душить его? Тоже нет? Сколько открытий впереди, да? Легонько, не пугайся. Он сразу кончает, мощно так, и с руками, и без… Как секретная кнопка. Я накрыл его кисть своей с однозначной целью убрать ее с моей ширинки, но почему-то медлил, хотя сознавал — если так пойдет и дальше, в этом необыкновенном состоянии он меня тут же на диване и завалит. И самое любопытное, без всякого сопротивления, если не с активным сотрудничеством. Либидо ожесточенно билось с рациональным началом. Первое соблазняло идеей, что если я позволю ему… Неизвестно, что он хочет вообще, может, просто пораспускать руки. Если я позволю, что угодно, Черри даже не станет ревновать. Наверное. Второе отрезвляло тривиальным и логичным фактом. Мой соперник, вполне актуальный по своей версии, продавливает меня и пытается столкнуть на ступень ниже в негласной иерархии. Считает себя главным самцом в его жизни? Вот так примитивно? А все остальные — хоть Крис, хоть я — ниже его по статусу, и он может нагнуть нас, как «вожак стаи»? Я все еще не хотел агрессировать и сходу рушить хрупкие мосты в их прошлое. Или он по доброте душевной стремился научить меня? Поделиться сокровенным опытом, дорого доставшимися ему приемами и трюками? Продемонстрировать на мне же, как довести Черри до седьмого неба, с такими-то годами практики… — Камиль… — мы сидели так близко, что по правилам жанра далее обязан был последовать поцелуй. С толку сбивал его парфюм, что-то свеже-сладкое, с кардамоном и перцем, слегка удушающее, как та «секретная кнопка». И воздух из легких, сухой и горячий, пахнущий колой и смесью текилы с виски. Зря я намешал ему такой мути. Тело определенно желало, чтобы он настоял, перестал смотреть на меня в ожидании и сжимать внизу, залез уже в белье и показал, как именно Черри радовал его на выпускном. — Камиль, — я специально понизил голос, когда жар от его дыхания обжег шею. — У меня там на поминках суженый. Если ты правда любил или любишь его, ты сейчас тормознешь. Он помедлил с видимой внутренней борьбой, и прежде чем дышать снова стало легче, я успел ощутить, как его губы скользнули за ухом — даже не по коже, но по волоскам, отчего неконтролируемо дернулся. А после растянулись в широкой улыбке, такой дружелюбной и незатейливой, будто не он только что наглаживал мои интимные места. — Там суженый, а тут расширенный, — он засмеялся и чуть отодвинулся, убрав руку. — Хороший ты парень, Мага. И рот у тебя красивый. Похоже, так считали только мужчины определенных предпочтений. — Знаешь, о чем я подумал, когда увидел тебя на кладбище сегодня? — я попытался сесть поудобнее и уже без всякой застенчивости сунул руку за пояс и поправил содержимое белья. — Что мы чем-то похожи внешне. — Есть такое, — согласился он спустя пару секунд, оглядев меня внимательно. — У Рокки типаж. — Крис мимо. — Да все мимо. Но зато первый и последний в точку. Я на тебя смотрю и думаю, а ведь хорош, гад. Значит, и я ничего. Слушай… А вы приезжайте как-нибудь вдвоем? Когда рутина заест. Перед глазами настойчиво всплывали картинки с наглядными примерами, что именно мы могли бы делать втроем и в разных комбинациях. — Пошалим, — он выдохнул это, снова наклонившись к моему уху, после чего мы заржали уже дуэтом. Все же толика самоиронии определенно добавляла очков к харизме. — Пойдем лучше проветримся, — нам обоим срочно требовалось сменить тему и обстановку. Мы вышли на ступени парадного входа и встали под козырьком, прячась от мелкой мороси. Влажный ночной воздух растекся по легким приятной прохладой. — Сейчас бы закурить, — он первым нарушил тишину со слышимой усмешкой. — Но вот досада, бросил недавно. — Респект, — я повернулся к нему и с некоторым нахальством толкнул плечом, будто после несостоявшейся близости физические границы между нами подстерлись. — Знаешь, о чем я подумал? Что эта ваша система… Вернее, динамика с Сантой и Стеней. Это же буквально история родаков Гарри Поттера, только по сценарию его тети. Папа-Поттер погиб в автокатастрофе, мама выжила, злой профессор заделал ей сына и наставил рога… Рогатому. — Ха-ха, а ведь у нашего профессора даже своя шайка этих была, как их?.. Магический Ку-клукс-клан. И свой Володя. Правда, я тогда должен сидеть, получается? Или в волка превращаться? А, не… На меня не повесят мокруху, потому что Володя батю Поттера не убивал. А ты Дамблдор, потому что подобрал злобного профессора. — Величайший Мага современности… Развиться сюжету не позволил предмет обсуждения: едва мы разгулялись, сочиняя все новые абсурдные подробности альтернативной судьбы юного волшебника, мой телефон завибрировал. Камиль подорвался собирать ужин для Черри в термо-контейнеры из ресторана, я же неожиданно осознал, как опасно натянуты были все струны внутри и какое это вселенское облегчение — слышать любимый голос. Даже плюющий злостью прямо через трубку. На прощание Камиль обнял меня так крепко, что поселил в душе уверенность — мы еще пересечемся. Судя по глазам, будь у него благословение Черри, он бы этой же ночью разложил на столах обоих. Я аккуратно ехал через незнакомый ночной город по дороге, которую успел запомнить, и дивился его скромным размерам, где все расстояния исчислялись максимум десятком минут. В пути будто очнулся и спрашивал себя, что это вообще было. Помутнение рассудка? Чары суккуба? Тот же Черри подбирался ко мне несоизмеримо дольше и старательнее. С другой стороны, у него не было козыря в виде самого желанного… В виде его же. Своего рода парадокс — чуть не дать Камилю из любви к Черри. Радость, что устоял и не поддался, омрачалась ужасом от того, как легко мог переступить черту. И никакое не оправдание, что триггер — не бронебойное обаяние экс-бойфренда моего бойфренда, но образ юноши с глазами косули и… себя в роли Камиля? Или себя в роли Черри с Камилем? Соблазн почувствовать, что чувствовал он, понять его изнутри, проникнуть до пределов, слиться в единое сознание, влезть ему в голову… В собственной царил хаос. — Отвлеки меня, пожалуйста, — потребовал он, рухнув на пассажирское сидение. — Меня почти завалил твой бывший, — я пошел с козырей. — Чина?! — он развернулся ко мне в изумленном недоверии. — А есть еще?.. — В каком смысле, завалил? Вы пиздились или?.. — Или. Но я устоял. — Вот это нихуя себе номер! — нервный смех его несколько пугал. — Расскажи. — Это тебя отвлечет? — Да, отличный вариант, рассказывай! — Он говорил про тебя, — я старался ехать осторожно и не смотреть на него слишком часто. — Какой ты был красивый, как его тянуло к тебе и… Так далее. И по дивану ко мне… Ближе, ближе… Я не замечал, он умеет увлекать рассказами. Заметил, когда его грабля оказалась на моих причиндалах. — И что было дальше? — я не мог уверенно разглядеть выражение его глаз в темноте машины, но допускал, что был прав, когда решил, что он не станет ревновать нас с Камилем друг к другу… Одна его рука двигалась подозрительно близко от ширинки. — Ничего, я как-то отшутился, — я покосился вниз, ненадолго притормозив перед перекрестком. — Что ты делаешь?.. — Глажу свой член. — Из-за?.. — Представляю, как он тебя лапает. А ты такой — пожалуйста, перестань… — Э-э… Даже не знаю, что на это ответить, — я нервно хмыкнул, но, поразмыслив секунду, решил помочь ему в снятии напряжения. — Он показывал ваши старые фотки. Потом я представлял тебя по его рассказам и сам так завелся… Он это видел, понятное дело. Не просто же так решил меня пощупать. — Как он тебя трогал? — Руками, — я видел боковым зрением, что его кисть задвигалась активнее, и предположил, что надо бы сформулировать погорячее. — Не так откровенно, как ты сейчас. Сначала просто ладонь на бедро положил. Потом выше и глубже. Потом на ширинку… — А как ты отреагировал? — Завис, как всегда. У меня в башке было три процесса. Первый — убьешь ли меня ты за такое, второй — что он проламывает мои границы, третий… Что со мной вообще происходит? Не могу сказать, что это мужчина моей мечты, но меня прямо повело от него. — Ты хотел его? — не дожидаясь прибытия, он принялся расстегивать брюки. — Я… Эй! — ощутив, как джинсы снова начинают давить и мешать, я пришел к заключению, что сам после пережитого заслуживаю его стояк. — Черри, убери руки оттуда. — Почему?.. Мы еще не доехали. — Убери руки, это мое. Мы даже не дошли до душа. Он вжал меня грудью в стену прямо в коридоре, как если бы хотел поиграть в задержание; зажал рот ладонью, расстегнул, наконец, брюки, стянул мои джинсы и стал притираться, затем откровенно толкаться… Умерил напор в ответ на протестующий вскрик и милосердно позволил дойти до комнаты, пока искал в сумке резинку и любрикант. Кажется, в гостях у отца его всерьез разозлили… Но он и предсказывал до поездки, что станет возвращаться ко мне бешеным. Я знал, на что шел. Он заставил меня встать на колени у края кровати и испытать опасливое облегчение от того, что все-таки нашел в себе терпение не только на умеренные фрикции, не мешающие мне свободно дышать, но и на недолгую подготовку перед тем, как оказался позади и затем внутри. Я не сопротивлялся из смутного чувства, что заслужил такое отношение собственными действиями — тем, что едва не поцеловался с его бывшим, разрешил прикасаться к себе и был близок к тому, чтобы позволить гораздо большее. В то же время что-то внутри отзывалось животным удовлетворением от столь жесткого давления, возбуждение гасило боль от торопливых толчков, хотя я и дергался от интенсивности скользящего растяжения. Удивлялся фоново, как с лета тело адаптировалось от закрепощенного состояния «заливной рыбы» до этих глубоких, размашистых проникновений после считанных минут разогрева. Или… Не адаптировалось, а я просто по своему обыкновению оставался так же равнодушен к дискомфорту в процессе и немного после. Черри щадил меня все меньше, будучи заведенным, хотя прекрасно знал, как это должно ощущаться. Спускал таким образом накопленную агрессию? С моего молчаливого согласия. Считал, что мне нравится? Отчасти он был прав, никакое физическое неудобство не колебало крепости моей ответной реакции. Боль еще не та, за которой следуют повреждения, но, к счастью для меня, кончал он быстро. Оттягивал мою голову назад, сжимая в кулаке волосы на макушке, постепенно замедлялся и замирал, выдыхая. Всего несколько минут его жестких толчков без необходимости напрягаться, но у меня подрагивали бедра при попытке встать, когда после он повалил меня на кровать и взял в рот, в манере такой же лихорадочной, как и сам акт. Судя по его запалу, вполне вероятно, не последний за ночь. Пик накрыл интенсивный, как интересное сочетание горького со сладким, только в ощущениях. Он лежал щекой на моем животе, восстанавливая дыхание, пока я гладил его по голове и думал, думал… Посмеивался про себя, что — да, собирался работать его амортизатором, но не ожидал, что придется буквально поглощать инерцию от его бедер, значительно возросшую от свалившегося на нас стресса. — Черри… — Ну? — Ты еще негодуешь? — Да… — Я придумал шутку. И у тебя, и у меня сейчас пердаки горят. Но есть нюанс… Он щекотно рассмеялся мне в сгиб бедра, после снова затих, оставив плескаться в странных мыслях. Что Камиль — хороший триггер. С эффектом наркотика на всю его оставшуюся жизнь. Когда после экстрима на стимуляторах все остальные любови в жизни кажутся пресными. И что мне сделать, чтобы перекрыть это? Как его затмить? Все романы Черри до меня, уверен, протекали с большей страстью, яркие, экстремальные. Чина с буллингом и ножом, Крис с разбитой «Ягодкой» и сломанной шеей, Рейнар с иглами и татуировками, кто-то другой с чем-то еще — все связано с болью, острейшими негативными эмоциями и нескончаемой драмой. Как не наскучить ему теперь? Живопись — не тот накал. Я сам — не тот партнер. Слишком молчаливый, спокойный и уравновешенный. Должен ли я расшатывать свою психику ради того, чтобы удержать музу? Или позволять ему обращаться с собой так грубо? Он может найти для такого кого угодно. Интересно, о чем он думает в такие моменты? Существую ли я, как он заверял, или снова — функция? Неприятные мысли. Я гнал их прочь, убеждая себя относиться к жизни как фаталист. Уйдет — значит, уйдет. Найдет того, кто даст ему эти взрывные чувства, качели с динамитом. Или не уйдет, но найдет кого-то еще и отодвинет меня на второй план… Пускай. В таком случае у меня не станет любимого человека, но все еще останется муза. А с его темпераментом — скорее всего, также сексуальный партнер. Беречь психику музы — задача самой музы, а значит, я смогу ставить более смелые эксперименты с его образами, так же не щадить, не жалеть эго, а оберегает его пусть новый маяк, водонапорная башня или нефтяная вышка… — Майк? — чуткий и внимательный после секса, он считывал мое состояние по малозаметным изменениям в дыхании. — Что с тобой? Я перегнул?.. — Нет, — я старался успокоиться и прогнать внезапную тревогу, но с ним лучше всего срабатывала безыскусная честность. — Я лежу и боюсь. — Чего? — Что ты привык к накалу страстей, которые я не могу обеспечить, а значит, ты уйдешь от меня или заведешь второго, и я буду… Пытаться понять, как жить без тебя дальше, и злиться, и рисовать всякую расчлененку с тобой. Как-то так. — Ты охуел? — он резко поднял голову. — Что там тебе этот мудачина наплел? Майк, я люблю тебя. Иди в жопу, никуда я не уйду. — Обещаешь? — самое глупое, что можно было попросить, но я не уследил за языком. — Да, — он улегся обратно с недовольным ворчанием. — Обещаю доставать тебя до конца твоих или моих дней. Приставать, выносить мозги, трепать нервы, обливать слезами, будить ржачем и бесить до смерти. Или пока ты меня не выгонишь веником, потому что в конец заебал. — Не выгоню. — Ну вот и закрыли вопрос. — Ладно, — я разглядывал темный потолок, глупо улыбаясь. — Я тоже тебя люблю. — Майки, — он подполз выше. — Мне нужен не накал страстей. Мне его в жизни по горло хватает, ты же видишь. У меня запас прочности психики сейчас на последнем волоске. Как усталость металла. Серьезно. Еще чуть-чуть, и она тупо сложится пополам. Мне не нужна драма, мне нужно выбраться отсюда и не сдохнуть. Я хочу внутреннего мира, справедливости и свободы от… прошлого. И в будущем мне нужен ты. Ты слышишь меня? — Да. — Вот тут, — он отодвинул мою руку и влез под бок. — Единственное место на планете, где я чувствую себя в безопасности. Я знаю твои тревоги. Но когда тебя опять накроет, подумай о том, что я делал в последние полгода, когда я с тобой. Не о моем прошлом, не о всякой жести, а о действиях. Потому что нас определяют дела, а не намерения. В рамках такой логики, не считая начала сентября, он не давал мне поводов беспокоиться, и от этой мысли делалось теплее в груди. — Ты был прав в том, что я собственник, — стоило давно это признать. — И я не про секс, а про… Твою суть. Ты сказал тогда, в одном из тех сообщений. «Хочу его себе». Я тоже хочу тебя себе. Всего. Меня заводят мысли о тебе и твоих бывших или ком-то еще. Я бы, может, даже завелся, если бы тот же Камиль при мне приставал к тебе. Или если бы ты отвечал ему, и еще смотрел при этом на меня… Даже если бы знал, что вы трахались. Или видел. Но я не согласен видеть твои эмоции к нему. Как сегодня днем в машине, — я повернул его голову к себе за подбородок. — Это мое, Черри. А он пшел вон с моей территории. — Твое, — он улыбнулся чуть виновато и почти счастливо. — Для других «Не входи, убьет». — Оставь