Seemannsrose

— Я заметил на этой экспозиции… некоторую тенденцию. Общую тенденцию, присутствующую очень явно в каждой работе… Краски. Когда вы складываете эти краски в специфических паттернах, они составляют… Картины. Было ли это осознанным решением? С широкой улыбкой я наблюдал за тем, как моя муза изображает чопорного искусствоведа, грациозно помахивая рукой с последних ступеней лестницы, ведущей на узкую, утопленную в стене галерею. — И мне весьма любопытно, так как картины не были тем, что вы решались использовать для коммуникации до начала работы над экспозицией, не думали ли вы, может быть, о том, чтобы попробовать, например, другие объекты?.. Стулья?.. Орешки? Горшки? Вероятно, инструменты?.. Электропилы? Любопытно, любопытно, — он поглаживал пальцами острую бородку, задумчиво хмурился и вытягивал губы, как снобствюущий эстет. — Так вы говорите, использованием объектов вместо картин вы были бы не способны донести сообщение до вашей аудитории?.. Так что же это за сообщение?.. Еще один нюанс, который я отметил, изучая экспозицию… В ней наблюдается… Чрезмерное, даже избыточное использование… кистей. Кисти приносят в картины много постороннего шума, сделано ли это намеренно? Перестав смеяться, я наклонился и поправил воротник, поймав свое отражение в зеркальном напылении круглых стекол, скрывающих его глаза. — Любопытно, что вы заметили, что можете видеть себя в моих очках… Я полагаю, многие в аудитории могут увидеть себя в ваших картинах… Расскажите нам побольше об этом. Видите ли вы также вашу аудиторию в моих очках?.. — Вижу, — я кивнул, глядя через стекло, как Эмилия позади меня запихивает в рот закуски, которые не влезли на подносы. Как главный виновник организованного в один из последних майских вечеров торжества, он вырядился даже ярче обычного: тонкий галстук серого атласа спускался по слепяще-алой рубашке, текстурой походящей на дамскую блузку, гармонировал с темными узкими брюками, кровавыми плагами и скрадывающей свет замшей остроносых ботинок. — Жаль, ты не видел пару часов назад, как на нас наехал Рейнар. Вернее, на меня, — я оглянулся на Эм, не потрудившуюся сменить мешковатые штаны на что-то поизящнее. Вместо типичного, местами дырявого полосатого свитера на ней теперь сиял праздничный прикид — огромная хоккейная майка с ироничной эмблемой «Динамо». — Я мыл стаканы на кухне, он прибегает такой и тащит меня в зал с воплями, чтоб в следующий раз у дверей поставили секьюрити, а то приходит кто попало жрать бесплатную еду… И тычем пальцем в Эм, смотри, уже бомжи всякие тут с вокзала… Кто эта женщина, кто ее сюда пустил? Я говорю, я пустил, это кейтеринг, она сюда эти закуски и принесла. — Знаешь этот анекдот? — она подняла голову на пару секунд. — На выставке современного искусства две недели незаметно жили бомжи… — Ага… Рей сделал фейспалм, проворчал, что это теперь не закуски, а надкуски, и ушел в свой кабинет. — А потом напугал мою мать, — прыснул Черри, отмахнувшись. — Ты когда поднялся сюда, она пошла к картине, где я в позе свастона валяюсь, как дохлый штурмовик, сказала про нее… «Дайте мне грязь и я вам нарисую солнце». Я говорю, мам, грязь — это я, что ли? Она мне — не паясничай… А Рей такой сзади — это не грязь, это кошак в говнине! И свою историю про кота в деревенском туалете… Она стоит в шоке, за сердце схватилась, потом тихо так про него — куратор от слова «курятник»… Роза-Сюзанна, как я привык ее именовать во внутреннем монологе, осветила студию своим кратким визитом за час до открытия, облаченная в кремовый костюм от Шанель — я бы не заметил без подсказки Эм — и ореол из трагического пафоса и ревнивой сентиментальности. Черри спрятался за аркой у лестницы и наблюдал за ней из засады, я же держал подносы Эмилии и вынужденно не торопился спускаться, молча глядя, как она осматривает развешенные работы и у каких задерживается. Она долго стояла, не шевелясь, напротив широкого горизонтального холста с рабочим названием «Демон убуханный», изломанная фигура на котором позой и осколочно-мозаичным фоном из цветных стекол ссылалась аллюзией на Врубеля, разве что в разы повышая градус эротичности. Выпросив у суетящейся Эмилии передышку, я подошел поздороваться, сходу считал драматический настрой и попытался по обыкновению перевести фокус внимания на нее же: — Вы снова ошеломительно элегантны, — нависая сверху, я не собирался блюсти границы ее личного пространства, намереваясь выбить ее из равновесия прежде, чем она сделает то же с сыном. — Благодарю, — нетипично скупая на слова, она отвечала на прямой взгляд мельком, нервно моргая влажными подкрашенными ресницами, с обвинением и затаенной обидой неясного мне происхождения. Я позволял себе улыбаться — не только радушно, но и искренне, находя эту манеру трогательной и давно знакомой в исполнении самого Черри. Любопытствовал мысленно, что ее так задело? Что его звезда вдруг воссияла ярче? Решил, что надо будет подарить ей ее же портрет попафоснее, если станет выедать ему мозги чайной ложкой. — Мой ребенок через столькое прошел, а вы… Любуетесь? — Любуюсь, — я не стал ничего отрицать и проследовал за ней к следующей картине. — Вы заявляете на него права, — она прищурилась, глядя на туго затянутые белые веревки поверх черного шелка на золотистой в полумраке коже. — Да. — С ним нельзя так бесцеремонно, — она дернула плечом с едва слышным всхлипом и вернулась на две работы «назад». — Он не игрушка. Смешливое облегчение заполнило меня при мысли, что Черри весьма своевременно втюхал возрастному экс-любовнику Полу «Шашлык на пляже» — кто знает, не отлупила бы она меня цепью от сумочки за такое вмешательство в корзину с грязным бельем ее безупречного семейства? Теперь место в быту «Шашлыка», на бумагах «Невинности» заняло солнце — тысячей бликов, ослепительно белых и золотистых, за которые даже такая чувствительная особа прощала мне все вольности в отношении ее драгоценного чада. Никогда до встречи с ним я и помыслить не мог, что стану обклеивать что-либо поталью — что за попса, звенящая пошлость, моветон, тривиальное подражание югендстилю, зачем брать на душу такой грех?