надежду, — я припомнил комментарий Камиля о надписи на его пояснице и едва не зашипел от новой волны досады. — Он сказал, что… Не стоило это обсуждать. Даже если не соврал. Не додумал. Не слукавил… Какая теперь разница? Эта надпись — насовсем, часть идентичности, образа, совокупности. История происхождения меня не касается. — Что?.. — Мы с ним долго говорили, пока ты не позвонил. Он немного рассказывал про ваши отношения в школе и после, и я поймал себя на мысли… Эгоистичной. Что после такого бурного… Не романа, а, не знаю, эмоционального накала… Все остальное может казаться пресным. Включая меня. — Это не так, — несмотря на состояние, в котором вернулся от семьи, он говорил со мной очень мягко. — Не знаю, что он там наплел, но ты не можешь быть пресным. Не с твоими инфернальными глазами, Майк. Просто… Он во мне дергает старые воспоминания, плохие и хорошие. Но больше плохие. Процентов… восемьдесят пять. Наверно, из-за обстановки вокруг. Наши с ним отношения были очень деструктивными. Он мне все время устраивал такие взрывы эмоций, от которых хотелось повеситься. То ребра сломает, то кормит в знак примирения. — Ребра?.. — Да, несколько. Трещины. Надеюсь, у него поэтому колени болят. — Может, отсюда этот паттерн? — я повернулся на бок и притянул его к себе, удовлетворенно припоминая, как Камиль жаловался на его нежелание лежать в обнимку. — О котором ты говорил, когда мы сидели в кафе. Лезть туда, где больно. Где мучают. А после жалеют. — Наверное… — он прижался лицом к моим ключицам и обвил руками талию. — Звучит логично. Майки? — Да, сердце мое? — Спасибо, что говоришь со мной. — Учусь, — я поцеловал его в лоб. — Усваиваю уроки. Кстати, раз у нас такой прогресс в коммуникации, я тебя заодно попрошу… Только не сердись. Не присовывать мне сегодня больше, а то я как светлячок. — Светлячок?.. — Что у светлячка горит? — Прости-и-и, — он вжался в меня сильнее с хныкающим смехом. — Почему ты не говоришь в процессе? Потому что в процессе все было… Может, и не нормально, но приемлемо. Характеризовать этим эпитетом нашу близость вслух я не собирался, дабы не задеть ничьи чувства, прекрасно понимая, куда уведет нас дискуссия. Но в этой боли я почему-то нуждался, находил в ней свою странную справедливость. Приняв душ, мы еще немного повалялись в одеялах, обнявшись, оба утомленные и выжатые, но не настроенные на сон. Я неторопливо пересказал ему события вечера, понимая, что о своих говорить он не желает — устал от них морально и даже мысленно не хотел снова с ними соприкасаться. В одиннадцатом часу он осознал, что проголодался, так как после завтрака толком ничего не ел, и я подтащил кресла к высокому кофейному столику в зоне отдыха у окон, чтобы разложить на нем гостинцы от предусмотрительного Камиля. Мы лениво поужинали, потушили свет и остались там же отдыхать, наблюдая сквозь ветви за беспокойным ночным морем с неизменно светлой полосой над линией горизонта. Тишину кроме далекого шума волн и наших тихих бесед прерывали только звуки мессенджера его айфона. — Кому там неймется? — я не выдержал и поднялся за ним. — Чине, кому ж еще, — он заглянул в экран и прыснул. — Передай ему спасибо за ребра, — каламбур вышел ненамеренно. Вместо ответа он расхохотался и развернул аппарат ко мне, демонстрируя возмутительную кляузу «Твой мужчина обесчестил меня глазами». Я бы наверняка поспорил, не скрась ее Камиль рядом эмодзи из красной перегревшейся рожицы, закушенной губы, персика, баклажана и брызг. — Обесчестил, — я смиренно признал вину. — Потому что ты же Честер, дикий кошак, быстрый как ветер. Теперь у меня есть Честер, а у него нету, значит, я его обесчестил. — Теперь я буду это представлять, — он замахал на себя руками, пытаясь успокоиться. — Ох уж этот Майки, бесстыдник, сладострастник, коварный совратитель! Скорее солнце встанет на западе, чем Чина подпустит кого-то с тыла, а ты… — Ну, я твое солнце, — стал рассуждать я, загибая пальцы. — В твоем имени есть слово «West», я иногда бываю на тебе и у меня при этом встает, так что… Нет ничего невозможного. Он всех твоих парней пытался нагнуть? — Почему только пытался? — он сощурился на меня с плутовской ухмылкой. — Кого?.. — зашептал я в ужасе. — Крис?.. — Крис любил делать то, что я ему приказываю. Медленно моргая в ответном замешательстве, я неторопливо переваривал не только ужин, но и очередные внезапные подробности интимной жизни этой колоритной пары… Или уже троицы? Силился представить, как наглый кругленький пони все-таки запрыгнул на здоровенного жеребца, с учетом присоединившегося к сцене Черри, подгоняющего их кнутом. В костюме строгой госпожи и высоких ботфортах, как у того красного дьявола из мультфильма. На карте разума открылась новая локация для жанра под названием «БДСМ-сюрреализм». Бедняга Крис… Как его занесло в эту компанию? Похоже, у Черри имелся талант сводить бывших. Он так долго что-то печатал с недобрым грудным хихиканьем, что я заинтересовался: — Что вы там обсуждаете? — Твои прекрасные губы. — Влезет ли в них два прибора сразу? — Ты что, подсматриваешь?.. — Завтра дома проверишь, у тебя достаточно игрушек для этого. Твой Чина, конечно, зазывает нас на огонек? — Ага. — Хочет, чтобы я вам обоим отсосал? — Не только. — А ты хочешь? — я слегка опасался, что раскрытие темы опять вызовет у меня внеплановый стояк. — Да пошел он в жопу! — воскликнул он возмущенно, не поворачиваясь. — К своему стафилококку. У него на судне все время один и тот же шеф, Стефано. Кок, который любит cocks… — Повар, какова твоя профессия?.. — И еще один пидор-крупье, я зову его Саймонелла. — Черри, — мне начинало надоедать, что он на ночь глядя уткнулся в экран, еще и во время интимного общения со своим партнером. — Ты тоже считаешь, что мы с ним похожи? — А кто так считает? — Мы оба. — Нет. Радикальное нет, — он удивленно поднял голову и наконец отложил телефон. — Вы оба темноглазые брюнеты, да. Как и восемьдесят процентов населения планеты. Ну еще квадратная бородка была одинаковая в двадцать, но это было модно. Я когда твои фотографии видел у вас в альбоме, вспомнил его и сравнивал, но нет. Это как… Сравнить ледокол и космическую станцию. Кстати, чтоб ты понимал. Это именно он мне нос сломал. Видишь, он кривой немного? Если в фас смотреть. Я видел и помнил, даже без фонарика айфона, подсветившего его лицо снизу, как в страшной сказке. Не придавал значения, списывая на естественную асимметрию, присутствующую в любом лице. — И запястье, в нем была трещина, — он прокрутил правую кисть, щелкнув пару раз. — У меня был краш в школе, Петя. Парень из старших классов, огромный такой спортсмен. Потом спился и умер. Очень красивый, тебе бы понравился. Высокий, метра два, бледный, черноволосый и с ярко-зелеными глазами. Знаешь, бывают такие глаза, когда радужки не касаются нижнего века? Я к нему как-то подошел и сказал, что они очень красивые. Просто так. Я классе в пятом был, со всеми общался. Он на меня так хмуро посмотрел, вроде… Чего надо, мелюзга? А потом, уже в шестом, стал запрещать другим меня задирать. Выгодная инвестиция, да? Один комплимент в обмен на протекцию. Он даже как-то Чине отвесил такую затрещину, что он через парту улетел. Помогло, но не надолго. Я в тот момент решил, что в него влюбился, но он через пару месяцев закончил школу, и Чина такой — ну, берегись, Рокки… И летом уже стал свою блядскую шайку на меня натравливать. — Как я понял по его словам, эта агрессия была вызвана как раз тем, что его влекло к тебе, — предположил я, когда он вздохнул, замолчав. — Он говорил, что сожалеет об этом и хотел бы вернуться назад и поступить иначе. — Пусть сожалеет, — спокойно отозвался Черри. — Есть о чем. — Он правда порезал тебя? Он засмеялся жутковато, снова включил фонарик и приподнял футболку, направив свет на солнечное сплетение. Под грудиной, на ладонь ниже шипастого узора из роз, белели два горизонтальных и еле заметных тонких шрама длиной сантиметра в три. Поначалу я принял их за глубокие царапины, после считал следами от медицинских вмешательств, так как он упоминал операцию на сердце. Как Камиль и говорил, похожи на порезы на руках у людей, я видел такие у Ани. — Он рассказал, как это было? — наклонившись ко мне, он повис на руках над подлокотником. — Хочешь, расскажу? Я каждую секунду помню. Как будто вчера от него по кустам удирал. «Конечно, хочу», — чуть не выпалил я бездумно, уже осведомленный, что все закончилось интимной близостью и по итогу ярким романом. — Итак, сторитайм! — Черри без слов прочитал это на моем лице и снова развалился в кресле. — Момент, изменивший характер нашего… взаимодействия. Немного. Чуточку. Стоял погожий денек, птицы орали в своих брачных играх… Ладно, давай без этого. Хуй знает, чем я его выбесил тогда, но он меня погнал аж до старого форта и преследовал, ну… Километр как минимум. Я вообще не ожидал, что он может столько пробежать с такой скоростью. Перепугался до усрачки, у него был такой вид, как будто он реально меня сейчас будет шинковать, как капусту. Глаза красные. Как хищник добычу, буквально. Загнал в такой короб бетонный, кривой. Там один бетон голый, камни какие-то валялись, песок. Я помню, потому что спотыкался о них. Выдохся. А он нет. Обычно было наоборот. Затолкал меня в угол, пинками, буквально, Майк… Не толчками, как дети играют, а ударами ног, как в кикбоксе. А меня еще мама потом спрашивает, почему у тебя всегда ноги в синяках? В том числе поэтому, блядь! Силинь, ты должен играть аккуратнее. Играть?.. Мне пятнадцать, але! Я могу играть в карты на деньги! И выигрывать, кстати. В том числе у Чины. Но он не поэтому тогда… Короче. Он схватил за горло и держит, а я в панике, потому что убегать сил нету, бороться с ним нет смысла даже начинать… Как же не к месту я вспомнил о вопросе Камиля, просил ли он уже душить его в постели. Поблагодарил темноту, что с его угла обзора не видны мои бедра. — И у него лицо такое… Я серьезно думал, что он собирается меня, по крайней мере, покалечить, ну или убить. От адреналина критическое мышление отключилось нахуй, остался только страх, что он вот-вот отдышится и пырнет меня. Я сейчас готов Мерс поставить на то, что он это тебе описывал, как что-то суперромантическое и горячее, но я в тот момент действительно верил, что скоро умру. Не знаю, как от страха не обоссался… Шансов отбиться ноль, как вырваться, хуй знает, убедить не вариант, там не с кем говорить в таком аффекте. Слова и мольбы его вообще не трогали, никогда, он их игнорировал и продолжал меня пиздить. Поэтому знаешь, что я сделал? Знаешь. Он тебе сказал, да? Сцапал за хер. Инстинктивно. Такой порыв отчаяния. Я даже не надеялся отпугнуть, это как… Такая активная капитуляция. Признание поражения, только действием. Я же знал, что у него стоит. Всегда, когда он меня бьет или зажимает где-то. Но я думал, это от адреналина. Потому что, ну… — Взаимно? — догадался я, когда он замялся. — В общем, он так дернулся назад, и я подумал, вот он, шанс, надо не пропустить и дать деру. А он не отстраняется. Только, блядь, еще сильнее меня в бетон вжимает. Одной рукой за шею, во второй нож. Не перочинный, а крепкий, лезвие четырнадцать сантиметров. Пятнашка уже холодное юридически, а с этим он всегда ходил. И я… Я продолжил, как бы… Уловил шанс выжить для себя. Плюс завелся сам, потому что… Трогаю другого парня. Я уже тогда смирился, что мое тело меня всегда предает, и не удивлялся особо. То есть… Сейчас я знаю про пубертат, гормоны и… Может, поэтому и не обоссался от страха. Он рассказывал свою версию истории как анекдот, со злым юмором, ощетинившись с истинно бесовским видом. Я же сгорал от стыда и неуместного, досадного возбуждения. Конечно, он заметил. Но не сердился. Наоборот, встал, отодвинул столик, подтащил свое кресло вплотную к моему и устроился в нем боком, дразняще бегая пальцами по моему бедру. — А знаешь, во что это вылилось? — он снова захихикал, высоко и холодно. — Думаешь, он меня стал меньше травить? Если бы! Просто теперь старался без свидетелей. Но это уже не было так стремно, потому что я знал, что я его сейчас сначала вымотаю этими салочками, а потом заманю в какой-нибудь укромный угол. Там он даст спустить себе штаны, кончит, и я смогу убежать. Это потом мы… Я так все лето от него носился, стабильно пару раз в неделю. А все потом удивлялись, Сильвестр, откуда ты такой спортивный, вот что тестостерон с мальчиками делает… Да, делает. Но немного более… Замысловатым путем. — Он говорил, ты его в старших классах подтягивал по предметам. — Это был просто предлог, — он отмахнулся со смешком и принялся гладить меня по внутренней стороне бедра, правильно и с идеальным нажимом, якобы случайно касаясь… выше. — Ему нахер не сдалась эта химия. Но он же не мог признать, что сам хочет приходить ко мне. Это года через два уже было, мы до этого… Я был ебнутым в детстве, окей? У меня эти пробежки в голове как-то трансформировались в романтику. Не знаю, может, психика изобрела такой способ защититься. — Похоже на то. — Меня просто подкупило, что он довольно быстро сам стал меня трогать и целовать. Это как бы… Значило, что на самом деле ему не противно. И он меня не ненавидит. Что я не омерзительный и все такое. И он хочет прикасаться ко мне, сам, добровольно. В груди остро закололо от его слов, я почувствовал раздирающее изнутри желание обнять его, но так боялся спугнуть и прервать, не отдавая себе отчета до конца, что именно — неожиданное откровение, сверхценное и хрупкое, или дразнящие движения умелой кисти, пробравшейся за пояс белья. — И у меня в больной бошечке это перетекло в чувства к нему. Противоречивые, потому что… Ужаснее всего было то, что на людях он продолжал меня открыто презирать, оскорблять и избивать, иногда один, а иногда со своей сворой. Они обычно вчетвером ходили — он, этот Чё дебильный и еще два черножопых урода. Ты их видел на кладбище. Сбились в кучу, пафосные малолетки такие, называли себя «чужаками». Видите ли, их не принимают, андерграунд, хуе-мое… — «Чё дебильный» — это Стеня? — Земля ему стекловатой, — огрызнулся он тихо. — Это пожелание от маленького меня. От меня актуального светлой памяти и так далее. Вообще эти трое… Им в целом было похуй на меня, они меня пиздили чисто за компанию, потому что Чина сказал. Задирать меня им еще нравилось, а бить, видимо, быстро надоедало. Самой деструктивной силой был именно Чина. Это сейчас я понимаю, почему. Лучшая иллюстрация, что гомофобия — это подавленное влечение. — Черри, — я накрыл его руку своей, прося остановиться. — М-м? — Мне очень, очень жаль… — Да вообще похуй. Не парься, — он не собирался прекращать, только сильнее сжал пальцы. — Я просто поражаюсь… Он сейчас такой весь из себя добряк, ты видел? Просто душка, еще чуть-чуть и мыльные пузыри из ушей пойдут. Не скажешь, да, что он в мог методично выбивать говно из соседского недомерка? В плохом смысле, if you know what I mean. Как у меня почки до сих пор функционируют, я не знаю. — Зато есть понимание, почему ты привык уходить от стресса интимом. — Ну да, логично. — Черри, пожалуйста, — я снова попытался остановить его руку. — Не думаю, что смогу кончить от такой… Палитры чувств. — Со мной сможешь, — он спрыгнул с кресла, сел между моих ног, ухватил за талию и подтянул бедра ближе к краю. Закрыв лицо руками, я застонал мысленно от стыда и отчаяния, но не вытерпел и пары минут: крепко взял его за плечи и поднял, усадив верхом на колени. — Ты же сам хотел, чтобы я говорил в процессе, если что-то не так, — я зашептал быстро в его влажные, припухшие от трения губы. — Ты сказал, что думал, твое тело тебя предает, а теперь понимаешь, что это гормоны и для подростков это естественно. А мое меня предает прямо сейчас, когда с гормонами все стабильно. Не смотри на меня так растерянно, пожалуйста, я не отвергаю тебя, я по-прежнему люблю и хочу тебя, но сейчас я бы хотел, чтобы ты выговорился. И чтобы я был в ясном уме, не отвлекался и не пропустил важное. Он ссутулился и уложил голову мне на плечо, медленно и устало втянув воздух. — Камиль говорил что-то вроде… Что воспитывает сына иначе, — я стал гладить его, стараясь вернуть в русло беседы. — Потому что не хочет, чтобы он повторял подобное. — Ему восемнадцать, его поздно воспитывать. — Ну, он ретроспективно, наверное… — Майк, ты что, запал на него? — в голосе его промелькнула искренняя обида. — Почему ты на его стороне? После всего, что я тебе сейчас выложил? — Я всегда на твоей стороне, — я сделал паузу, чтобы эта мысль проникла в его сознание. — Просто хочу понять тебя. Вы до прошлого лета продолжали общаться и спать вместе, если он не соврал. Несмотря на Криса. Хотя ты говорил другое. В тебе должно быть что-то, кроме злости и чувства несправедливости. — Как ты точно подметил… Чувство несправедливости. Это то, что меня бесит больше всего. Хотя я знаю, что мир несправедлив, — он надолго задумался, затем понял голову и сел прямее. — Ну… Он в юности был довольно горячий, это сейчас… Молись и кайся. — Я видел, — восстановив в памяти облик задиристого паренька с фотографий, с широкой козлиной бородкой и в прикиде типичного скейтера, я не спешил соглашаться. — На любителя. — Где видел? Он показывал фото? — насупился Черри, заерзав. — Ну конечно… Приличные или?.. — Без «или», — я попытался не выдать голосом досаду от гипотез, что могло скрываться за «неприличными». — Ты был невероятно красивым подростком. Я не мог поверить, что это реальные фото. Ты видел фильм «Нимфоманка»? Третьего года вроде. Он медленно опустил глаза, затем голову. — Блевотный фильм, — ответил еле слышно. — Почему? — Не знаю. Так легко было увидеть в нем теперь того самого уязвимого подростка. Его поведение, жесты, голос — когда мы оставались наедине и он не играл, они сохраняли в себе столько детской непосредственности, что больше пошли бы потерянному мальчику. — Мне понравился, — я упрямо улыбался ему, поглаживая по плечам. — Правда, я видел только первую часть. Вторую не смотрел, как-то не захватил сюжет. Но там была актриса, играла молодую героиню. И… Когда он показал мне ваши снимки из старшей школы, я подумал, ты напоминаешь мне ее. Какими-то чертами… — Почему из всех людей на земле именно ее? — в голосе зазвучала подлинная злость. — Черри, — я поздновато спохватился, что слишком беспечно свернул на болезненную для него тему. — Родной, не думай за меня, это не о… Не об особенностях героини, а просто о внешности актрисы. Это был фильм, на протяжении которого я сидел и думал, что… Почему они ее взяли на эту роль? В ней ничего женственного. Вообще. Она выглядит как вымахавший за лето на полметра пацан. С милым лицом. А игра на уровне… Может, меня избаловали экспрессивные порнозвезды, но с этой девушкой в главной роли фильм можно было бы переименовать из «Нимфоманки» в «Заливную рыбу». Он улыбнулся на долю секунды, что я заметил со странным, снова неадекватным ситуации умилением. — Это мерзкий фильм, — голос его все еще звучал слабо и опустошенно. — Я просмотрел его на перемотке, потом надрался, поблевал и всю ночь ревел. Явно не из-за сцен близости, они там вполне безобидные. Самая обыкновенная, скучноватая эротика, местами красиво снятая, местами поразительно унылая, еще и с неубедительной ведущей актрисой. — Расскажешь, почему? — я озвучил вопрос, сомневаясь в его уместности. — Я сказал, я не знаю. Конечно, знает. Что-то в картине прошлось по незаживающим ранам, о местонахождении которых я все еще мог только догадываться. Но разобраться можно было после. По одной. Шаг за шагом. — Я всего лишь решил, что она привлекательна, но как юноша, — я взял его руки и прижал к своей груди, мешая вырвать с кровью заусенец. — И ты напомнил мне ее, потому что был очень красивым юношей. Был и есть. — Я так не считал, — он старался не смотреть прямо. — И мне давали понять окружающие, и очень активно, что это не так. — Мне жаль. Я бы тоже хотел вернуться назад во времени и забрать тебя оттуда. Закутать и баюкать. — Ты это и делаешь, — он поднялся, сел боком обратно ко мне на колени, устроился поудобнее и снова лег на плечо. — Я отчасти еще там… Особенно когда возвращаюсь в этот город. Ты видел, как он живет? — Камиль? — Да. Детишки, милая жена, лошади, машины… Приличный такой человек. Он, в принципе, и так был из семьи выше среднего, у его бати в девяностые был большой бизнес. Но сам он пошел в море, такой весь из себя солидный, семьянин. Идеальная жизнь. Без сучка. И знаешь, что самое несправедливое? Нас, сука, уровняли. Все старшие такие… И другие знакомые… Все смеются так снисходительно, ай, как вы в детстве ссорились. Ссорились мы, блядь. Ах, стали постарше, поумнели и подружились… Мы с ним подружились, ты понял? А я, сука, все помню. Как сначала кровь из носа отмывал, а потом в него же и плакал. И мне похуй, что ему стыдно, пусть хоть приползет к моим дверям, завернется в огромный носовой платок и совершит акт самосожжения во искупление. Мне похуй. Я не собираюсь никого прощать. — Ты и не обязан, — мне снова пришлось ловить его руки. — Знаю, — он вяло пытался их вырвать, но вскоре смирился. — А потом, когда его дружки повылетали в шараги, он при каждой встрече такой приветливый был, руку протягивал, улыбался, на что-то надеялся, говна кусок… Постоянно звал то на рыбалку, то в поход, то к себе домой. Я хотел, но не ходил. Сначала не понимал, почему. Чувствовал ужасную злость за это все и старался просто максимально далеко от него быть. Обходил по дуге. Демонстративно. Я ведь, знаешь… Ни разу не позволил ему выебать меня… в школе. Даже когда мы над химией плакали. Ну, я плакал. От его когнитивной ущербности. Я к тому времени уже знал, как это больно, и просто дрался с ним, как реальный уличный кошак. В ответ на любую попытку повернуть к себе спиной, нагнуть или повалить. Он, конечно, пытался, и очень настойчиво… Наверное, поэтому и выбрал итальянские суда. Чтоб завести себе там по пиздюку в каждом порту… Don’t call my name, don’t call my name, Alessandro… Снова пришлось гнать от себя прочь мелькающие перед глазами картинки, как его прежняя ангелоподобная версия шипит, кусается и яростно вырывается из рук напористого Камиля. Пару мгновений спустя до сознания стал доходить смысл услышанного. Спрашивать, откуда он уже знал о боли, я до мурашек боялся. — А с чего они в компании решили, что ты… — я не сразу нашелся с корректным определением. — Чем-то отличаешься? — Дорогой брат распиздел после какой-то тупой ссоры, — при упоминании покойного родственника его интонации растеряли всякую эмоциональность. — Позитивное последствие, он сам перестал лезть, боялся за свою репутацию. Негативное — меня стали пиздить во дворе. То есть… Они сначала не били, просто обзывали, могли толкнуть или закинуть куда-то вещи. Избивать боялись, нам было лет по тринадцать… Потом у Чины случился личностный кризис и он стал провоцировать остальных нападать. Тайком, когда никто не видит. Потом понял, что никому нет дела, и уже в открытую. Сам больше всех, показательно… Чтобы все видели, что он не такой. Такая ненависть в глазах… Меня никто никогда так не ненавидел, ни до, ни после. А я не понимал, за что… То есть понимал, но я же их не трогал. Не приближался к ним. Ну да, сидел рядом на уроках, но куда я с них денусь? А потом в раздевалке он придумал себе способ меня трогать, вроде… Чтобы продемонстрировать, как со мной надо обращаться и что мне нравится. А эти караулили или смотрели. Это такое чувство беспомощности, абсолютной… Я просто терпел и ждал, когда ему надоест или кто-то спугнет. Потом плакал один, но знаешь, от чего? От непонимания. Почему такая сильная агрессия, я ведь ему ничего не сделал. По горячим каплям на своих ключицах я мог судить, что его наконец-то начинает пробивать на настоящие эмоции, скрытые за гневом. — Все об этом знали, включая учителей, но отмахивались, ай, мальчики дурачатся, потому что мальчики. Boys will be boys. Я тогда грустил, что я не девочка. Меня бы просто дергали за косички… Или взрослые бы защитили, если бы я пожаловался, я уверен. Хоть кто-нибудь. А так… Отец как будто был доволен, когда я приходил в синяках или с фингалом. Даже с переломами. Наверное, думал, что драки воспитывают в его заморыше мужика. А я даже не дрался. Понимал, что не выиграю. Один против четырех. Да даже один против Чины. Он на спорте был в начале строя, а я один из последних. Пока мама мне освобождение не сделала. Я думал, что я всегда самый слабый. И когда он загнал меня в угол, там, в той заброшке, просто инстинктивно попытался защититься. Как мог. Сделать ему приятно. В конце концов, это всегда срабатывало… — С кем?.. Я все больше страшился ответов, а он не желал отвечать. Только вжался лицом мне в шею, зажмурился и надолго перестал дышать. Снова и снова сглатывая ком в горле, я повторял в уме, что не могу позволить себе срыв и потом разберусь со всем шквалом реакций, что не имею морального права взвалить на него дополнительный психический груз. И все равно заглядывал в обледенелый круговорот мыслей. На поверхности — что насилие над очевидно уступающим в физической силе мужчиной ничем не лучше насилия над любой другой уязвимой группой лиц, включая стариков, женщин и детей. Любое насилие над тем, кто слабее — зло. Но это очевидно любому здравомыслящему человеку. Глубже — Чина, этот малолетний загнанный идиот, образцовый продукт своей среды — только вершина айсберга. Там, в центре, в самой глубине водоворота, ожидал слив, непроглядно черный и жуткий, как вход в Тартар. А здесь, на поверхности… — Что ты делаешь? — я перестал гладить его по спине, почувствовав, как его дыхание, участившееся и неровное, стало прерываться осторожными поцелуями, а рука снова очутилась у меня в белье. — Ты все еще… — Не надо, — я попросил мягко, оттягивая его запястье, заодно убедился секундным взглядом вниз, что его собственный организм спокоен. — Почему? — казалось, он готов в открытую заплакать от возвратившейся в глаза беспомощной растерянности. — Потому что, — я ступал по тончайшему льду и с каждым словом-шагом едва сам мог дышать от сосредоточения, чтобы оба не ушли под воду. — Я не хочу быть в ряду тех, кто… Черри. Я должен спросить. Я не хочу знать, но должен. — Только не про… — Про себя, — я поспешил заверить его. — Помнишь, когда мы… Когда ты пытался вытащить из меня негатив и я на тебя вызверился. Ты тогда… Со мной это тоже сработало, да? Как с… — Нет, — он подскочил на мне и обнял лицо ладонями, заставляя смотреть себе в глаза. — Нет, Майки, нет-нет-нет. Я же постоянно тебя лапаю, мне нравится тебя трогать, ты мой любимый, мы спим вместе, это совсем другое. — Не из страха?.. — Нет! Я тогда удивился, но точно не испугался. Майк… — Да? — Ты мое убежище, — он прижался носом к моей щеке и говорил прямо в губы. — Укрытие. Shelter. Safe space. Мне рядом с тобой спокойно. Я с тобой ничего не боюсь. Я все же не выдержал и зажмурился, надолго притянув его обратно, в крепкие объятия. Не ослабил их в постели, мы так и проспали, вжимаясь друг в друга, до самого рассвета. Мятые и плохо соображающие, спустились на ранний завтрак, затем снова легли и дремали почти до одиннадцати, несмотря на весь выпитый кофе. — Майк, — он вышел за мной на подсохший балкон, зябко кутаясь в мой свитер. — Съездишь со мной в старый дом? Я хочу забрать оттуда кое-что. Море за рядами сосен беспокойно шумело, обещая новые дожди. По пути мы купили пышный букет белых цветов и снова ненадолго заехали на знакомое кладбище, но свернули в другую сторону по малозаметной тропе, к скромному могильному камню с именем и датами — «Rasa Bēniņa, 1934-1993». Пока он разравнивал землю вокруг надгробия граблями из сумки, которую всегда возил в багажнике, я разглядывал других близлежащих, той же фамилии — Линард тридцать пятого года рождения, Ян одиннадцатого… — Она умерла, когда мне было одиннадцать, — он критически осмотрел результаты своих трудов, хотя захоронение стало выглядеть намного опрятней. — И мое детство вместе с ней. Она очень красиво пела. Драматическое меццо. И немного учила меня музыке. А деда я не знал, он умер до моего рождения. Покажу тебе ее пианино… Если его не выкинули. — Купим какой-нибудь тортик для приличия? — предложил я, когда мы продолжили путь. — Там никого нет, — пояснил он. — Отец давно переехал в город, в квартиру жены, а в доме жил этот и какие-то его подруги. Последняя вроде съехала летом. А он весь этот месяц был в больнице. — А что ты хочешь забрать? — Книги. Фотографии, какие-то вещи из детства. Заодно покажу тебе, где вырос. Понурое здание из темно-красного кирпича встретило нас меланхоличным безвременьем. Треугольная крыша мансарды возвышалась над центральной частью дома, от нее же в стороны уходили симметричные крылья первого этажа. По ступеням и перилам утопленного крыльца вверх ползла лоза дикого винограда, к концу ноября облетевшая, как и деревья в заросшем саду. Позади стеной — смешанный лес, необыкновенно темный и густой. — Я был здесь счастлив первые десять лет жизни, — он улыбнулся мне сиротливо. — Потом бабушка заболела и умерла, родители окончательно разосрались, и мы с мамой переехали в центр. А сюда меня отправляли на выходные. Не знаю, зачем. Отцу всегда было похер, где я. Может, они думали, мы с сиблингами так подружимся. Мы оставили машину у ворот и зашли через незапертую калитку. Территория показалась мне симпатичной, даже живописной: стандартные шесть соток, но окруженные вековыми деревьями — сосновый бор позади, раскидистый клен слева и пара берез справа, над невысокими плодовыми. — Это яблони? — Две яблони, все остальное сливы и алыча. Там дальше кусты малины, крыжовник, цидония, смородина. Из них живой один шиповник, остальное давно не плодоносит, им же нужен уход, иначе сосны все забирают. Только яблоки кислючие каждый год. Мама этим всегда занималась, до… — он замолчал, досадливо оглядел строение и направился в обход, к дверям примыкающей позади застекленной летней кухни, где присел рядом со ступенями и нащупал в щели ключ. — При ней внутри даже сыростью не пахло. Ненавижу этот запах. Комнаты встретили темнотой, тишиной и атмосферой затхлой, пыльной заброшенности, словно кто-то годы назад в один день покинул это место, успев захватить лишь самое ценное. Посуда с росписью за стеклом, льняные салфетки, старый лакированный обеденный гарнитур. На контрасте — огромная плазма и приставка, одна из последних. Вычурный мотоциклетный шлем. Неожиданная репродукция климтовской «Данаи». — Смотри, — прервав мои фрейдистские гипотезы об эго и самомнении, Черри влез рукой за рамку картины и достал оттуда пакетик травки. — Я знаю все его нычки. Потому что я их придумал. — Он барыжил? — я огляделся безрадостно, полагая, что понимаю старшее поколение, не спешащее копаться в вещах