… Но эта работа требовала отраженного света, нуждалась в металлических переливах, вбирала их в себя гребнями волн, щедрыми брызгами, каплями на бронзовой спине и растрепанных влажных кудрях. Я сам хотел этой пошлости, так как помнил ясно, до трепета под диафрагмой тот летний день, почти год назад, когда он убегал от меня в море, навстречу вечернему солнцу, носился вокруг, окатывал водой и пытался повалить на медный песок мелководья, тронутый редкой патиной мягких водорослей. Солнце слепило, чувства душили, восторг парализовал… — Не игрушка. И не средство, — я обошел ее и встал напротив, снова смотря сверху вниз, прямо в глаза. — Он — цель творца и вершина творения. Якорь этого мира. Вслед за моим кивком она повернула голову к лучнику с пламенеющими запястьями и в ледяной короне, висящему на противоположной стороне. Черри звал его «Королем хаоса», я же нарек экзистенциальным «Anchor being», надеясь, что только истинные ценители отметят двусмысленность концепции, позаимствованной из последнего фильма про нежно любимого Черри Дэдпула. Она не ответила, снова застыв. Оставалось надеяться, по причине понимания, что подыгрывать и вовлекаться в привычную ей драму я не собираюсь. Хотелось верить в ее способность почувствовать, что мои картины — свидетельство того, от чего она отмахивалась всю жизнь, отказывалась погружаться, слишком погруженная в себя. Оправа бриллианта, который валялся у нее среди осколков битого стекла. Огранил себя сам, а я смастерил оправу… Нет, слишком оптимистично. При виде сына, спускающегося с галереи, она мгновенно изменилась в лице. В моем восприятии он снизошел до нас, как кинодива или рокзвезда прямиком со сцены Бродвейского мюзикла, в ее… — Поверить не могу, Сильвестр, как тебе не стыдно? Ты что, не заметил, что она прозрачная?.. Пятый десяток, профессор, приличный человек, что это за прости, господи?.. Хоть бы свой оттенок подобрал, у тебя же холодный тон кожи, — она перешла на озабоченный полушепот, навевая необоснованные опасения, что сухая кисть с перламутровым маникюром сейчас нырнет в сумочку за платком и примется оттирать с щеки Черри невидимое пятно. — Я помылса, мамой клянус, — сообщил я ему на ухо, не понижая голоса, и тем рассмешил, прежде чем он успел что-то ответить. Несколькими часами позже группа незнакомых мне персон — преимущественно почтенного возраста дам — собралась прямо у мозаичного демона, громкими ахами вполголоса его расхваливая и вызывая у моего избранника усталую язвительную усмешку. — Это ее подружки и коллеженьки, — он потер виски пальцами. — Для них ты не чурка с немытой шеей, а, цитирую, «давний друг Сильвестра, популярный современный художник, исключительный талант и тонко чувствующая натура с собственной эстетической философией». — Ну значит, я в ее семейной системе приблизился к твоему уровню в иерархии, — я погладил его по пояснице в утешение. — Пойду поздороваюсь, — он подхватил с подноса тарталетку, взбесив Эмилию, только что закончившую старательно раскладывать закуски в шахматном порядке, натянул вальяжную улыбочку светского, в данном случае, кошака и плавно стек по лестнице в зал. — Ты еще не устала? — я с сочувствием оглядел масштабы ее кулинарно-полевых работ. — По-моему, это ты устал, — она вытащила из чехла акустическую гитару и стала быстро настраивать ее на слух. — Он тебе хоть денег дал? — Ага, сотку, — она широко улыбнулась. — И еще одну на продукты, я сгоняла в Лидл и потратила только половину, но ты ему не говори. — Спасибо за помощь, Эм. — Пожалуйста, обращайтесь. Ты не против, если я заберу остатки потом? — А они будут? — усомнился я с нервным смешком. Не сговариваясь, мы опустили взгляды вниз, затем удрученно уставились в глаза друг другу. — Ты прав, там походу его студенты, — вздохнула она с досадой. — Они все сожрут… — Я не понимаю, откуда столько людей, — я поежился в допущении, что в ближайший вечер вспомню молодые годы, в легкой панике прячась в толпе от преподавателя композиции, на втором курсе обещавшего стегать меня плетьми за вольнодумство. В его годах осуществить угрозу вряд ли удалось бы, однако один его озадаченный взгляд на экспозицию наводил на мысль, что ущерб, нанесенный мною его чувству прекрасного может спровоцировать если не инфаркт, то острый приступ ядоотделения. Эмилия тем временем как в воду глядела — у стойки, временно переквалифицировавшейся в фуршетный стол, толпилась кучка галдящей молодежи, воодушевленно указывающей пальцами на самые откровенные портреты. — Дети очень счастливы обсудить параметры интимных органов любимого профессора, — кивнул я в их сторону. — Ну ты их тоже рисовал с любовью, — она ткнула меня локтем с ухмылкой сведущего заговорщика. — И чуть-чуть преувеличил. Маленькую капельку. Сантиметра на три… В центре помещения и возле входа в небольших группах я также видел немало новых лиц и навскидку не смог бы назвать поименно две трети присутствующих, хотя ни я, ни Черри, ни тем более Рейнар не запускали никакой рекламы и не публиковали анонсов условного открытия выставки в соцсетях. Мероприятие предполагалось скромным, почти семейным, в узком кругу лиц, перед которыми мой любовник не стеснялся обнажаться телесно, я же — душевно. Однако даже благодаря сарафанному радио публика собралась разношерстная, от творческих юнцов до почтенного седовласого бомонда, включая двух фотографов с пугающе внушительной техникой. Джо с камерой не в счет. Многие картины висели здесь с января, менялись местами, дорабатывались, снимались, вешались назад и время от времени уходили к случайным покупателям, в основном благодаря усилиям моего партнера, с азартом взявшего на себя роль агента. Однако официально я никак не мог поймать ускользающую концепцию, способную объединить идейно представленные полотна, и потому множество раз отодвигал официальную дату. Устав перемещать холсты по бесконечному кругу, я забил внушительный болт на фактор их визуальной сочетаемости между собой и доверился интуиции Черри, предложившего выбрать те, что обладали собственными цельными историями. Нашими общими усилиями на каждой из трех стен остались лишь по четыре экземпляра. Левую от входа открывал «Первый портрет», так и не обретший названия. Лаконичный, грубоватый, торопливый, почти набросок в жанре спонтанного ню, будто и художник, и модель работали на пределе нервного напряжения, в полушаге от взрыва. Собственно, так оно и было, потому продавать его я наотрез отказывался. В шаге от него, как два заговорщика, перешептывались Ник со своей новой подругой… Или другом, учитывая, что знойная красотка Келли пришла на «свидание» в бесхитростном мужеском обличии, явив миру и «бедному Коленьке», как теперь называл того Алекс, подкачанный торс и множество мелких и, на мой придирчивый вкус, довольно уродливых татуировок. Рядом с ними скучала «Дохлая» Сара, приятными округлыми формами моего неразборчивого коллегу никак от новой пассии не отвлекая. Далее висело «Солнце», по документам «Август», сверкающее в худших традициях ар-деко, подле которого я неожиданно признал Роберта, в миру «У нас есть Валера дома» — бывшего любовника моего актуального любовника, парадоксальным образом не вызывающего ничего, кроме уютной приязни и желания продолжить издеваться над классикой попсы на рыбацкий манер. С ним беседовала миловидная смуглая брюнетка неопределенного возраста с мудрым взглядом, но детскими чертами, внешне чем-то необъяснимо напоминающая Черри. Может, его кузина с Мальты, дочь тети Агаты?.. «Демон убуханный» с официальным названием «Сентябрь», привлек внимание… К моему неописуемому ужасу, сразу двух моих экс-преподавателей: бессердечного «композитора» и беспощадного «живописца». К этой высокомерной парочке, сопровождаемой несколькими подопечными, я приближаться ни в коем случае не планировал и с тревогой подозревал, что отсылка к массовой культуре вызовет в них разве что скучающую брезгливость. Вместо меня этот опрометчивый шаг совершил Джо, что-то радостно им втолковывающий и ничего не страшащийся с моральной поддержкой в лице стоящих позади него Роба с Глебом, супруги последнего, жены Дейва, как всегда задержавшегося на работе, но главное — строгой госпожи Адии. Картина со связанным прямо поверх черных простыней, висящим в замысловатой и не самой естественной позе Черри явно вызывала у нее ряд вопросов технического характера, если конкретнее — в какие отверстия мы оба поимели технику безопасности и почему Черри до сих пор передвигается на своих двоих. Прежде на месте этого также пока безымянного холста висел «Шибастиан», как прозвал Черри нашу версию связанного Себастьяна, но я в последний момент снял его, сочтя слишком непристойным. Стену справа от входа, расположенную прямо под галереей, с внутренней стороны открывала любимая картина Рейнара, которую он нежно окрестил «Говнокотом» и драматично сокрушался, когда я также обклеил все «говно» позолотой и окрестил «кота» Данаей. Возле нее я признал затылки собственных родителей — мамину сотрясаемую хохотом высокую прическу и папины невозмутимо спокойные, уложенные набок волосы, неожиданно для меня уже не серые, но полностью седые, а также самого рассказчика легендарной, по собственному мнению, истории о полоскании несчастного животного в бочке с дождевой водой после падения в выгребную яму. Звериную тему продолжало следующее полутораметровое полотно, на котором снова мокрый и ожидаемо раздетый Черри оседлал бьющего копытом по мелководью гнедого жеребца — в самом прямом и невинном смысле, хотя подлетевшая грива целенаправленно писалась с великолепных кудрей юного Криса. Застрявшие у запойного «Демона» критики явно отыскали бы в положении фигур еще один оммаж к «Купанию красного коня»; Камиль же, восхищенно втирающий что-то явно еще несовершеннолетней дочери, узрел кропотливо выписанную лошадиную анатомию и слепящие шелковые блики на мокрой шерсти. Его присутствие я счел логичным, хоть и внезапным, центральный объект экспозиции явно до сих пор волновал его… В некоторых аспектах. Его любимица «Ленчик» в сравнении с детскими фотографиями заметно похорошела, начала по-женски оформляться и более не походила на миниатюрную копию отца. Далее висели «Двое и ангел». Эту идею я кардинально переосмыслил и написал заново, вместо Черри изобразив две его уменьшенные версии на руках у Криса — одну мирно задремавшую на отцовской груди, другую с бандитским видом обозревающую просторы. Прямо под этим коварным взглядом и на глазах покойного супруга их смущенно улыбающуюся маму старательно кадрил мой бессовестный босс. — Смотри, Эм, — я тихонько подозвал ее ближе. — Алекс катит яйца к матери дочерей Черри. — Подожди, у него разве не два сына? — удивилась она вполголоса. — И две дочери, — кивнул я последовательно. — Не знаю, как так вышло, но я это вижу. — Ты художник, ты так видишь… — она сдавленно хихикнула. — С другой стороны… Она бизнесвумен, он бизнесмен. У них есть что-то общее. — У Алекса вроде нет детей? Или есть? — Если он станет новым папой двойняшек, у нас всех будут общие дети. — Ну и ладно, он классный мужик, — она помахала в ответ задравшему голову, заметившему нас предмету сплетни. Под закрывающим экспозицию «Якорем мира» обнаружилась припозднившаяся и оттого запыхавшаяся компания остальных отпрысков моего любвеобильного избранника и их спутников, среди коих я признал мелькавшую в Фейсбуке девушку Себа, а также Якоба Камилевича с первой и все еще действительной любовью. Подружки не досталось только Исайе, видимо, из-за недостатка фантазии. На фоне этой пестрой творческой шайки он выглядел подозрительно обычным — цисгендерным гетеросексуальным белым парнем, одетым в скучные синие джинсы и серую футболку. Центральную стену целиком занял квадриптих, который Черри почему-то упрямо звал квадруполем, я же дерзко нарек «Дрейдлом», не устрашась праведного гнева Глебушка. Идею также позаимствовал из поп-культуры, концептуально поделив образ моей музы на четыре равновеликих, фундаментальных элемента. Четыре колосса на фоне моих подростковых миров, в перспективе амфибии, от самой земли, слева направо, в полноте заезженного библейского пафоса, достойного Розы-Сюзанны и всех ее старших родственниц. Первый — «Агнец». Белый, безликий морской пейзаж в «расфокусе», угловатая фигура подростка спиной. «Пересвет» фона делает ее похожей на серый силуэт, размытый контур слепит до желания прищуриться. Тонкая шея, колени жеребенка, выступающие позвонки, кудри хаосом, покрасневшие локти. В руке — наколотая на веточку небольшая рыба. Тельняшка великовата, из надорванного ворота по позвонку поднимается его роза — красная, яркая, распустившаяся. Более всего мне нравились в этой работе голубые венки под его коленями. Следом — «Блудница». Проработанное до пор и волосков на предплечьях ню. Вполоборота, в позе Венеры Ботичелли, глаза прикрыты. На теле все мои маленькие слабости — натертости, царапины, старые синяки, следы от веревок, глянец