неоднозначного покойного. — Всегда. Хочешь попробовать беленький? — Ты хочешь забрать это? — Отдам Джо, — он сунул трофей в карман пальто. — Там все равно мои пальцы теперь. Поднявшись в мансарду, он отыскал картонную коробку из-под микроволновки и, водрузив на стол в гостиной, стал складывать туда интересующие его издания. — Это изначально была моя комната, — разобравшись с книгами, мы прошли в коридор и оттуда в «детскую». — Но когда жена отца сюда въехала, стала его. Формально наша общая, но по сути его. Так что я спал на полу на матрасе. В бабушкину поселили сестру. Я сначала даже пытался понравиться им. Ему. Когда тебе одиннадцать, старшеклассники кажутся крутыми. Это престижно, что тебя берут гулять с компанией взрослых. У него не было выбора, но все равно… Помещение небольшое, туда едва влезла не вписывающаяся по стилю в гарнитур двуспальная кровать, шкаф, комод и письменный стол с массивным компьютером кастомной сборки. Стопка откровенных журналов, неоновый светильник на стене, скульптура в виде хрустального черепа, баскетбольный мяч, бита, почти пустая подставка для дисков. Здесь как будто до сих обитал подросток из девяностых. — Я думал, когда отец переехал к жене, что он займет большую спальню, — он отодвинул носком своего челси край искусственной шкуры на дощатом полу. — Но ему, видимо, хотелось быть рядом со своими ценностями. Кстати, есть тайники, о которых я ему так и не сказал. Я туда один раз засунул кусок сырой рыбы, когда разозлился на него. Потом его мать на него полгода орала, что он засранец. — А как ты сам тут спал? — Это уже после того, как сестра ушла жить к своей бабушке. Я говорил, что у него воняет, и уходил в ее комнату. Они думали, она побесится и вернется, так что мне нельзя было туда насовсем… — Ты знаешь, почему она уехала? — Долгая история, — он поморщился. — Она всегда нормально ко мне относилась. Просто не хотела общаться. Да и сейчас не хочет, хотя я был бы рад, наверное. — Они оба сводные? — Она по отцу, он сын его жены. — Младшая? — Того же года. Не спрашивай… Там запутанная история. Мы с ним никогда не враждовали открыто, — он открыл дверцу шкафа, фыркнул и тут же закрыл. — Поначалу даже весело было. Я сам к нему бежал, слушал его музыку. Просто… Одному одиннадцать, другому семнадцать. Нас насильно заставляли сидеть вместе. Часто оставляли одних на выходные. Он должен был меня пасти и таскать с собой. Мы даже тайком брали машину отца и ездили гонять. Так что, считай, я за рулем с двенадцати. — У тебя есть какие-то хорошие воспоминания о нем? — Есть. У него была аллергия на арахис, а отец об этом всегда забывал, поэтому я получал по два сникерса. Невесело усмехнувшись, я прошел за ним во влажный подвал и помог выудить ветхий, заплесневелый чемодан. Глядел, как он перебирает альбомы с фотографиями и ворчит, что придется все просушить, и думал отстраненно, что у нас с братом помимо пятидесяти процентов в основном односторонних конфликтов было много радостного совместного опыта, игр, приключений. Отчего в какой-то момент он решил назначить меня соперником, манекеном для заострения языка и грушей для битья, оставалось прискорбной загадкой. — Я почему-то всегда верил, что буду радоваться в день его смерти, — он повернул ко мне потускневший и отдающий желтизной, но уже цветной снимок. — Но я по-прежнему не чувствую ничего, кроме стыда и… злости. На явно случайном кадре озорной, счастливо улыбающийся кучерявый мальчуган повис на локте у светловолосого парня с ничего не выражающим, до отторжения правильным лицом, безэмоциональным взглядом напоминающим об эффекте зловещей долины. Стандартная, безликая, конвенциональная красота молодого мужчины и… Стеклянные, холодные, светло-голубые глаза, не живее чем вчера или сегодня. — Хочешь, немного погуляем? — я погладил его по напряженной спине. — Да, надо подышать свежим воздухом, — он отложил отобранную стопку в сторону и захлопнул чемодан. — Пойдем, покажу тебе красивый пень, тут недалеко. Дерево упало в шторм, его срубили, а корни торчат, как щупальца Кракена. Или портал в другой мир, как в фэнтези. Позади участка обнаружилась калитка, ведущая прямо в лес — ниже, гуще и темнее, чем привычный мне, на берегу моего залива. Оттуда по узкой тропе, пролегающей через густой ковер из мха и сухих черничных кустов, метров через триста мы добрались до цели. Молча постояли, словно в минуте молчания, и прошли вглубь, прогуливаясь вдоль поляны с вырубленным деревьями, в которой я усмотрел своеобразную символику. Если сравнить его внутренний мир с лесом, а раны — с такими зияющими пустотами… Мы как раз находились на странице, где становилось больнее всего. — Черри, — я попытался взять его под руку, но он мягко отстранился. — Я не хочу ничего рассказывать, — мы мыслили синхронно. — Для меня все это уже не важно. Но я боюсь, что тебе после таких рассказов будет сложно оставаться рядом. Не потому, что противно, я уже понял, что твои чувства ко мне… Они сильнее брезгливости. Но ты слишком добрый и чуткий для… этого места. И ты будешь бояться причинить мне боль или напомнить о чем-то, а я хочу, чтобы ты касался меня. Ты мне нужен. Физически. Ты ласковый, и безопасный, и нежный, и… И тот факт, что ты почти никогда не делаешь первый шаг, это, может, кого-то бы расстроило или обидело, но мне так даже комфортно. И приятно, когда ты проявляешь инициативу, это необычно и… Я хочу, чтобы у нас был секс и чтобы ты не боялся меня трогать. Поранить. В любом смысле. Некоторое время мы шли молча, и я удивлялся, отчего внутри не осталось ни единой эмоции. Это лес такой спокойный, умиротворяющий и тихий, или уединение с Черри действует на меня как седативное? Или я просто по природе бесчувственный и черствый к чужим бедам человек? Или психика незаметно перешла болевой порог и отключила возможность что-либо чувствовать? И та вернется, когда меня начнет отпускать? Это пугало. — Майк, — он вдруг резко развернулся ко мне, встряхнув за плечи. — Он меня не насиловал, хорошо? Пытался пару раз по укурке, но безуспешно. Максимум мог дать кому-то пощупать за косяк. Преподнести это как борьбу или игру. Я просто понял в какой-то момент, что если сам буду их трогать, они отстанут. Что это можно контролировать. Я выживал как мог, окей? Я был мелкий и тупой. Не знал, что делать. И потом, он… Никогда не бил, не держал и… ничего такого. — Принуждал другими способами, — следовало добавить, чтобы не вернуться обратно за грань, где начинаешь чувствовать. Он отступил на шаг, беспомощно развел руками, затем с силой потер лицо ладонями и все же позволил взять себя под локоть. — Ты устал это слышать, но мне жаль, Черри, — это звучало так банально, но я исчерпал силы на сложные формулировки. — Ты столько пережил, ты ни в чем не виноват, ты действовал единственным возможным способом, чтобы выжить, и имеешь право на любые эмоции. Я люблю тебя, я здесь для тебя и с тобой, не уйду, не брошу, мне не противно, я тебя не презираю. Да, мне плохо. Я не помню, когда мне в последний раз было настолько плохо. Но мы вместе. И мы продеремся сквозь. Мы будем делать все, что надо, чтобы тебе стало лучше. И даже если не станет, я все равно буду рядом. — Drop the mic, — он улыбнулся мне вымученно. Я усмехнулся предположению, что он намеренно привел эту игру слов. Наша поездка действительно «дропнула» меня об пол с такой силой, что отходить предстояло еще долго. Приближающаяся гроза загнала нас обратно в дом, к почти заполненной коробке. В комнате сестры, куда он заглянул без особого интереса, я мельком заметил обещанное пианино. — Это то самое, — он проследил за моим взглядом и улыбнулся. — Она учила меня разным мелодиям, я сейчас уже и не вспомню. Присев за инструмент, он откинул крышку, размял пальцы и попытался сыграть начало «Лунной сонаты», вполне сносно, если бы не… — Не пугайся, его лет тридцать никто не настраивал, — он поморщился, попытал счастье с пьесой «К Элизе», медленно выдохнул и убрал руки с клавиш. — Звучит как моя жизнь… — Не критично, — я подошел и положил левую руку ему на плечо в знак поддержки, а правой коснулся второй октавы. — Знаешь эту песню? — Да, — он заулыбался радостно, узнав дребезжащий мотив. — Она была популярна давно, лет десять назад или больше. Там девушка поет тонким голосом про Атлантиду, да? И в клипе парень бегает по заброшенным зданиям и ищет свой дом… — «Faded», — я кивнул благодарно, когда он подвинулся, предлагая сесть рядом. — Здесь как будто похожая атмосфера. Помнишь слова? — Where are you now… Atlantis? Under the sea… Что-то такое? Столь простую мелодию состояние пианино не портило, даже наоборот, придавало ей куда большей уязвимой безысходности. Я хорошо помнил ее, так как когда-то специально нашел фортепианную версию, скучая по Ане. Однажды она помогла мне смириться с моей утраченной Атлантидой, теперь пришел его черед отпускать и учиться не оборачиваться. — The monsters running wild inside of me… — подпевал он тихонько, точностью голоса исправляя шероховатости. — Кстати, «faded» — это на слэнге «угашенный». — Знаешь, что круто бы звучало на таком фортепиано? — я обрадовался заглянувшей вдруг идее. — «Poverty» Эннио Морриконе, из фильма «Однажды в Америке». — Он тебе нравится? — Я не смотрел. Просто это папин любимый диск. Саундтрек к этому фильму. Я для него выучил все треки на пианино. Упрощенные версии. Сам разложил, но ему все равно нравится, он иногда просит сыграть. — А где у вас пианино? — Синтезатор старый, сейчас у брата, на нем племяши играют… Я сразу же пожалел, что упомянул его. На лице Черри отразилось на долю секунды, что нам обоим реплика напомнила, где и зачем мы находимся. — Сыграй? — попросил он робко. — Я хотел бы… Чтобы главным воспоминанием от этой поездки остались не все эти поминки и тяжелые разговоры, а… То, как ты мне играл в первый раз. На бабушкином пианино. Она любила меня. Ты любишь меня. Этого достаточно, чтобы… перекрыть остальное. Как аккомпанемент расстроенному инструменту, за окнами хлынул дождь. Я немного промахивался без нот, пока пальцы вспоминали и восстанавливали по осколкам неторопливую композицию, болезненно-хрупкую, как тот улыбчивый мальчик, тридцать лет назад старательно осваивающий Бетховена на этих же клавишах. Мы долго стояли на крыльце в ожидании, когда стихнет ливень. Где-то вдалеке слышались раскаты грома, но к нам близился клок чистого лазурного неба, и капли становились все реже. — Когда я… — я пытался подобрать слова, чтобы описать свое состояние. — Иногда вокруг меня как бы… возникает эмоциональная стена. Такая глухая, круглая. Она появляется сама по себе, когда я не могу что-то выдержать. Я подумал… Это удобно. Знаешь, почему? — Почему? — он смущал меня преданной, прожигающей до сердца полуулыбкой с момента, когда мы оставили фортепиано. — О стену можно опереться, — я приобнял его талию и пододвинул ближе. — И у нее нет углов, — в его улыбке промелькнула надежда, а в глазах, всего на долю секунды — несмелые пляшущие огоньки. Укладывая коробку в багажник, я полагал, что тем же вечером мы, наконец, отправимся домой, однако во второй половине дня он снова собрался ехать к отцу. Не моральной поддержки ради — они решали какие-то семейные вопросы с наследством и недвижимостью, но я понимал, что третий день в родном городе дается ему тяжело. На встрече планировала присутствовать также Санта, партнер которой слыл хорошим юристом, и я тихо радовался этой поддержке для него там, где сам я был не к месту. — Ты не возражаешь, если я переговорю с Камилем в твое отсутствие? — спросил я его перед выходом. — Зачем? — он развернулся на пороге номера, подозрительно на меня уставившись. — Обещаю, что не буду с ним ругаться, — я взял его за руку, стараясь успокоить. — Просто хочу задать ему пару вопросов. — Звучит так, как будто вечером мы поедем прятать труп, — он нервно ухмыльнулся. Не озвученная мной мотивация заключалась в критической необходимости обрести информационное преимущество на поле боя с монстрами в его голове. В иной момент я бы счел это обыкновенным любопытством, но теперь однозначно и осознанно констатировал: я могу бояться и не хотеть ничего знать, но более не имею права. Я должен понимать, с чем конкретно придется столкнуться, где расставлены ловушки, прячутся подводные камни и сидят в засаде плотоядные твари. Камиль не объяснит всего, но он местный старожил, как минимум, знающий больше о ситуациях, которым был прямым или косвенным свидетелем. Он согласился без уговоров и понял без аргументов. Сам приехал к гостинице, подошел ко входу с широким зонтом и предложил остаться в его «Форде», без вторжений в наше временное убежище вроде номера и ушей посторонних в ресторане, баре или лобби. — Маг, — попросил он доверительно, вполголоса. — Ты парень горячий, я смекнул. Но ты мне только салон не разнеси, лады? Скажи, если перебор будет. В другой раз я бы закатил глаза и огрызнулся, но теперь смотрел на хлещущую по лобовому стеклу воду и… боялся. Ответов. Что другого шанса не будет, а я не готов возвращаться сюда даже под дулом пистолета. Себя. Что слишком быстро выброшу полотенце на ринг. Я держал себя в руках, но слова одно за другим, как ритмичные удары, выбивали из меня воздух. — У него есть эта девочка, психолог… Натали? — Тали. — Он с ней зачем-то фильтрует базар, — сокрушался он, давая мне вдохнуть. — Замалчивает корень проблемы. Жалеет ее, понимаешь ли. А зачем тогда платить за терапию, ты мне скажи? А мы потом удивляемся, что у нас травмы не проработанные. Но ты вроде парень покрепче. Приходилось заставлять себя концентрироваться, внимание упрямо уплывало, и я опять вдруг включался на середине реплики, не сразу соображая, о чем вообще идет речь. — …его барыги про него говорили всякое, пускали слухи. Не знаю, зачем. Чтобы проучить? Унизить? Ограничить контакты? Но траву ему сам Тео дал вместо сиги, когда его мать спалила и сдала в санитары на день… — Почему он Тео? — Теодор типа. Федя. Там одно хорошо, он говорил. Сильвестр. Посмотрел вживую, как он кончит. Но нет. Пышные похороны. Пристойный вид. Для общества — уважаемый человек, не получивший по заслугам. И никогда уже не получит. — Он рассказывал в общих чертах, но не вдавался в подробности. — Он не хочет рассказывать подробности не потому, что это тяжело, — Камиль тряхнул головой и нахмурился. — Мне он их спокойно озвучивал. А потому что у него когда-то был прецедент, когда он поделился этим с… очередным дружком. Давно. Им по двадцать с небольшим было. Вроде хороший парень, сочувствующий. Но не смог с ним после такого спать и в итоге ушел. С тех пор он таким «чистеньким» не доверяет. Я невольно усмехнулся, услышав знакомый термин. — Не знаю, ты заметил или нет, он не умеет скрывать что-либо. Вообще. В смысле, свое. Чужое как раз умеет. Так что это у тебя вопрос времени. Плюс, если вывести на эмоции, он говорит прямо. Или иногда забывается и пробрасывает так что-то… Вроде случайно, но оно как будто лезет из него наружу. Как сигнал о помощи. Save our souls. Ты замечал? — Да. Постоянно. — Вроде каких-то намеков. Что его отправляли поиграть с братиком. И это «поиграть»… С таким очень странным выражением лица. — Он сказал, тот его не насиловал. — Еще как насиловал. Любой контакт с несовершеннолетним — это насилие. Ты не согласен? — Я полагаю, он говорил о… — Об анале? Насиловал. Просто насилие — это не всегда порвать одежду и всунуть. Это угрозы, шантаж, неравное положение, зависимость, уязвимое состояние. Знаешь, что он делал? У них были кассеты, типа с боевиками. Он их ему показывал. Там не боевики были, ты понял, да? И потом его же винил за физические реакции. Пацана в пубертате, прикинь? Да, не раздевал силой. Не принуждал физически. Но блефовал. Убеждал, это же действеннее. Если заставлять, он может что-то откусить или начать орать, рассказать взрослым. А если думает, что сам виноват, то согласится потерпеть. А если застыдить и внушить, что это все его ответственность, то будет молчать. А если потом показать, что он может получать выгоды за действия, которые от него ничего не требуют… Никаких затрат, просто дать с собой немного… «Поиграть»… Казалось, меня сейчас вырвет прямо на его красивые приборные панели. — Не только от любимого брата, но и от мразей из его компании. Которые зачем-то с собой таскают малолетку. Выгоды там такие, иллюзорные. Сиги, травка, какие-то небольшие деньги. Дополнительные способы сделать зависимым. И эти обсоски про него трепались. От них узнали мы, понесли дальше. Мне один парень из выпускного класса такую затрещину влепил за то, что я его проституткой обзывал. Но этот был взрослый, видел, что пиздюк, и не поверил, естественно. А у брата его оправдание знаешь какое было? Я с ним говорил об этом. То есть… Он сидел под чем-то и мне втирал во дворе. Что мелкому самому нравится, он сам просит. Глазами. И когда они возились, он всегда реагировал. Физически. Рокки очень долго верил, что сам виноват. А Тео подливал, ну да, ты такой, это твоя природа, все как ты хочешь. Ты сам этого хотел. А мозги у него на место встали только к тридцати. И у меня заодно. До этого я считал, что у него просто… темперамент такой. Активный. А потом, когда наши пацаны доросли до этого возраста, мы оба увидели, какие это еще дети безмозглые в такие годы. Пришли в ужас. И тогда он начал все пересматривать в своей жизни и рвать на себе волосы. А я еще думал… У меня же Яша рос. Смотрел на это все и думал… Если ты красивый мальчик, у тебя не меньше шансов нарваться на уродов, чем у девочек. Потому что у тебя, во-первых, меньше мозгов, во-вторых, мальчиков хуже охраняют взрослые. Красивый — в смысле, женоподобный. Я это видел на примере мелких, когда они были подростками. Яша бойкий, все время грязный, в синяках, носится и орет, Исайя тоже… А Себ… В папку. Дрыщенок убогонький, маленький такой, нежный. Доверчивый. Я как представлю, что… Убил бы. Голыми руками. Я не мог отвечать ему от почти физического ощущения, что в уши мне затолкали ваты и вся информация проходит сквозь ее толщу, как из другой реальности. И вместе с тем я словно качусь с бесконечной лестницы, бьюсь об острые ступени всеми частями тела в хаотичном порядке. — Он уже в девятнадцать присел за торговлю, — я не сразу понял, о ком речь, когда он продолжил. — Благодаря отчиму прошел соучастником и получил пару лет, через год вышел по УДО. И потом вроде как исправился. Пошел учиться на психолога, вел группы, весь такой из себя духовный. Уважаемый человек с драматичным прошлым. Исправившийся грешник. Порядочный член общества. Слышал, какие речи толкали на похоронах? Скольким он помог и тому подобное. Он умный хуй был. Более того, я тебе скажу, он умудрился с Рокки сохранять контакт и убеждать его, что все нормально, что они хорошие братья и любят друг друга. Постоянно деньги у него одалживал и забывал. Они общались спокойно до того случая с Себом. Тео его как-то на колени посадил и… Ты знаешь, да? Рокки не терпит этого, никогда не идет на колени. Что-то было у них, с этим связанное. Так Тео его… Себа еще и как-то не так потрогал, а ему уже двенадцать было, странный жест. Я и сам интуитивно по старой памяти от него детей отгораживал… Но тут у Рокки перемкнуло и он его до полусмерти отмудохал. В аффекте. Официально. Хотя я уверен, что в полном сознании был. Почему только до полу?.. Или… Хорошо, наверное. Иначе бы сел за непреднамеренное убийство. — А он, понимаешь ли, благородно простил брата-наркомана. Повинился даже. Винился у себя там в гипсе, это я несу ответственность, люди добрые… Я когда-то дал ему попробовать сигареты. У меня он нашел травку. Это все моя вина. Бедный, несчастный братик. И все ему сочувствовали, какой достойный человек! Пожалел маленького подонка, любит его, хоть тот нарик и больной на голову извращенец с малых лет. Он мастерски всем пускал пыль в глаза. Может, это и есть одна из причин, почему Черри молчал даже перед Тали. Не хотел ничего объяснять. Не осталось сил. Думал, что никто все равно не поверит и не встанет на его сторону. — А знаешь, почему простил? — вид Камиля сделался мстительно-удовлетворенным. — Не добровольно, конечно. У него ж были тяжкие телесные. Потеря слуха с одной стороны, переломы, глаз поврежден. Причем в случае Рокки это еще и домашнее насилие, то есть отягчающее, они же родня формально. Он быстро забрал заяву и стал изображать святошу после того, как Рокки рассказал все отцу… Тот не поверил, разумеется. Это сейчас поверил, когда вещи его начал разбирать и нашел все эти кассеты и закладки. Он тебе говорил, нет? Короче, он тогда сказал им, что пойдет со встречным иском. Ему нечем было доказывать, но тут… Карма! Моя. Мы с парнями вызвались свидетелями. Подтвердить, что все это было общеизвестным фактом. Что компания от восемнадцати до двадцати… трех вроде таскает с собой мелкого, дает ему вещества и принуждает к контактам. Они могли говорить что угодно. Юридически это насилие. Так что он решил не рисковать и пошел на мировую. Мы долго молчали, почти не двигаясь. — Хочешь закурить? Не уверенный в голосе, я помотал головой. — У меня есть груша и перчатки, поможет? Нет? Можем поехать поссать на его могилу или?.. Не знаю, что он прочитал в моем взгляде, но заметно занервничал и ненадолго заткнулся. — Маг… Я тоже его люблю, — интонации выдавали, что ему эта беседа также далась нелегко. — Сколько себя помню. Я понимаю, что ты чувствуешь. Прибавь туда еще постоянную вину. Это не пройдет, но постепенно… Как бы… Потускнеет. Затрется. — Где были ваши взрослые? — этим вопросом я задавался еще минувшей ночью. — Где угодно, — он выплюнул со злостью. — Решали свои проблемы. Маг, я понимаю, о чем ты, я сам отец… — Никто не знал? — Да все знали! Просто кому есть дело? Плохая компания, в ней мелкий брат одного из шайки. Да, они его накуривают и скорее всего еще что-то с ним делают, но и поделом… С нашими хорошими деточками такого не случится, потому что мы правильные родители. Лучше не связываться с наркоманами. Это бандиты, если вмешаешься, самого убьют или подожгут хату. У него вообще батя мент, вот пусть и разбирается. Хотя сам алкаш, это у них порода гнилая просто, у всей семейки. И мамка медсестра, сама наверное наркоманка гулящая, иначе такого не воспитала бы… бляденыша. Ребенок повторяет то, что видит дома. Пропащий случай. Жаль, вроде умный мальчик. Не доживет до двадцати, сторчится. Или спетушат на зоне. Я цитирую, если что. Разные источники. Он все говорил, но я снова перестал его слышать. Понимал, если останусь в машине, меня накроет. Поднял указательный палец, и он послушно замолк. — Две минуты, — я осторожно закрыл дверь машины и поднял взгляд к слепяще-серому небу. Вокруг на границе инфразвука шумел лес — черные кроны на тускло-коричневых тонких стволах, где-то очень высоко над головой. За ними белая полоса моря, выше — темно-синие облака, плотные, тяжелые. Хотелось, чтобы уже грянула наконец эта проклятая гроза, но… Нет. Просто унылый ливень. Крупные капли больно застилали глаза, отвлекали и сговорчиво прятали улики. Наше море — мелкое, залив еще мельче, и в то же время огромное рядом со мной. Я в полной мере ощущал собственную ничтожность перед ужасающей, необъятной несправедливостью. Справедливость — рукотворный концепт, существующий только тогда, когда все договорились его придерживаться. Тогда почему так много людей — сверстники, работники школы, родители всех этих детей, его родители — почему допускали подобное? Если все знали и видели. Это же ребенок. Не просто ребенок, но тощий низкорослый пиздюк, которого сдувает ветром. Даже таким слабым, как сейчас. Как такое можно пропустить?.. Я слышал столько ужасающих историй, всех мастей. О психологических пытках, насилии разных видов, особо жестоких убийствах… И сохранял разум цельным. Но сердце физически рвалось и болело от попытки представить, что ощущает маленький ребенок, когда… Никто не хочет помочь и он выгребает один, как может. Калеча себя, скорее всего, необратимо. То, чем он стал — лучший исход из возможных. Тали, при всей не информированности — медаль за мужество и отвагу. Он все еще был здесь. Теперь разрывало не сердце, но легкие, от чудовищного по силе, невыносимо горького восхищения выносливостью личности, выкарабкавшейся из ада и до сих пор ползущей, упрямо не подыхающей, несмотря ни на что. Я не был уверен, что сам бы выдержал. Никто бы не выдержал. Приходилось сдерживать порыв, чтобы немедленно не сорваться и не поехать черт знает куда, искать Черри, чтобы прижать его к себе, спрятать от мира и никогда не выпускать из рук. Не давать в обиду ни единой душе ценой… Да чего угодно. Вот она, настоящая травма свидетеля. А не размазанные по лобовухе мозги. Там некому помогать, всего лишь сломанная оболочка, уже без человека внутри. Здесь — есть кому. Светить изо всех сил, как спятивший смотритель маяка на атомном топливе. Греби сюда, маленький, хватайся за веревку, держись, мы тебя вытянем. Здесь сухо, тепло и безопасно, я обещаю. Каменные стены выдержат любой шторм. И нет углов, они круглые, тебя никто нигде не зажмет и не тронет. Все тело болело, как после настоящего падения с бесконечной винтовой лестницы. Я сжал кулаки в карманах, заметив, что мелко трясусь. Не услышал, как Камиль вышел и встал рядом, без зонта, морщась от заливающей лицо воды. Протянул бумажный платок, стоило подумать, что нечем высморкаться, и засмеялся от бессмысленности, когда тот в его же руках превратился в мокрый ком. — Похер, давай в рукав! — прокричал сквозь ливень, сам высморкался в руку и вытер ее о штаны. Меня начал пробирать смех, немного истерический. Вымокнуть до нитки и снова садиться в чужой салон было невежливо, но я услышал достаточно. Мы постояли под козырьком у входа, обтекли, промерзли до дрожи, пошли в ресторан и взяли чай с коньяком. Долго молчали. Я потерял счет времени, ощущая внешний мир нереальным и далеким. С ним связывала только рука, мнущая трапецию, видимо, в знак поддержки и солидарности, и редкие тяжелые вздохи поблизости. — Слушай, — он встряхнул меня за плечо. — Я к тебе от гостей приехал, сейчас поеду обратно. Погнали к нам? У нас шашлык, курица, баран, рыба тоже есть. Скажем Рокки, пусть от своих сразу ко мне, а? Я ему форель взял, здоровенная, свежая… Я долго смотрел ему в глаза в непонимании, о чем он вообще говорит. Информационный сигнал поступал как с марсохода, с трехминутной задержкой, и сосредоточение на нем требовало огромных усилий. — Давай он приедет, отдохнет и мы вместе решим. — Тебе б расслабиться, — Камиль покивал с сомнением. — Ты с ним наедине свихнешься после… Не свихнусь. Но в его словах был резон. Лучше прожить эти эмоции, когда сердце перестанет лезть наружу через горло. — Если вернется не слишком уставший, спрошу, — я кивнул, встретив в ответ согласную улыбку. Поднимаясь в номер, я ощущал себя как в чужом теле, действующем автоматически, или как ржавая конструкция на автопилоте, над которой я потерял управление. Горячий душ, ледяной душ, снова горячий, сколько можно вынести. Взгляд на хлещущие по стеклам струи — сначала в кабине, потом у окон. Отчетливое чувство, что я сам тону. Вокруг вода, вода, вода, холодная и злая, затекающая под давлением в нос и горло, как абсолют безысходности. Лучше бы я не знал… Не имел права не знать. Лучше бы никогда не встречал… Нет. Нет, нет и нет. Этот человек стоил любой боли. Но поддержки следовало просить у того, кто дальше от эпицентра. Я предполагал, у кого. И в иной ситуации сгрыз бы ногти до лунок от страха и ущерба хрустальному эго, но приоритеты менялись, смешивались и переворачивались с ног на голову, прошлое растеряло важность, важнее было банально выплыть из водоворота и пробиться сквозь лед за кислородом. Что-то сделать, чтобы помочь — в первую очередь себе. Кислородную маску — сначала на себя. В мире существовал только один человек, кто видел меня во всех самых тяжелых, унизительных, беспомощных и отчаянных состояниях. Кто знал о них не понаслышке и понимал, что делать. Кто прожил, выжил и переписал — заново, начисто, по своим правилам. «Ань, мне нужна помощь» Вот так просто, как будто не было последних десяти лет. Я вяло порадовался, что никогда не удалял ее контакты. Уверенный, что на такое сообщение она ответит при первой возможности. «Ситуация критическая, иначе б не написал» Она и так в курсе. «Нет, меня не взломали, я не буду втирать, что сбил кого-то и мне срочно надо сто тысяч денег» Я улыбался с нежностью, представляя ее реакцию. «Но есть вещи, в которых ты разбираешься, а я полный нуб» «Я жив, цел, орел, но все очень плохо (не у меня) и я в панике» «Могу изложить в письме» Тревожная часть сознания нашептывала, как это нагло, цинично и странно — просить помощи у бывшей после столь долгого отсутствия в ее жизни, поздравления с Новым годом и юбилеями не в счет. Но она была не просто «бывшей». Битый человек, тяжело пострадавший в детстве. Может быть, не так тяжело, как… Она учила меня не сравнивать горе во избежание обесценивания. Ее родной брат отсидел за то же, за что должны были упрятать навсегда этого Тео и его подельников. Не трогал ее, к счастью, но ее мир рухнул в одночасье в очень юном возрасте. Она могла увидеть ситуацию под другим углом. Я по-прежнему доверял ей, уверенный в ее исключительном уме. Не рассчитывал, что она даст все ответы или волшебную таблетку, но… Возможно, мне просто необходимо было проговорить все вслух, облечь ужас в слова, сжать до осязаемой конкретики, чтобы все сложилось в цельную картину и план действий. Нащупать путь. Понять, что мне теперь делать. Вдвоем мы всегда работали в мозговых штурмах как эффективная команда — пара креативщиков, схватывающих идеи друг друга на лету. Быстро, интенсивно, с высочайшим КПД. Может, если снова побрейнстормить, как в старые добрые времена, она натолкнет на какой-то вывод? Ответ пришел меньше, чем через полчаса. «Привет, Май, давно не слышались. Жду твой вброс, лучше на мыло» «Если хочешь, можем созвониться утром, я буду одна в отеле до твоих одиннадцати» «Но если не срочно, мне удобнее через три дня, я прилечу домой и меня не будут дергать» Ее согласие, даже ожидаемое, сработало как мощный анестетик мгновенно действия. Дышать стало легче. Я более не чувствовал, что в одиночку подпираю падающее небо. Ответил кратким «Спс, 3 дня, напишу», лег в постель с мыслью, что не зря всегда верил ей без всяких условий. Отключился в моральном изнеможении, продремал около часа, проснулся слегка дезориентированным. Пару секунд прожил в блаженном неведении, затем вспомнил… Надеялся, что после сна мозг перезагрузится, хотя бы его эмоциональная часть. Впереди — все еще ни единого просвета, но если до этого я мог только выть, вжимаясь лицом в подушку, то после стал способен просто