жидкостей, воспаленные крылья носа, болезненный румянец, дорожки влаги из-под опущенных ресниц. Незаметные издалека. Сперва я думал добавить украшения из жемчуга, но решил, что этот колосс должен быть «чистым». Ничего, кроме абсолютной наготы как костюма. Фоном — черный лес, похожий на колоннаду зала с бесконечным потолком. За ней — «Дьявол». Темный текучий силуэт, также вполоборота и в контровом свете, насмешливым лицом к ней, позади — винно-золотой футуристический мегаполис, горящие окна высоток, фары на уровне его колен. Характерная ухмылка, треугольная бородка, круглые очки. Кудри спонтанными протуберанцами напоминают маленькие острые рожки… или корону. Горящие янтарем глаза за красными очками. Красные прозрачные плаги, как капли крови. Последняя — «Мадонна». Серая гроза над моей пустыней за раскрывшей ладони фигурой под белой вуалью. Все еще обнаженной, но за полупрозрачной нерушимой броней. Гордо поднятая голова, рассеянный тканью свет. Низкое тусклое солнце позади — как намек на венец или нимб. Черри дал всем четверым альтернативные имена: — Это я пиздюк, поймал себе покушать, — сообщил он Рейнару, указав на «Агнца», когда мы распаковали их и выставили вдоль стены в предполагаемом порядке. — Тут я в роли Марго… Ты читал «Мастера и Маргариту»? Она там голая на метле над городом гоняла, а потом стала королевой бала у Сатаны. А это мой обычный вторник, я застрял в пробке по дороге с работы, психанул и вышел покурить… Тут я в фате, Майк мне кольцо подарил, видишь? Это настоящие бриллианты. Из-за этой четверки запланированное на январь открытие выставки сначала задержалось на две недели… три, месяц, затем отодвинулось на март, апрель, начало мая… В декабре я был уверен, что успею дописать все задуманное в крайний срок до конца зимы. Даже попросил Эмилию перенять у меня смены по средам, она давно намекала, что не возражает против официального повышения до бармена. Почти успел, но в первый день весны сменил концепцию целиком. В середине марта — снова, так как предыдущая разонравилась. После еще трижды, до самой середины мая, когда… Черри начинал нервничать, злиться и огрызаться — желал долгожданной награды за свои труды и к концу весны растратил все терпение. Я бы выдержал его вспышки милого негодования, если бы он все чаще не целовал меня при встрече, попахивая спиртом. Неделю позвоночник сковывало мешающее работать наряжение, затем я вывез его на выходные в лес, где снял небольшой коттедж в уединении, на километры без единой души вокруг. Последовательно отработал на нем всем арсеналом его «игрушек», осторожно налегая на смирительно-карательные, не стесняясь экспериментировать и стараясь не срываться каждые несколько минут к бессчетному блокноту. Оставлял его на полу на часы, коленями на мягкой искусственной шкуре, в сложном, не тугом, но крепком плетении; не разрешал двигаться, снимать сбрую или трензель, даже при визите в уборную; приноровился пороть без ущерба и с желаемой им силой, притупив сострадание на достаточный срок — до той грани, за которой боль и усталость толкали его разум в измененное состояние без сторонних… веществ. Когда глаза расфокусированы, а тело отзывается даже на легкое дуновение. Последний вечер он провел в постели, бездвижный в изнеможении, только приподнимал голову, когда я подносил бутылку с водой к его губам. Я же устроился в кресле подле него и занимался тем, о чем всю жизнь мечтал — рисовал без плана, стеснений и рубежей, слушая тихое дыхание своего обретенного смысла. По возвращении к работе над выставкой, с новой сменой планов я опасливо косился на него, ожидая справедливых приступов недовольства, однако он послушно исполнял все мои капризы и выглядел расслабленным и добродушным, чем приводил к мысли… Если такое «приключение» вдали от цивилизации, где никто не услышит и не прервет, способно хотя бы отчасти и на время снять с него напряжение с той же эффективностью, что и пара литров алкоголя… Может, других «падений» не будет? Допущение смелое, но ведь не безнадежное. Определенно, мои эксперименты сохраннее для его сосудов и мозга, не ведут за собой депрессивных эпизодов и сжигающего стыда, хотя воздействуют на психику отчасти схожим образом. Отключают беспокойное сознание на время, необходимое для перезагрузки. Затем медленно включает — тихими разговорами, массажем, кормлением с рук, бережными объятиями. Устойчивым чувством безопасности. Ряд картин отправился в стопку на галерее — мой новый склад спорных идей, вписать которые в экспозицию не удалось. Работу над «Самбо мотылька», как дразнил одну из них Черри, я спонтанно возобновил неделями ранее, в майское утро, которое мы встречали на заправке с традиционным кофе с контрабандными сливками. Ко мне на плечо приземлилась крупная стрекоза, в первых лучах ее черный хвост и пронизанные жилками мембраны крыльев завораживающе отливали радужным блеском, чего не передавала даже хваленая камера айфона. Образ закрепился в памяти, просился под руку, и я откопал из закромов солдата в мотыльковом камуфляже, намешал красок и отдался интуиции без страха что-либо испортить, так как иных планов на него не имел. Фон получился синеватым, похожим на битый кафель или осколки зеркал; черный выпуклый акрил повторил орнамент крыльев поверх бесконечных лессировочных слоев. Из бегущего военного герой превратился в ребенка в зазеркалье. Я счел готовый вариант слишком «шумным» и стилистически выбивающимся из ряда и снял с правой стены, сменив на коня. Хотел повесить рядом «Минуты до полуночи», гордился этой работой, считал ее личным маленьким прорывом в технике, но даже Черри счел ее слишком… личной. На первый взгляд — почти натюрморт, половина отведена под распахнутое окно; за ним — чернеющий силуэт холма и утрированно яркие огни полуночного города позади. В комнате низкий тусклый свет… Мою мастерскую в ней признал бы только тот, кто там бывал. Пара в отражении стекла старинных часов угадывалась не сразу, но стоило встать вплотную и присмотреться — в мелких мазках становилось различимо даже… место стыковки. Рисовать себя в подобной сцене — все равно что пережить маленький катарсис, может, потому один из героев стыдливо спрятал лицо на плече другого. Да и название ассоциировалось скорее с чем-то предапокалиптическим, потому холст оказался скромно задвинутым в угол. Серия черно-белых, распадающихся