лежать, не двигаясь и изредка моргая. До тех пор, пока не услышал приближающийся трехэтажный мат из коридора. — Халк ломать? — я позвал робко, улыбаясь, такой счастливый снова видеть его перед собой целым, взвинченным и энергичным, что едва не прослезился. — Знаешь выражение… «Как зайцу пятая нога»? — он возвел руки к потолку в жесте театральной скорби, с явным желанием крушить и уничтожать, как тот демиург из космических фантазий Джо. — Или нет, «Как мертвому припарка»? Снова нет… Как… «Шилом море не нагреешь»? Тоже не то! Как «Hay for a dead horse»… — Как слепому зеркало? — Да! В точку! — Что там случилось? — я поднялся навстречу, несмотря на невыносимую жажду обнять его, повалить на кровать и проспать еще неделю, не отпуская. — Маскарад, блядь! — он запнулся на пару секунд и оглядел меня сверху вниз и обратно со странным, диковатым огоньком глубоко в черноте зрачков, затем опустил глаза. — Надеюсь, последний в моей жизни! Отец оформил на меня дарственную на этот дом и требует, чтобы я или мой юрист явились утром к нотариусу. В рот я их ебал, суки! Нахуя мне их дом?! Я говорю, батя, блядь, ты мне щас этой херней такую свинью подложишь, я в следующем году над декларацией буду завывать, как ебаная белуга! Не порть мне жизнь, вы все ее и так уже достаточно попортили, у меня все просчитано! Оформи на Себа, он же твой внук! Ну или похуй на кого, но не трогайте меня. Нет! Он говорит — ты мой сын, мой наследник, дочь меня знать не хочет, так что это твой сыновний долг… — Черри, — я подошел и огладил его плечи. — Выдыхаем… Вдох, вы-ы-ыдох. Мы просто утром уедем и не будем поднимать трубку. Никаких проблем, никакого насилия. Вежливо улыбаемся, машем и пиздуем. — С ними так не работает… — Черри, — я повторил, не позволив ему отстраниться. — Ты взрослый. Ты главный. Ты устанавливаешь правила. Не они. Это их проблемы, не твои. — Да, но будут скандалы и… — А мы уедем. Пусть сами с собой скандалят. Что ты потеряешь? Тебе разве что-то надо от них? Ты — главный. Твои правила. Никто не будет тебя ни к чему принуждать. Ты поедешь и подпишешь, только если сам захочешь. — Пришлю Себа, пусть оформляют на него. У меня уже налоги все просчитаны, я не могу… — Черри, — я обнял его крепко, игнорируя холодную влагу ткани пальто, обжегшую бедра и живот. — Не надо объяснять. Решил и все. Вот такой ты самодур. Царь едет, уйдите с дороги. — Угу, — он уткнулся лицом мне в шею и крепко прижал к себе за талию. — Ты мой хороший, — грудь распирало от нежности и облегчения, как от критической передозировки окситоцина. — Я так тебя люблю… Так сильно. — А я тебя, — его руки спустились ниже, а к улыбке добавился хитрый прищур. — Ты что, трахнул Чину? — Еще нет, — я некстати вспомнил о его приглашении. — Но лежишь голый и пахнешь шампунем. — Надо же было отмыть его кровь и кишки… — Вы друг друга не убили? — спросил он уже серьезнее, просмеявшись и позволяя забрать у себя пальто. — Как видишь, минимум, пятьдесят процентов из нас выжило, — я только сейчас сообразил, что он может так пристально следить за мной и ходить следом сугубо с непривычки, так как прежде я никогда не рассекал перед ним нагишом. — Он нас позвал к себе, у них там шашлык. У кого «у них», без понятия, но если ты голодный… — Там его сокорабельники и эти два хачины, которых я мечтаю когда-нибудь уебать. — Главное, чтоб не выебать, для этого у тебя есть хачина дома. Тунчина… Провокаций я не планировал, частью сознания все еще отсутствуя в реальности, слишком рассеянный и обессиленный, чтобы элементарно одеться, но радовался внутри, что он воспринял этот промах как нечто игривое. Прижимался сзади, посмеивался прямо в ухо, целовал шею вниз по позвонкам… Подтолкнул к комоду и уже собирался надавить на плечи, заставляя опуститься на локти, но вдруг нахмурился, поймав мой скользящий взгляд в висящем напротив зеркале. — Майк, — он развернул меня к себе лицом и приподнял голову за подбородок. — Тебя это все вымотало, мне кажется. — Есть немного, — глупо было отрицать очевидное. — Я переживал за тебя. — А ты сам как? — Еще не обедал, — я прикрыл глаза и вжался носом ему в шею, не желая выдавать истинного состояния. — Ждал тебя. — Может, съездим к этим, если есть силы?.. Нету, ни на что и никаких. Расходуем экстренный запас на случай катастроф. Или… Нет, так не пойдет. Attention. Запускаем ядерный реактор. Да будет свет. — Ну давай. В конце концов, кто еще нас бесплатно покормит, да? — Глебушек, — прикинул он оптимистично, торопливо снимая с вешалки синие брюки. — И твоя мама. Ой, они нам с собой еще мяса навалят, можем твоим родителям привезти. — Шашлычины… — А ты видел его коняшку? Я собираюсь ее затискать. — Коньчину?.. — Ты там можешь повыебываться за стойкой, намутить всем… — Коньячины… — Ма-а-айк! — он расхохотался, промахнувшись ногой мимо твидовой штанины. — Ты меня переплюнул в этих Чинах… — Пусть этот Моккачина посмотрит мне в глаза, прежде чем опять стучать тебе смс-ками, что я его очами черными обрюхатил… — Моккачина, — он не удержался на ногах и сел на кровать. — Я не могу… Это даже мило. — Интересно, а как называется мясо Чины? Чиночина? Чинина?.. Он еще сказал, у него свежая форель для тебя есть. — Все! Мы едем! Для чего он так тщательно марафетился — укладывал волосы, подстригал бородку, душился и даже почистил обувь — мне так и не стало ясно, так как по приезду к Камилю, ни с кем не поздоровавшись, он пошел на второй этаж, как тот пояснил, в хозяйскую спальню, оттуда в гардеробную, нашел там какую-то старую одежду, переоблачился и через гараж отправился во двор. — Куда это он? — я не успел среагировать, так как Камиль в это время знакомил меня с остальными гостями. — К Дафне, — тот кивнул за окна гостиной. — Не обращай внимания, он тут чувствует себя как дома. — Это лошадь? — догадался я. — Пойдем, покажу, — он поманил меня рукой с широкой улыбкой. — Я доче пару лет назад на день рождения подарил минихорса-аппалузу, девочку. Знаешь, что это? Размером с очень маленького пони или с большую собаку, но пропорции как у обычного коня. На них нельзя ездить, разумеется, позвоночник слабый, но они прикольные. Как ваша «AMG-шка». Мы прошли через просторный внутренний двор с претенциозно оформленной гранитом крытой зоной отдыха, широким грилем с еще горячими углями и художественными насаждениями, к небольшому деревянному домику неподалеку в окружении насыщенно-зеленого даже к концу осени газона. На языке вертелся вопрос, не маловато ли в нем места для конюшни, но сомнения развеялись, стоило увидеть ее обитателя, ушами едва ли по пояс взрослому человеку. Такое чудо природы я увидал впервые. Животное действительно представляло собой самого обыкновенного коня, только в пропорции три к одному, обладало вздернутой «арабской» мордой, густой темной гривой и причудливым окрасом: серые ноги переходили в пепельный живот и далее в белый круп с хаотично разбросанными пятнами случайной формы. — Я думал, Ленчик обрадуется, — пожаловался Камиль. — Она у меня конкуром занимается, но у нее есть свой нормальный голландец в клубе, она за ним ухаживает, а на эту плюшевую ей пофиг, на ней не поскачешь. Тут главные ценители — это супруга и Рокки. Это он ей имя придумал. После недавнего разговора я, похоже, перестал стесняться улыбки при взгляде на Черри в его присутствии. Не то чтобы не брал в расчет, но вытертые о штаны сопли и моя тихая истерика под ливнем будто повалили последние заборы между нами. Потому любовался без задней мысли тем, как смешная миниатюрная кобыла спокойно стояла, вытягивала губу и легонько кивала, пока Черри чесал ее за передней ногой, присев сбоку на колено, обняв за шею и уложив голову ей на спину. — Я не удивлен, — пришлось придержать Камиля за рукав, чтобы не шел впереди и не портил идиллический кадр. Истосковавшееся без рисунка воображение уже выстраивало композицию вероятной будущей работы — небрежный портрет с жеребенком, вот так же, в обнимку и с закрытыми глазами. Или на коне, обнаженным, как Годива. Как же уместно. Жертвенный, благородный образ. Жаль только, местные жители не… — Почему? — выдернул меня из фантазии Камиль. — Ты знаешь, кто такая Дафна? — мне сделалось смешно от злого ехидства моего изобретательного избранника. — Актриса? — Нимфа из античной мифологии. Мы с… С товарищем в художке прозвали этот мотив «Отъебись, мужик». У любого уважающего себя художника есть картина с Дафной, которая удирает от Аполлона и превращается в дерево. — Зачем удирает? — он насупился, очевидно считав намек. — Чтоб не выебал, — я задумался, перебирая в голове разные версии мифа. — Если я помню правильно, у Овидия она вроде была в свите Артемиды или дала обет безбрачия… А Аполлон в нее влюбился и преследовал, и так достал, что она превратилась в дерево. — В прямом или переносном смысле? — Буквально. Лавровое. Но его это не остановило, — я подергал бровями со зловещей ухмылкой. — Так что с тех его изображают в лавровом венке. — Да-а, — протянул он уязвленно. — Наш Рокки всегда был хитро деланный, везде у него подъебы… «Мой Черри», — поправил я мысленно, покосившись на этого Аполлона Курляндской губернии. Гробинского уезда. — Твоя детская агрессия к нему — это ревность, так? — запретных тем не осталось, как и границ. — Возможно, — он надолго задумался. — Ты хотел его себе, а он был с той компанией? — я позволил себе направить, в уме уже сочинив романтическую трагедию в духе Ромео и Джульетты, где первый горячих кровей, а вторая нео-нацистка. — Не сразу, но… Да, наверное, — согласился он. — Я их боялся на самом деле. Все боялись. — И страх вызывал чувство беспомощности? — Естественно. — Злиться на них было бессмысленно, и поэтому агрессия выливалась туда, где безопасно. — Ты что, психолог? — Я твой адвокат в собственной голове, хотя это не в моих интересах, — я похлопал его по спине. — Это к слову о твоем чувстве вины. Ты тоже был ребенком. — Спасибо, конечно, — он усмехнулся невесело. — Но представь, Маг… Мне, чтобы оставаться достойным человеком, надо все время задавать себе вопросы. Разные. Держать себя в узде. Я думаю, мы при рождении — не чистый лист. В некоторых с пеленок есть гнильца. И надо много сил извне и изнутри, чтоб из такого что-то вышло приличное. — У-у, — я едва не присвистнул. — И у тебя в голове насрано. Полагаю, насрали мудрые предки и вот этот знойный мужчина. Не гнильца, а гормональный фон. Пиздуй к психологу, Камиль, прорабатывай вину. Нормальный ты. — А сам? — он толкнул меня плечом с оценивающей усмешкой. — У меня есть бывшая для этих целей. — Бывшая из-за?.. — Нет, это старая история. — Знаете, что, жеребятки? — подошел к нам Черри, сердито уперев руки в бока. — Чтобы оставаться нормальным… Не хорошим, заметьте, а просто нормальным, средненьким таким человеком, надо каждый день делать выбор не быть говном! Вот ты! — Я?.. — я уставился вниз, на его палец, тычущий меня в грудь. — Да, ты! Я тебе не делегировал полномочий его прощать. А ты, — он навис над показательно съежившимся Камилем. — Ты!.. Да пошел ты нахуй вообще! Мы переглянулись, проводив его взглядом обратно в «конюшню», и прошли следом. — Кармен, — выдохнул Камиль в тоскливом восхищении. — Эсмеральда, — поправил я с солидарностью. — Это вы выбираете, заколоть меня или повесить? — недовольно обернулся на нас Черри. — Давай намутим портрет с конем, — я осторожно погладил Дафну по шее, позавидовав ее невозмутимой индифферентности. — Как референс можно использовать козу. Перед мысленным взором кольерова «Леди Годива» красной попоной ассоциативно перетекла в полотно Петрова-Водкина, к оседлавшему красного жеребца обнаженному юноше, фигурой мало отличающемуся от Черри. «Пусть ярче горят маяки коммунизма!» — вспомнился мне бравый клич с утренней кухни. Только нам нужен был конь спокойной расцветки или волевое решение игнорировать его татуировки, чтобы не рябило в глазах. Я и так позволял себе то изображать вместо них абстрактный узор, то накидывать пятнами… «Почему он у тебя в синяках и гематомах?», — опять подколол бы Джо. Потому что я ленивая за… — Вы о чем? — удивился Камиль. — Какую козу? — У него на даче карликовая козочка Фортуна, — припомнил Черри с любовью в голосе. — Я ее зову Форточкой… — Он от нее тоже без ума, не отлипает, — прояснил я ситуацию. — Да, Рокки всех животных обожает, это у него с детства… У тебя ферма? — Нет, просто коза. Гнедой конь, нам нужен гнедой кудрявый конь, осознал я вдруг. Завуалированный, непристойный и никому не понятный способ нарисовать моего любовника с его бывшим любовником, которому, судя по их намекам, нравилось ходить под седлом и с натянутой уздечкой. Юный Крис с густой гривой по талию — чем не референс? — А как ты решил, что тебе нужна коза? — Ну… Надо же было как-то до него справляться. Вначале у Камиля изумленно взлетели брови, затем он разразился громким смехом, аж уперся руками в колени, спугнув собственную мини-лошадь. — Что? — Черри поднял голову ревниво, умело успокаивая ее поглаживаниями. — С чем справляться?.. — Нигерам можно шутить про нигеров, — просипел он. — С одиночеством, — я вздохнул меланхолично, довольный тем, как секунду спустя его губы растянулись в улыбке, а сам он уткнулся лицом в бок Дафны, подрагивая. Пока он умывался, я успел пообщаться с первым штурманом Камиля, интеллигентного вида суховатым пожилым человеком, который уже собирался отчаливать с супругой; остальных даже не пытался запомнить по именам. К тому моменту, когда мы оба очутились наконец в гостиной, большинство гостей успело разъехаться, кроме двоих, как я сообразил, друзей детства, которых Черри любовно обзывал «хачинами» и точил на них кинжал за былые обиды. Эльдар и Фаиз — я не сразу запомнил их имена — вызвали во мне странные ощущения. Оба, на первый взгляд, производили впечатление порядочных, любезных, образованных людей, простых и без гонора. Между собой и с Камилем они общались как старые друзья с крепким, проверенным временем и штормами союзом, однако при виде Черри на лицах обоих заиграла странная ухмылка. Тот и сам лез на рожон: зашел в дом, демонстративно поздоровался со всеми пыльной рукой и только после этого соизволил удалиться в уборную. Он будто оказался в ситуации, где выжженные на подкорке детскими страхами сценарии почти инстинктивно вылезали вперед здравого смысла, заставляя его почти инстинктивно реагировать превентивным нападением на любой косой взгляд или сомнительное выражение лица. И если дома, в столице, его самохарактеристика «шерстяной волчара дорог» в целом соответствовала действительности, в родном городе образ — при всей моей любви и восхищении — трансформировался в адскую чихуахуа. Я чуть устыдился этого сравнения, когда заметил по его плечевому поясу, как он постепенно бессознательно проваливается в роль жертвы, будто до сих пор ждет удара от каждого из этой троицы, включая Камиля. Не мелкая собачка, но выгнувший спину и выпустивший когти тощий кот перед сворой бездомных кобелей. Не имело значения, что всем им теперь по сорок с небольшим, что в таком возрасте все процессы в теле замедляются, люди становятся мирными, степенными и доброжелательными. В норме, конечно. Наблюдая за ними следующий час во время непринужденного общения, я отметил, что бывшие преследователи, наоборот, активно стараются продемонстрировать, что Черри среди них — «свой» и равный, что между всеми присутствующими — отличные отношения без