на спонтанные обломки портретов, похожая на снимки в полицейском участке — стильные, крупными мазками, хорошо бы смотрелись на темных стенах, но… Не в этот раз. Фронтальный портрет с прикрытыми глазами, в обратной перспективе сверху, один из моих любимых — на нем Черри закрывается руками, угли на его предплечьях превращаются в пепел и взмывают вокруг вихрем. Черная часть татуировки походит на обгоревшие кости и остатки сухожилий. Это повтор, у нас подобных достаточно. «Якорь», он же «Купидон» и «Король хаоса» до последнего оставался в мастерской, пока Черри не нарек его ветхозаветным ангелом и не указал на уместность в ряду с «квадруполем»: — У него вид такой, у-у-у, сейчас как повеселюсь на охоте, заряжу кому-нибудь стрелой прямо в очко… — Помнишь мем… Как тебя ебать, как тебя ебать?.. — Не надо меня ебать! — включился он, подыгрывая с легким флиртом. — Откуда ты это сказал?.. — Знаешь, Майк, я все-таки не понимаю твою логику. У нас тут есть Agnus Dei, фольклорная Магдалена, Мария и Люцифер, а «Шибастиана» мы вешать стесняемся… — Во-первых, в них меньше конкретики, слишком размытые образы из многих мировых культур, — обоснование импульсивных решений я по отточенной вузом привычке сочинял на ходу, хотя и понимал, что он это видит. — «Агнец» — не Иисус как персонаж религиозного писания, а общемировая метафора жертвенности. То же с блудницей, трикстером и непорочной девой. А святой Себастиан — это конкретная историческая персоналия. Наверное. — А во-вторых? — Во-вторых, в нем не хватает стрел, если на то пошло, и в-третьих, я не боюсь задеть твою маму или верующего Дейва, например, но я не хочу показывать им… Это мое. Тебя таким могу видеть только я. Он не стал возражать, но покрылся легким румянцем и долго прятал от меня загадочную полуулыбку, на которую я отвечал неуверенными смешками, припоминая, как родилось шутливое название избитого образа, к которому я так долго не решался подступить. Как только начинал, на этапе подмалевка был вынужден раз за разом констатировать, что нередко целомудренный и неприступный на иных работах, мой любовник в данном амплуа концентрировал в себе такой накал агрессивной гомоэротики, не прилагая никаких усилий, что дольше часа мы не работали. Самые безобидные позы и нейтральная мимика делались вопиюще непристойными, стоило нацепить на его бедра отрез белой ткани, привязать к воображаемому столбу и продырявить рельефный торс десятком стрел. — В «Исповеди маски» есть сцена, помнишь? — он выдыхал, лениво потягиваясь, затем снова цеплялся пальцами за верхний косяк дверного проема, чтобы запрокинутые над головой руки не так уставали. — Где главный герой увидел фотографию картины Рени… У меня в детстве был похожий опыт. Только он на нее подрочил как бы извне сюжета, как ценитель помирающих героев. А я в этом образе увидел себя. Мне почему-то нравилось представлять себя на его месте… Хотя поначалу в этом не было ничего сексуального. Больше… Не драматического, нет. Не знаю, как объяснить. — Вещественная иллюстрация эмоционального состояния, — подсказал я, ненадолго выглянув из-за холста и не переставая кусать губы от щекотливого факта, что вот-вот побью рекорд по степени порнографичности своих же творений и негласно займу первое место в нашем с Джо рейтинге самых неприличных Себастианов в истории живописи. — Все, хватит на сегодня с него. Я хочу тебя связать. К тому моменту мы уже второй месяц с переменной регулярностью посещали семинары Адии, я немного натренировался и постепенно выработал мышечную память на большинство базовых обвязок с его пропорциями и центром тяжести. Процесс шел все быстрее, узоры усложнялись, я позволял себе аккуратно пропускать веревки в самых нежных местах, хотя по-прежнему берег шею. — К стене лицом, упор на правую ногу, — я управлял им, почти не глядя, пока выстаивал свет. — Можешь прислониться лбом. Мои обвязки никогда не были тугими — больше служили поиском идеальных линий, воплощаемых на полотнах, бумаге или экране. Осложненным парадоксальным вопросом, есть ли толк искать идеал от идеала. И все же на стадии наложения основных теней на новом холсте я аккуратно усилил давление, внимательно следя за чувствительностью его пальцев. Не уставал поражаться его молчаливому терпению и моментальной готовности содействовать процессу. Мне досталась лучшая из моделей — самоотверженная, выносливая, без нытья и жалоб, без неудержимой тяги подсмотреть, заглянуть через плечо или саботировать важнейшее. — Ты мое сокровище, — я не мог удержаться и несколько раз прерывался и подходил к нему, чтобы запечатлеть поцелуй на загривке или виске. Конец той бессонной ночи, когда он все же попросил разрешения взглянуть на почти готовый холст, я долго не мог отпустить из сознания, почитая одним из самых интенсивных интимных опытов за всю жизнь. Потянул его за узел на закрепленных за спиной локтях, подтолкнул вплотную к картине и обнял сзади. Он долго смотрел на веревки перед собой, впивающиеся в кожу гораздо глубже, чем в реальности. На свою опущенную лбом к темной стене голову, черную тень на лице и груди. Мягкие отблески на своей великолепной пояснице, возможно, слегка гипертрофированные… — Это невероятно эстетичный изгиб, — я указал на нее древком кисти и одновременно погладил низ его спины ладонью. — Не понимаю, как его адекватно передать. Он мог бы по обыкновению проворчать, что это такой лордоз из-за невралгии, но только задышал чаще и откинул голову мне на плечо, отключая остатки выдержки, вынуждая продолжать гладить — по груди, бедрам… В иной ситуации я счел бы положение несколько странным: его связанные руки у меня в паху, совершенно точно не потерявшие ни чувствительности, ни подвижности, ни тяги к озорству; мои собственные — внизу его живота, еще ниже… Мышечная память сформировалась не только на базовые узлы, но и на движения пальцев и запястья, что нравились ему сильнее прочих. Кто мог знать, что секунд пятнадцать интенсивной ласки вне самоконтроля добавят на холст пару дополнительных бликов? В пылу возбуждения я не стал их стирать или замазывать, решил позже просто залить несколькими слоями лака для сохранности и объявить для собственной совести частью концепции самой работы. Наверняка я не являлся первым в истории художником, провернувшим подобное. Кто-то использовал вместо краски сперму, кто-то кровь, кто-то — иные выделения… Эго грел факт, что вряд ли кто-либо из них за шаг до завершения испытывал такой силы всепоглощающее экстатическое смятение с оттенком торжества, стоя перед холстом с самым совершенным из живущих существ в объятиях. Хотелось рассказать ему, как разум мутнеет и мечется из-за него в такие минуты, с какой силой он одним тихим стоном поджигает меня изнутри, но не находилось правильных, сопоставимых по силе слов, потому я лишь жался губами к влажной шее, не торопясь тянуть за узлы, чтобы вернуть ему свободу. — Это мы, — он прошептал еле слышно, глядя на холст. — Я за кадром? — Это огромное, темное и теплое, к чему я жмусь… Это космос в твоей голове. В авторской версии космос был обыкновенной стеной, но он все видел иначе. Воистину искусство — все равно что зеркало, в каждом, самом мельчайшем проявлении. И то, как отражался в нем он, порой выбивало почву у меня из-под ног. Выталкивало из реальности в тягучую, не отпускающую часами эйфорию. — Майки… — уже в зале он издал смешок, следя с хулиганской ухмылкой, как я цепляю готовую картину на леску. — Это Шибастиан. — Что?.. — Ну как «шибари» и Себастиан. — Почему? Он же лицом к стенке, а не спиной к столбу. — В него же везде чем-то стреляют. Кто-то стрелами, кто-то… Чем-то другим… — О, да, ты сразил его жемчужным выстрелом, — я расхохотался, спрыгнув к нему со стремянки. — Вернее, не его… Себя. Ты ж мой нежный желтенький цветочек, золотая корона… — Я считаю… — он поймал меня за талию и попытался закружить, как даму на балу. — Я считаю, Нарцисс влюбился не в свое отражение, а в солнце. Просто напрямую смотреть больно, а в отражении воды нормально. — Да в тунца, в тунца, успокойся… Верхний свет в просторном помещении не горел, мы остались одни, незаметные с улицы в густеющих весенних сумерках, и никто не мешал мне уложить его руку себе на плечо и поддержать вторую в спонтанном танце, ему — целовать меня, ничего не стесняясь. — Рейнар не вернется сегодня? — уточнил я на всякий случай, поражаясь, отчего в голову сразу не пришло, сколько всего я могу сделать с ним в этом почти пустом, прохладном зале. — Нет, он… — Разденься, — я попросил тихо, не дав ему закончить. — Прямо здесь? — Разденься и встань в центр. В последний год я все чаще задумывался, что… Имей я материальную возможность, пошел бы обратно в академию, доучиваться на скульптора. Если у нас все сложится, почему бы и не?.. Он исполнил просьбу с типичным апломбом. Встал на середину зала, полностью обнаженный, гордо вскинул подбородок, развел руки, приподняв, медленно сделал оборот вокруг своей оси… Не хватало постамента. Возвышения в центре, чтобы он стоял вот так же, на середине зала, чуть отставив вперед ногу. Тусклый свет на остром колене… Король бала у Сатаны — и сам князь тьмы в одном лице. Он же — невинность. Он же — Грааль. Я обернулся на витрины, четыре высоких окна… Мне нужен был свет и дискретность. Привезти циклорамы из мастерской?.. Белую, красную, черную и серую? Других у меня нет. Поставить его на стол… или на лестницу на фоне каждой. Изобразить в четырех вечных архетипах. Четыре конечности черепахи, подпирающей мой мир. Он тоже писал, и весьма недурно, наводя на мысль, что в академии мог бы составить мне конкуренцию за звание самого отбитого перфекциониста. Я наблюдал с затаенной гордостью, как он с упорством маньяка вырисовывает тонкой кистью вполне реалистичные ветви черных сосен на бледно-зеленой Авроре — пейзаж оставался таинственным и мистическим, пока он не принялся добавлять между тонких стволов силуэты сказочных монстров в гипертрофированных позах неудержимого умиления. По белому пятну предполагаемой тропы он пустил украшенный рождественскими огнями грузовик и долго любовался на свое творение с довольным видом, пока я не подошел, чтобы предложить помощь со светом. В другой день он изобразил стадо коней в манере слонов Дали, бредущее по пустынному пейзажу, затем окунулся в маринизм с наивной искренностью, на какую не способен был ни один живописец, прошедший сквозь жерла академической школы. Иногда просил помощи с тенями или перспективой, тоскливо вздыхал, явно себя недооценивал и неподдельно, по-детски радовался в ответ на любую похвалу. Масло не вязалось с его хаотичным, быстрым темпераментом, не успевало за его спонтанными задумками, зато акрил отвечал нужной динамике. Я пользовался моментом и писал его сидящим перед холстом. Плечи расслаблены, голова склонена набок в задумчивости. Вдали за ним — череда гипертрофированно высоких лошадей. Свой «Маяк-хуяк» он в порыве беспомощного гнева полностью закрасил черным вместе со всеми «кудрями» внизу, накидал новый силуэт серой краской и стал щепетильно выписывать блики на волнах, сосредоточенно поглядывая на экран телефона. После принялся за облака, снова занервничал, отбросил кисти и стал наносить краску ладонями, поразив меня итогом — объемным, будто надвигающимся прямо сквозь холст штормом. В центре — крохотный огонек маяка и размытые очертания берега. — У тебя просто потрясающее чувство глубины, — я встал позади него, любуясь. — Давай добавим отражение света на эти грозовые облака? Видишь, они довольно низко? И дорожку на волны. — Это ты, — он указал измазанным пальцем на сияющий огонек. — А где ты? — Плыву к тебе, как в песне, — он обхватил меня за талию и прижался лбом к животу. — Ты всегда пахнешь мокрой свежей травой. Я гладил его по волосам и умолял себя не шутить про каннабис — тот самый, стянутый из нычки сводного брата. Еще в январе я обнаружил нетронутый пакетик в кармане его пальто и хотел было отдать Эмилии, но счел ее недостаточно ответственной и в итоге вручил Джо, заработав еще один минус в карму в глазах Адии. Апофеоз созидательного восторга Черри испытал, когда в начале марта я привез Эмилию в гараж и позволил им обоим пуститься в свободное творческое плавание: залить подкрашенной эпоксидной смолой антикварную деревянную столешницу квадратной формы, которую она на пару с Сарой притащила с какой-то помойки. Она сидела на корточках, высунув язык, и водила палочкой по пузырящейся черно-розовой размазне, пока Черри не обнаружил среди инструментов строительный фен, задрожал от предвкушения, подключил и принялся носиться вокруг, сдувая жижу в разные стороны до схожести с мраморными разводами. Когда я вручил им испорченный холст и остатки старых красок в