тени былых обид. Если бы. Даже мне, миротворцу по жизни, делалось ясно: характерные для «жертвы» поведенческие привычки провоцируют на действие. Кот прохаживался перед строем дрессированных овчарок, шипел, царапал за нос и сразу давал деру или запрыгивал на столб. Быть башней или маяком, положа руку на сердце, мне нравилось чуть больше. Стоически те не отвечали на его подначки… Пока слегка не накатили, растеряв изрядную долю самоконтроля. Один из них — Эльдар?.. Или второй. Фаяз? Фархад? Фернир? Имя вылетело у меня из головы. Обронил ненароком, что за отсутствием хозяйки ее роль переходит к Черри. Я бы даже не обратил внимания, в особенности после всех ярких эпитетов, которыми меня награждала пьяненькая Эмилия — или того же Черри абсолютно трезвая Виктория, — если бы не прочитал на языке тела любовника, как мгновенно тот напрягся. — Что ты этим хочешь сказать? — опередив его потенциально деструктивную реакцию, я поинтересовался спокойным голосом. Черри заметно приосанился с видом, будто если кто-то попытается снова пнуть его вербально, получит десяток ножевых от молчаливого Маги. — Что… Он тут как свой, — тот стушевался немного и миролюбиво развел руками. — Поясни про роль хозяйки, — я старался быть вежливым, но остальные почему-то затихли и переглядывались. — Маг, дорогой, он имеет в виду, что Рокки тут сам как хозяин, но когда Рита дома, он ведет себя как гость, — Камиль постарался спасти ситуацию. — Хорошо, — я улыбнулся примирительно и поднял бокал, видя, что Черри расслабился и ухмыляется в свой тоник. — А то прозвучало как намек на более низкий статус. Я рад, что это не так. — Давайте за хозяйку, — предложил Камиль торжественно. — За мою достойнейшую и несравненную Ритку! Я бы попросил Рокки намутить нам Маргариты, но теперь боюсь… И текилы там не хватит, Мага ее вчера в меня залил… Я невольно спрашивал себя, неужели арабско-тюркские корни моих отчества и фамилии для этой компании стоят выше, чем прочие социальные аспекты? Или я опять как-то не так смотрю? С посылом, что «нэмножэчко зарэжу». А потом из любви к искусству выпущу катаной кишки. Или все трое — просто вежливые, воспитанные люди, не желающие конфликта на ровном месте? В любом случае, переход границ моего партнера одобрять молчанием я не собирался. На лице у того отражался злорадный триумф, когда он милостиво переместился за стойку и принялся… красоваться. Я с интересом и удовольствием следил за его быстрыми руками, за тем, как ловко он обращается с шейкером и играючи подкидывает бутылки. У него явно имелся опыт в роли бармена, и немалый. Хотя… Он же говорил, что всю юность пахал на простых работах. Я все смотрел на него и постепенно скатывался в рефлексию от услышанного в последние сутки. Вспомнил его формулировку «пошлюшачил из любви к искусству». Если в годы становления психики, когда еще не сформировано до конца критическое мышление, его насильно научили зарабатывать быстрым и не особенно затратным способом… Многие ведь страдают, но не ищут альтернатив. Разрушают себя, но не согласны на меньшее. Встречал. Не осуждал, но не разделял приоритетов. Понимал, что многих в так называемую «индустрию» приводили критические обстоятельства, вроде болеющих родственников или непомерных долгов. Но далеко не всех. А после в «дауншифтинге» якобы не имелось смысла, ведь психика уже искалечена, деньги — это свобода и так далее… Логика проста и очевидна, мы говорили об этом с… А он работал на стройке. В кафе. В магазине одежды. Как-то рассказывал, что сдувал листья с тротуара за копейки. Искренне гордился, что три раза подряд был работником месяца в Макдональдсе… Упорно выгребал, карабкался и полз, черпая силы неизвестно откуда, не чураясь самого низкооплачиваемого труда. Парадоксальное существо. Силясь не улыбаться от нового передоза окситоцина, я прикрыл глаза, разрешая себе на несколько секунд осознано испытывать захлестывающее внутренности восхищение. Такой упрямый. Гордый. С несгибаемым внутренним стержнем. То, что казус вопреки моим ожиданиям себя не исчерпал, стало ясно, когда Камиль под шумок отвел меня в сторону и принялся оправдываться, что «Рокки» среди них — главная звезда, все его ценят, уважают и обожают. Толкал его на это некий внутренний мотив, может, тоже нечто саднящее из их детства — поиски причин я с чистой совестью оставлял его потенциальному психотерапевту. — Я смотрю за его реакцией, не за уважением, — объяснил я свое видение. — Да это же шутка… — Это оскорбление. Шутка — это когда всем смешно. Ты не согласен? Ты мне днем затирал про свое чувство вины, а сейчас позволил ударить по больному месту. Ты прекрасно знаешь… И они тоже знают, где его больные места. — Извини, брат… — он был вынужден согласиться с сожалением на лице. — Ты прав. — Пусть этот извинится перед ним, я тут при чем, — предложил я компромисс для его совести. — Я не зря тебя принял за секьюрити, да? — он усмехнулся с пиететом. — Если бы ты был собакой, то питбулем. — У меня есть стафф, белая сука, — без какой-либо задней мысли поделился я с улыбкой, вспомнив нашу самую активную собаку. — Добрая, но пытается сожрать всех остальных животных… Собирался разрядить обстановку, но получилось наоборот. — Не надо нас жрать, мы же друзья, — рассмеялся Камиль жалобно. — Ну тогда пусть извиняется, — смирился я со своей ролью. — Мы как в анекдоте, не?.. — он похлопал меня по плечу и вернулся в гостиную. — Фаизка… Ну некрасиво все-таки вышло с комментом про хозяйку, он прав. — My bad, — уже пьяненький, тот отсалютовал в сторону Черри. — Сильвестр, with all my respect. Прости, брат. Ты крутой мужик. Мой друг. Надежный. От души. — Прощу за отсос, — проворчал Черри негромко, раздавая всем коктейли в креманках. — Между прочим, — Фаиз поднял указательный палец со степенным видом. — В доме хозяйка главнее хозяина… — Да все уже поняли, ну… — застонал Камиль. — Смени пластинку, а то тебя Мага пырнет и меня потом Ритка прикончит за пятна на диване. — Вот знаете, — Черри осмотрелся и вдруг выдал задумчиво. — Если серьезно, за меня никто никогда не заступался вот так. Кроме того старшеклассника один раз и Санты… Майки, я заебался, иди намути «Санто Либры», там есть неплохой ром. — Майки? — удивленно оглянулся на меня Камиль. — Мой мужик, как хочу, так и называю, я тут хозяйка, — Черри уступил мне место за стойкой и устроился на стуле с другой стороны. — Она меня выгораживала, что я не пидор, а ее парень. И этим говорила, что у нас с ней уже все было, в отличие от них, а они пусть дальше быкуют, потому что им ни одна девушка не даст, даже самая легкомысленная. — Что за женщина, — вздохнул до сих пор молчавший Эльдар, хотя я был уверен, что он давно задремал. — Я б у такой сам посуду мыл. — Жертвовала своей честью, чтобы сберечь мою, — Черри хмыкнул, рассказывая скорее мне, нежели остальным. — А я говорил, как она Стене почти ухо оторвала? А про леща Чине мухобойкой? Мы все жили в одном дворе, так что… — Рокки, ну вот она берегла твою честь, а ты побереги мою! — Камиль досадливо потер щеку. — Ты не прав, — очнулся Фаиз, снова с опозданием. — Мы все трое за тебя тогда… — Да, это правда, — Черри перебил, признавая. — Поэтому я вас до сих пор и не заказал. — Но киллера с собой все равно притащил, — пробормотал Камиль. Остаток вечера будучи свидетелем их веселья, я пришел к выводу, что все подначки, тычки, грубые шутки — устоявшаяся манера коммуникации, нормальная для этой компании. Они по кругу поддевали друг друга, и Черри явно слыл в изобретении колкостей чемпионом. Вероятно, даже сдерживались из-за присутствия нового человека. — Майки… Спасибо, — он подсел на подлокотник моего кресла, когда мы попрощались с друзьями Камиля и тот вышел открыть им ворота. — Пожалуйста. А за что? — Я не привык, что меня защищают, — он попытался положить голову на мое плечо, но в итоге плавно стек ко мне на колени. — Наоборот, отец и… все другие винили, что я не мужчина, раз не могу постоять за себя. — Теперь можешь, — я подтянул его за талию и бедро, усаживая повыше для обоюдного удобства. — Теперь. — А где во всей этой истории была твоя мама? — На работе, — он опустил глаза. — Сутками. Она же медсестра. Им почти не платили в то время и очень много медсестер ушло, некому было людей спасать… Сам знаешь. — Чужих людей. Не стоило этого произносить, но при мысли о его старшей родне меня пробивала неконтролируемая злость. — Я не о том, — к счастью, он проигнорировал мой комментарий. — Я хотел сказать, что я в шоке от того, какое у тебя четкое чувство границ. И вообще отсутствует страх конфликта. — Это не так. Просто есть приоритеты. — Я думал, это твои друзья воспринимают тебя как лидера, потому что вы давно знакомы и… Но я сейчас смотрю на них и немного в ахуе. Они себя так обычно не ведут. — Как? — Уважительно. — Это же просто гостеприимство. — Нет, — он помотал головой, настаивая. — Помнишь, когда ты наблюдал за мной в нашу первую встречу? В самую первую. Я отошел, а ты палил. Я когда понял, что ты реально следишь, у меня такие волны адреналина по ногам… Страх, как от взгляда хищника. На бессознательном уровне. Память на злобу дня подкинула замечание Алекса, что я пялился на него «угрожающе», как будто хотел запугать. Абсурдное высказывание для моих представлений о себе. Не может человек с такими круглыми глазами, курносый, щекастый и индифферентный, как мини-кобыла Дафна, кого-то пугать одним взглядом. Я же вроде недавно заслуживал титула «милый»?.. — А как же жопа корги? — Я слышал, Чина сказал, что ты как стафф, — улыбнулся он с нежностью. — Ты милый, как мордочка стаффа, когда он просит курочку. Это характер, Майки. Того, кто не даст в обиду… Ни себя, ни своих. — Не даст. — Майк, — голос его вдруг зазвучал натянуто. — А о чем вы с ним говорили днем? Что он сказал про мою компанию? — Что они были нацики… — я не успел развернуто ответить, заслышав шаги позади, и резко дернулся, когда чужие руки коснулись волос на моем затылке. — Свои, свои, — тихо засмеялся Камиль. — Чего вы кресло не поделили? Идите на диван милуйтесь. Черри фыркнул, устроил голову у меня на плече и закрыл глаза. Тот обошел нас, смерил его странным взглядом, сел напротив и посмотрел уже на меня с… Чем-то, схожим с бессловесным взаимопониманием выбравшихся с одного и того же развороченного воронками поля. Вероятно, окажись мы в этом же составе в его гостиной всего день назад, все бы непременно кончилось злосчастным тройничком. Неясно, в какой последовательности и комбинации, но иной исход ввиду искрящего напряжение между любым дуэтом из троицы казался маловероятным. Будь Черри рядом вчерашним вечером… Но не после разговора в «Мустанге». Камиль все видел, понимал и одобрял. Как бы ни желал своего «Рокки». Наверное, действительно до сих пор любил его и заставлял себя делать выбор, в глазах обоих достойный звания хорошего человека. Для меня же… Эмоциональная мясорубка последних дней сделала Черри не менее желанным, но гораздо более… Я не находил достаточно сильного слова, чтобы описать его ценность в своих глазах. Он и прежде казался мне вершиной творения и самым большим сокровищем. Но сейчас, после… Я более не готов делить его ни с кем. Мысленно — ради бога. Фантазии, провокации, грязные разговоры, самые откровенные и непристойные — пожалуйста. Но телесно — нет. Даже под строгим контролем. Но не из ревности — моего вечного преследователя. И не из собственничества. Из сухой констатации, что его изношенная, истонченная психика не выдержит кого-то еще. Ей необходимы годы мира, надежной стабильности и безопасности для восстановления. Комфортная среда. Умеренные дозы давления и нагрузки с уверенностью, что не обидят, не станут хлестать по больному, не ранят и не перегнут. Знакомые руки — одни и насовсем, назло всем страхам. — Помочь тебе прибраться? — спросил я Камиля, когда мы тоже стали собираться. — Я что, зря горничной плачу? — он махнул рукой расслаблено. — Подождет до утра. В глазах его мелькало мимолетное, ностальгическое предвкушение. Отчего — стало понятно, когда перед самым отъездом он предложил Черри забрать гитару покойного Стени. — Серьезно? — прошептал тот ошеломленно, с почтением взяв ее в руки. — Это же твоя память о нем… — Да, но… Ты же хотел ее. Он разглядывал и гладил дорогой, явно давно знакомый инструмент, с очевидной внутренней борьбой на лице. Наверняка обоих многое с ним связывало. — Оставь у себя, — приняв решение, он протянул гитару обратно Камилю. — Он был тебе дорог. Можешь завещать Исайе, это все-таки его родной отец. А я хочу все заново. — Ну поиграй хоть напоследок? — что-то в тоне того говорило о символическом прощании. — Помнишь?.. Ту песню про Тамерлана. Или колыбельную про жеребенка. — Настроишь? — Черри протянул ее мне. — У тебя слух точнее. — Стенькина гитара вообще досталась в наследство его сыновьям, как ты понимаешь, — Камиль присел рядом со мной, глядя на мои пальцы на колках. — Но у одного «невезуха-нету слуха», у другого интереса. Поэтому кроме меня брынчал на ней все это время только твой «Черри». «Правильно, молодец, хороший мальчик», — похвалил я его мысленно за разумное отступление. — Не хочу «Тамерлана», — признался Черри. — А то опять начну грузиться, а у меня настроение наконец нормальное… Его изящные, мелодичные переборы снова не выходили за рамки пяти аккордов, но… Как это было не важно. Мы сидели в полумраке холла с прекрасной акустикой и слушали, каждый в своих думах. Я любил его голос и в полноте мощи легких, и тихим, нежным и уязвимым. Это ведь и правда тембр подростка. Чистый, аккуратный, хрустальный — так звучал бы тот хрупкий ангелок с мелкими кудрями по плечи. Чуть напуганный. И в то же время до сих пор доверчивый. Он мог при желании спускаться до диапазона лирического баритона или подбираться к колоратурному ультразвуку, я слышал сам их с Эмилией визги, но тенорские верха в пределах двух октав так подходили незатейливой, убаюкивающей мелодии. Всего лишь колыбельная, народное творчество на родном для него языке. Темная ночь… Или, может, уместнее «ночка», чтобы никаких пуль по степи. «Темная ночка, зеленые травы — выпускаю в поле жеребенка, серого, как соколик. Туманы, туманы, щедрая роса… Пропал мой жеребенок. Ну, боже, твоя воля, в твоей простертой длани мой добрый конь… Опустился туман, растаяла роса, нашел я своего коня. Темная ночка, зеленые травы, выпускаю его в поле. Бог стережет моего жеребенка, а я — мою любимую». Каждая строка дважды, закольцованные куплеты. На последнем он улыбнулся мне ласково. Мы остались в гостинице еще на одну ночь, последнюю для той осени. Его быстро сморило, сонного и вымотанного за насыщенный событиями день, чему я завидовал, снова утопая в тяжелых, вязких, затягивающих, как нефтяное болото, мыслях. Камиль был прав — оставаться наедине с ними было едва ли выносимо. Измученный мозг только под утро сжалился надо мной и позволил нежности занять место удушающего смятения. Я разглядывал отрастающий ежик на затылке и заученную наизусть линию трапеции, хотел целовать ее и не решался, пытался уснуть и не мог. Бродил в полудреме по лабиринтам колючих, как лоза на груди моего Черри, эмоций, распутывал тугие клубки проводов, выстраивал схемы, решал сюрреалистические головоломки. Просыпался и возвращался против воли то на хмурое мокрое кладбище, то в белый «Форд» под хлещущим ливнем, то в сумрачный старый дом с подгнившими ступенями