банках, они разорались от воодушевления, будто дети. Пока они носились возле гаражных ворот с феном и счастливыми воплями, я с шумом и опилками вырезал из цельного куска дерева устойчивое основание для полой, легкой, но крепкой колонны — осветительной станции, которую Рейнар с Черри задумали поместить в центре, прикрепив на верхушку двенадцать небольших, дистанционно регулируемых прожекторов, каждый в направлении одной из картин, чтобы снова не лезть под высоченный потолок. Монтировать конструкцию в кафель не хотелось, потому мы отыскали безопасный компромисс. Ночью, при погашенном верхнем свете исходящие из навершия колонны лучи при взгляде с улицы делали ее похожей на настоящий маяк на чернеющем берегу. А до установки я волен был творить, что взбредет в голову. Черри бы выстоял на узкой площадке столько, сколько потребуется. Уже стоял так по много часов в мастерской и не только, игнорируя усталость, скуку, прохладу, бегущие по коже мурашки. Истинная королева… Или истинный правитель бала, встречающий гостей под своей колонной, в ореоле света, обращенный лицом ко входу — с широкой чертовской улыбкой, в пламенеющей, тонкой рубашке и с раскаленными углями на запястьях. Он же — невинный агнец, когда обращает ищущий взгляд вверх, на галерею, в поисках моей молчаливой поддержки. Он же… Я гнал от себя мысль, что на свой прием он должен был явиться обнаженным. Пусть не на метле, Мерса достаточно, но… Гости бы не поняли. Старшее поколение, по меньшей мере. Смотрел с затаенной, нежной гордостью, как он курсирует по залу и впитывает многоголосную похвалу — не звезда, но черная дыра для обожания. Как незаметно следует за ним один из незнакомцев-фотографов, ловя случайный смех и щедрые улыбки — я не мог осудить его. Спускаться не хотелось, на галерее я чувствовал себя в хрупкой безопасности, но далее игнорировать снова помахавшего Алекса было совестно. «Дрейдл» с точки обзора на нулевой высоте смотрелся монументально, смущая меня усугубленной перспективой от самой «земли» и пафосом, достойным геройского эпоса из какого-нибудь аниме. Мы приподняли его с общего уровня в полтора метра всего сантиметров на тридцать, до среднего человеческого роста, ориентируясь на общую композицию в пустом помещении, однако теперь, возвышаясь над головами толпы, все четыре полотна будто парили над мирским. Я прошел вдоль них, прислушиваясь. — Маленький какой-то карасик, — взгляд мельком подтвердил догадку, что произнес это Роберт, герой-любовник на корабле марки «Вольво», разглядывающий наколотый на палочку трофей в руке «Агнца». — Ты про рыбу или этого… красавца? — смутно знакомый мужчина того же возраста и схожего типажа со скрещенными на груди руками, густыми волосами до подбородка и обреченной усмешкой оказался его братом Дином, а заодно деканом Черри. — Перетрахал мне пол-факультета карасик твой. — Скольких мадонн писали с дам сомнительной репутации? — мечтательно вздохнул тот. — И Христа с бездомных… «Маленький, да удаленький», — хмыкнул я мысленно, ревниво прикидывая, кого еще моя страстная муза могла уложить на лопатки прямо на парту. Скоттину?.. Интересно, пришел ли он? — Это взгляд с позиции хищника, — с едва заметным напряжением в голосе произнесла юная светловолосая особа в строгой белой рубашке и тонких очках, которую я прежде точно не встречал, обратившись к смуглой девушке с «бейби-фейсом», принятой мною за кузину Черри. В словах ее таилась доля истины. Порванный сзади ворот, стертые локти и спелый розовый бутон. Засохшая мелкая рыбка-трофей перед лицом бесконечного моря. Сомнительный символизм, который он мне прощал. — Не в их случае, — она явно не подозревала, что один из предметов беседы стоит позади, я же притих, любопытствуя, чем мой болтливый избранник делится с двоюродной сестрой. — В тандеме истерички и шизоида трепетная добыча, скорее, второй. — Разве? — нахмурилась ее спутница. — По мне это два типичных эгоцентрика. — Один цветочек аленький, второй рубашку под цвет стен подбирал, чтоб сливаться, серый кардинал… — Мне кажется, они равны в своей… — Тали! — Черри разрушил мое инкогнито, налетев на нас сзади и повиснув у меня на плечах. — Знакомься, сбруя! — Чего?.. — я уставился на него озадаченно. — Майк? Привет! — она разулыбалась, вздрогнув от неожиданности, протянула руку, затем представила свою, как выяснилось, коллегу. — А почему я сбруя? — напомнил я, когда все обменялись приветствиями. — О-о-о! — вдохнул он с хитрым видом. — Это локальный мем. Я говорил, мы с Тали работаем уже лет двадцать, так что у нас такие… Немного выходящие за рамки отношения. — За рамки рабочей этики, — добавила она щепетильно. — Так что я к ней ходил не совсем как к терапевту, а больше как к подружке, поныть, какие все вокруг бляди, а я солнышко, как мне грустно и одиноко… Было. И она мне все время твердила раньше, что я выбираю не тех и смотрю не туда… — Я привела сравнение, что он как девушка, которая покупает в магазине только вечерние платья и потом жалуется, что в них спать и бегать неудобно… — Она мне говорит, найди теплый мягкий свитер, чтобы в нем было уютно и комфортно… И я как-то прошлым летом прихожу, целый час наяриваю на тебя вербально, какой ты распрекрасный и чудесный, а она в конце так вздыхает, херак себя ладонью по лицу… Говорит, я тебе сказала найти свитер, а ты приперся в сбруе. — Почему? — я разделял их веселье, но аллюзии так и не понял. Вместо ответа они синхронно повернулись к картине с подвесом, действительно схожие внешне, как брат и сестра. В меньшей степени, чем с Эмилией… Может, как сводные. Она — вся из теплых, карамельных тонов, загорелая уже весной, он — прохладный в оттенках, с бледно-лиловыми, как песок на закате, губами. Как будто слегка подкрашенными?.. — Ладно, тебе идет сбруя, — пришлось примириться со сравнением. — Буду звать тебя морским коньком. — Морским, потому что я твоя морская розочка? — он потянулся обнять меня, урча по-кошачьи, но увидел кого-то в толпе и выпрямился, неубедительно изображая чинного доктора наук. — Потому что самцы морских коньков вынашивают потомство. Я согласен с Тали, что у тебя есть черты истероида, — я решил, что имею право высказывать такие наблюдения в лицо той, кто только что вслух судила о моих собственных психических акцентуациях. — Истероид — от слова «матка», но у тебя ее нет, насколько мне известно, зато