на границе леса, то к усеянной пнями, разоренной поляне. Выстраивал визуальную карту страшных локаций в голове, где безопасно только в безликом номере отеля, высоко над землей, на уровне сосновых крон. И, может быть, отчасти — в доме одного из… Прежде я сказал бы — старых конкурентов. Но конкурентов более не осталось. Никого важного или значимого. Образ Криса таял где-то позади, в тумане, в размывающемся прошлом, как за стеклами под струями воды. Эмилия… Их близость — несущественная до смеха мелочь. Она — общий друг. Искренний. Болеющий за наш союз. Не замена мне или ему. Рейнар, Август… О ком я еще беспокоился? Ревность как явление ушла с повестки дня, растратив актуальность. Все эскалировалось до иного уровня, но… Еще несколько часов — и мы уедем из этого города, а после постараемся больше не возвращаться. Проснемся, сходим на завтрак, будем пить кофе и улыбаться друг другу, как будто все уже наладилось, затем быстро соберемся и покинем это место, и вместе с ним — прошлое со всеми остающимися позади монстрами. Им нет места в гавани у маяка. Я обнимал его крепче и гладил по рукам, когда он вздрагивал во сне — до тех пор, пока снова не затихал. Под утро ему снилось что-то неприятное, мышцы твердели, брови хмурились, и я вынужденно будил его поцелуями, от которых собственное тело предательски изнывало в парадоксальном желании близости, словно это могло вернуть нас во времени — туда, где я был достаточно безмятежен, чтобы обижаться на Эм и сердиться на призрак Криса. Я не мог справиться самостоятельно, не побеспокоив Черри, но капризно не готов был выпускать его из объятий, в итоге мучился от жара внутри и жары под одеялом. Он дернулся около шести утра как от кошмара, с минуту успокаивал дыхание. Я только начал отключаться и наблюдал с грани яви, как он порывисто выпутался из одеял, поднялся, вышел на балкон, постоял там пару минут в одном белье, замерз и вернулся ко мне в постель, разбудив ледяными ладонями. Мы были вместе уже почти полгода, знакомы полтора, но в тот момент у меня по-прежнему не укладывалось в голове, как живой человек может с каждым взглядом становиться все более совершенным, когда идеалу уже не существовало верхнего предела. За осень он подзабил на зал и питание, его пресс больше не походил на стиральную доску, вместо нее — по-девичьи гладкий живот с заметными продольными мышцами, мой персональный алтарь и иконостас. Я готов был молиться на него и рисовать только таким. Он гладил меня кончиками пальцев по скулам и смотрел внимательно, изучающе, отчего накрывало нервное, щекочущее смущение. Я попытался представить себя из его перспективы — неуместно скромного для развороченной постели, в которой мы столькое уже пережили за какие-то несколько суток. Странно улыбающегося в попытке прикрыть бедром то, что можно было бы списать на утренний… Если бы я спал. — Ты зря беспокоился, что я чего-то не захочу, — я не мог объяснить себе, почему сам так нуждался в его прикосновениях в тот момент. Может, от облегчения, что все позади и скоро мы снова окажемся в безопасности? Он вел себя напористо, доминантно, почти грубо — знай я его хуже, решил бы, что он злится или наказывает. Но эти эмоции предназначались не мне. Я это понимал, принимал и позволял — делать с собой все, что он захочет. Держать за горло — крепко, мешая дыханию. Сжимать в кулаке волосы на затылке, их длины уже хватало. Кусать губы и шею — останутся следы, но какая разница? На ключицах — точно. На запястьях, боках и бедрах — тоже, от пальцев. Хорошо, что завтра уже зима. Слишком много смазки, слишком глубоко, сильно, интенсивно — я боялся, что не выдержу, удивленно разглядывал собственное колено на его плече, глотками ловил дыхание с его губ. Взгляд его казался немного отсутствующим, словно он переживал в сознании что-то не связанное с нашими отношениями, пребывал в другом месте или времени, может быть, с кем-то другим. Со своим Чиной, врагом номер один, мстил за тонкие шрамы на груди и годы слез и унижений. С Крисом — вымещал всю ярость за то, что бросил так рано одного в этом мире. С кем-то, о ком я еще не знал… Или эта злость — на себя же? И сейчас я в роли его самого, только маленького? Даже если он принимает умом, что не в ответе, что с него нельзя спрашивать, все так же злится за себя за собственное предательское тело. Винит себя во всем, потому что так сформировался его мозг, какие бы рациональные выводы ни приводил разум. И этот акт — своеобразная месть, наказание для себя же за самое естественное для человеческого существа желание близости? Я оставил руки на простынях, бездвижными и расслабленными, не пытался сопротивляться, но смотрел в ответ с прежней нежностью, силясь сказать — злись тогда и на меня тоже, я хочу быть твоим даже сейчас. Если ты правда любишь меня, о чем твердил все это время, злись на того, кого любишь, за то, что естественно и должно быть не о боли, но о связи, на любом из уровней. Я не сержусь на тебя за это, не отталкиваю, не сопротивляюсь. Я принимаю тебя любым и полностью, вместе с этим гневом и желанием разрушить себя. Смотри на себя в моем отражении, я готов взять на себя эту роль, я спокоен и мне хорошо с тобой. Так можно. Это легально. Это разрешено. Так и должно быть. Все хорошо. Не бойся. Я рядом. Мы вправе желать любви друг от друга. Отдавать себя друг другу. Тому, кого выбрали полюбить сами. На пике он сам застонал как от боли, весь мокрый и задыхающийся. Опустился на меня и долго лежал, не двигаясь, пока пульс обоих постепенно не пришел в норму. Позволял гладить себя пальцами по волосам, спине, плечам. Неторопливо, утешающе. Внутри все пульсировало и саднило, мышцы дрожали от напряжения, но в разуме ненадолго воцарился блаженный покой. — Прости, — он поднял голову, глядя на меня испуганно. — Прости, прости, прости… Майки… — Тише, хороший мой, — шепотом, не прекращая гладить, выжигая в его мечущемся мозгу факт, что он по-прежнему для меня «хороший». — Все в порядке. — Тебе больно? Я не хотел, я… — Тш-ш… Все хорошо. Ты мой маленький ангелок. В тот момент он действительно казался мне самым невинным, измученным существом. Под бесконечными слоями масок — растерянным мальчишкой, не понимающим, за что его проворачивают в психическое месиво, он ведь ничего плохого никому не сделал. Его подавленные чувства стекали каплями с моего плеча на подушку. Гнев за несправедливость. Страх, обида, боль. Отчаяние. В мире нет справедливости, мир — хаос, хотелось сказать ему. Но оглядись вокруг. Люди рядом, которых мы выбираем, кто любит нас — они и есть залог баланса. Структуры, логики и безопасности. Взаимности и симметрии блага. Постепенно он успокоился. Встал, собрался, сказал, что вернется через пару часов. Спустился в лобби, заплатил за поздний выезд, заказал завтрак в номер и уехал. Я не смог заставить себя дойти до душа даже после стука персонала с тележкой, так и оставшейся стоять у кофейного столика. Лежал, слушал ветер и собственное дыхание, представляя себя пустым маяком после ужасающего шторма, ожидающим, когда возвратится смотритель, дернет рубильник и снова зажжет свет. Прочие мысли ушли куда-то на задний, недосягаемый план. Он приполз незадолго до полудня, молча упал в кресло и долго не двигался. Отведя ему время в уединении, чтобы прийти в себя, я побрел в ванную комнату, где провел следующие двадцать минут в попытках вымыться, но от сонливости невольно застывал, глядя на преломляющийся в каплях свет на стекле кабины — тот казался нереальным и в то же время гиперреалистичным, словно в мое зрение кто-то встроил макро-линзу. — Ты все-таки поехал к нотариусу? — застав его в прежнем положении, я оделся и нашел в себе силы подкатить к нему завтрак. — Да. — Придумал план, как увернуться от налога? — Да, — он отвечал еле слышно и даже не открывал глаза. — Позвонил сестре. Она прилетит на пару дней, оформлю дарственную. — Потому что так справедливо? — Да, — устало потер виски. — Материальная компенсация. — Давай нальем тебе ванну? — встав позади, я стал массировать его плечи. — Полежишь, поотмокаешь. Символически. — Да, это хорошо для спины… Под бьющую о гладь воды струю я добавил шампуня, чтобы пошла пена, помог ему раздеться, подтащил кресло, подождал, пока он уляжется, и стал кормить фруктами с подноса, свободной рукой перебирая снова вьющиеся от воды волосы. — Я выбрал этот номер, чтобы вскрыться, — он вдруг засмеялся, разглядывая виноградину. — Не сейчас. Года два назад. Но не смог, мне стало стыдно перед владельцем, я его давно знаю… Он всегда ко мне хорошо относился. — Ты больше не хочешь?.. — не уверен, о чем именно я спрашивал. — Нет. Я сказал это потому, что… Ты реально переписываешь мои ассоциации. Теперь главное воспоминание здесь — это не как я закупился слабительным и трясся на толчке от страха… Чтоб не лежать потом в ванне с говном. Неизбежная унизительность последних минут. Умирать страшно, Майки. Даже самому. Просто жить иногда еще страшнее. Но теперь я буду вспоминать, что смотрел на море, мне было тепло, и позвоночник не беспокоил, и рядом ты, гладил меня и… Сейчас, после всего этого ебаного пиздеца, я чувствую, что у меня в голове… Может быть, однажды все наладится. Не сразу и не гладко. Но это возможно. Я вытер его полотенцем и потянул обратно в постель. До самого отъезда мы больше не говорили, только лежали в обнимку, держась друг за друга, как за спасательный круг или дрейфующую корабельную доску. Я крепко проспал по меньшей мере три часа, но все равно втайне радовался, что в этот раз он не просил меня сесть за руль. Утомленный мозг отказывался концентрироваться, согласный лишь на бездумное созерцание с пассажирского сиденья. Дорога, чистая и сухая; закат за левым плечом и за его точеным профилем, растяжкой от розового к синему через лиловый; черные силуэты сосен вдоль дороги, выше — темно-серые облака истерическими мазками. Мы проехали через город — так медленно, что меня едва не трясло от злости. Зона тридцать, затем пятьдесят… Наконец съезд на трассу. Небольшая пробка субботним вечером, тридцатого ноября, куда вы все едете?.. Пропустите, блядь… Двигайтесь уже! Выпустите нас отсюда. Или это все те, кто тоже хочет вырваться из этой удавки? Страхи шептали: еще пара минут в таком заторе — и у меня, судя по сердечному ритму, случится первая в жизни паническая атака. С почином! Голосом этого альфача Чины, сочувствующе-насмешливым… и теплая пятерня на загривке. У него ведь и правда красивый певческий голос, с перманентным томным глиссандо, вечно съезжающим куда-то на четверть ноты. Forever and a day… A-а-аlways. Похоже не на отсутствие слуха, но на стоны во время… Осознать себя в настоящем моменте — как способ не позволить разуму слететь с катушек от статичных тормозных огней перед глазами. Может, какая-то авария впереди?.. А если опустить спинку кресла ниже, лечь и не двигаться, даже почти не дышать? Уже третий день легкие не расправлялись полностью, ребра сдавливали, не позволяли им раскрыться. Лежать без движения и без кислорода… Не сожалеть о решениях. О вопросах. Допросах. Что там таится в великом знании? Сколько еще печали?.. Как всегда, я влез в самую темень, пробрался вглубь шкафа и отбивался теперь от скелетов, выкручивал запястья из костяной хватки, рвался обратно на свет. И то черное внутри, тень за плечом просила еще, подробнее, детальнее, добейте уже меня грузом чужого — уже своего — горя, куда я, блядь, дел свой фонарь?.. Фары на встречке слепят, когда лежишь так низко. Позади, в боковых зеркалах, удалялось прошлое, вылетало ошметками из-под колес, растворялось в пурпуре сбежавшего в ужасе солнца, за частой решеткой черного леса. Не имело значения. Кому какое дело?.. Меня беспокоила только потускневшая и сжавшаяся путеводная у левого плеча. И своя роль зрителя в ее истории, который ничего не контролирует и не может исправить. Может только отпустить себя, разрешить ей вести и самому смирить сердце и быть пассажиром, когда-нибудь после — штурманом, а сейчас — довериться и перестать думать, раствориться в моменте. Что я знал о купировании паники? Другие называли предметы в зоне видимости, их текстуры, цвета, формы… Ритмичные огни фонарей, слепящий ближний свет встречных, билборды и вывески, иллюминация заправочных станций, мерцающая подсветка приборных панелей. Хромированные кнопки, рычаги, пряжки ремней, прохладный металл под пальцами, кожаные поверхности под ладонями… И все равно перед внутренним взором — эта вереница кладбищенских рож, улыбки мельком, притворное сострадание, ядовитый интерес и абсолютное отсутствие человеческого облика. Случайные свидетели малоприметной, пикантной, любопытной и богатой на сплетни катастрофы. «Чистенькие» счастливчики со скучными судьбами и благонравными масками… Стоп. Стрелка спидометра — слишком низко, почему он не превышает, он же?.. Зачем теперь правила? Педант в голове нудел — последний день теплого сезона, последний раз, потому что с нового года все будет упразднено, но до полуночи — можно. На трассах до ста десяти. С погрешностью — ста двадцати. Сто тридцать — небольшой штраф, он не почувствует, если выложил шесть сотен за номер. — Быстрее, — я знал, что не успокоюсь, если мы не ускоримся. — Что?.. — Езжай быстрее. На спидометре сотня. Десять. Двадцать. Тридцать. Стрелка вверх, удары сердца вниз, скорость утешает и обнадеживает, хотя все еще недостаточно кислорода и глаза слезятся от страха, когда ничего в мире больше не контролируешь. Если чуть опустить стекло на такой скорости, впустить воздух — ветер станет носиться по салону спятившими вихрями, шуметь в ушах, трепать волосы, заглядывать под ворот и в рукава, смыкать ресницы и бить по векам… Это из-за него они слезятся, при чем тут?.. Я никогда в сознательном возрасте не плакал прилюдно. Вчерашний день и Камиль не в счет, что он там видел под ливнем?.. Если и видел. Пусть. Пусть весь мир видит, какая нахуй разница? Я просто безвольный и беспомощный пассажир в этой адской истории… Мы вдруг затормозили у обочины. Ничего не говоря, он потянулся к аварийному выключателю, остановился глубоко в закутке, среди какого-то поля, и вышел из машины неясно зачем. Физиология или?.. Открыл мою дверь, но не просил выйти. Я всегда был уверен, что мы бы не поместились вдвоем на переднем сиденье, что такое возможно только с кем-то миниатюрным, тогда как мы оба сто восемьдесят, а машина ниже стандартной на двадцать или более сантиметров. Ему плевать. Он оседлал мои бедра, снял очки, кинул их на водительское; обнял лицо ладонями и целовал, заставляя видеть только себя. Кожа на его боках, под рубашкой — такая горячая и шелковая, колени сжимают так сильно, губы мягкие и осторожные, поцелуи долгие, глубокие, нежные… Пальцы на скулах, на шее, по груди вниз, под куртку. Неясно, чего больше — желания или утешения. Не прелюдия к спонтанной близости, но попытка успокоить. Переключить внимание, помочь сосредоточиться на себе. Я порывался оттолкнуть его, придержать, вернуть назад за руль и умолять гнать быстрее, быстрее, прочь, как от преследующих теней, чужих или своих — уже не узнать. Но ему плевать. Он не останавливался и не отпускал, лез под одежду, за пряжку, под молнию, доводя обоих до самого предела… После сжалился и опустил запотевшее окно. — Поехали домой, — дыхание рот в рот, как с утопающим. Тот самый запах влажной травы на берегу, от которого случается истерика.