некое ее подобие есть у морских коньков, и раз я — твоя сбруя… — Мышление художника, — засмеялась Тали, переглянувшись с подругой. — Спасибо, что не шизофреника, — подмигнул я ей. — Шизоид — это не шизофреник, — она прекрасно поняла намек. — Это такой тип личности… — Я в курсе, спасибо, — я улыбнулся беззлобно. — Кстати, шизоидам нередко свойственен нарциссизм, — ее коллега обвела глазами экспозицию, насмешливо приподняв брови. — Да, моя бывшая сказала, что Сильвестр — мое зеркало, — я оглядел всех троих по очереди. — Я смотрю, рабочая этика мимо вас даже не пробегала. — А мы и не работаем, мы сплетничаем про парня нашей подруженьки, — хихикнула Тали, приобняв Черри за бедра. — Зато у шизоида и истерички бывают самые стабильные союзы, — подытожил Черри с профессорской чванливостью. — Пап, — на плечо ему приземлилась изящная когтистая грабля, рядом с которой маникюр Санты показался детской шалостью. — Я не понимаю, ты в занавеске и тут, голый — это мужчина, женщина или вы не определились? Не успев испугаться, что у моего партнера нарисовался пятый ребенок в лице взрослой дочери, я обернулся и узнал в вопрошающем наманикюренного Себа, подкрасившего ресницы, но не потрудившегося сбрить утреннюю щетину. Под локоть его держала девушка с такими же жуткими пятисантиметровыми когтями, одетая, как и он, в легкую розоватую блузку и широкие бежевые брюки, явно не дамского кроя. — Это ты у меня спрашиваешь?.. — взвизгнул Черри негромко, развернувшись к нему всем корпусом. — Это всего лишь клише, — я погладил его между лопаток, успокаивая, и обратился к его сыну. — Дихотомия блудницы и Мадонны, пол не играет особой роли и может быть интерпретирован… — Ну вот, — он перебил меня, указав на себя раскрытыми ладонями. — Это кто, по-твоему? — Когда как, — невозмутимо пожал плечами паренек. — Я понял твой план, — он упер кулаки в бока. — Майк, представь диалог… Па-а-ап, можно мне покурить травки? Спроси у мамы. А, хорошо. Ма-а-ам, ну так можно?.. — Майк, а почему ты говоришь о своих работах «всего лишь клише»? — поинтересовался у меня Себастиан с забавными менторскими интонациями. — Откуда в вашем поколении столько нелюбви к себе? — Э-э, не знаю, — я не нашелся с ответом и расхохотался от неожиданности. — Ты сам это все наклеил? Он с самодовольным видом поиграл перед моими глазами пальцами, каждый из которых был увенчан миниатюрным произведением искусства с обилием жемчуга, сияющих камней и блесток. — Не думал пойти учиться на ювелира? — я чуть отпрянул, опасливо разглядывая длинные, остро заточенные ногти. — Зачем? У меня теперь бизнес, — похвастался он. — Я свои четыре года уже отсидел. — Еще пара сантиметров, и тебя повяжут за ношение холодного оружия, — проворчал Черри. Мы не виделись почти полтора года, за которые он заметно преобразился и внешне более не походил на ветхозаветного персонажа, вместо длинных волос и бородки обзавелся рваным каре с непослушной челкой и стилистически явно теперь больше тяготел к матери, что не мешало ему украдкой целовать в губы свою спутницу. Камилев Яша, его лучший друг, как оплот стабильности и верности себе, ничуть не изменился с подростковых времен и носил все тот же маллет с серьгами, как и на отцовских фотографиях, разве что присовокупил к образу тонкие «порноусики». Сопровождала его все та же девушка, с которой они с переменным успехом когда-то намеревались продолжить род «Чины». Пришедший с ними симпатичный блондин Исайя, чужеродный среди них в застенчивой простоте, поначалу, как мне показалось, пытался познакомиться с подругой Эмилии, затем приуныл и теперь бродил хвостом за своими друзьями, пока его не поймал в теплые объятия приемный отец с типичными родительскими расспросами. Еще некоторое время я наблюдал за их замолчавшей компанией, похожей на голодных птенцов в гнезде, задравших головы перед «Блудницей» — застенчивым, измученным созданием явно мужеского сложения. Ради нее я жертвовал сном на протяжении двух недель, с извращенным упорством скатываясь в гиперреализм, выписывал каждую шероховатость на коже, каждую ссадину, царапину, каплю… Обычно на подобные работы у меня уходило по несколько месяцев. Вероятно, Себ разглядел в ней себя, находясь в том же возрастном диапазоне и имея схожую комплекцию. — Себастиан решил косплеить Санту? — поинтересовался я вполголоса у Черри, когда он присоединился ко мне в рабочем кабинете, чтобы передохнуть от шума. — Я тебе сейчас покажу, что он мне недавно прислал, — он потянулся за своим телефоном, открыл мессенджер и продемонстрировал переписку со старшим сыном. — Нет, я это даже зачитаю! Итак… «Пап, я понял кое-что о себе и хочу рассказать тебе первому, потому что знаю, ты поймешь и примешь меня. Я всю жизнь прожил во лжи и наконец осознал, что мне тесно в рамках примитивного дуализма, поэтому отныне я, постигнув диалектику извечного сущностного парадокса, идентифицирую себя как»… Внимание! «Как ебинарная персона»! — Ебинарная? — я не сдержался и заржал фальцетом. — И вот я с тех пор все думаю, — уставился он в потолок. — Это его стандартный юмор или он забыл букву «н»? И далее еще одно сообщение. «Прошу отныне обращаться ко мне по моему аутентичному местоимению». Какому, он не написал. Я расхохотался еще громче, когда заметил ответное «Autentičnoje eto job Tvoju matj?». — А это не слишком грубо? Он нервно фыркнул и нажал на избранные сообщения в их чате, показав иные перлы своего остроумного старшего отпрыска: «Пап, я оставил тебе рыбу в холодильнике, почему ты ее не съел? Спешил реализовывать второе действие?» «А ты в курсе, что твой Михалыч в красных труселях выставлялся во Флоренции?» «Пап, а Эмили называет тебя печенькой, потому что пророчит цирроз?» «Я придумал слово, тебе понравится. Впроблядь, ударение на о» «Мне позвонил дядя Чина и полчаса пиздел за жизнь, у него теперь новое прозвище — Чина Канделаки» «Пап, а ты знаешь, что жена Чаушеску была доктором химических наук? Идея вам с Майком для костюмов на Хэллоуин, не благодари» «Пап, мы с тобой случайные комбинации атомов в бесконечной вселенной, сколь ничтожная вероятность что у них могло появиться абстрактное мышление и способность осознавать себя и познавать мир? А меж тем главное в этой жизни — не чихнуть, когда ссышь» «А ты в курсе, что специально для тебя изобрели целый прибор? Называется курвиметр» — Это еще что, сейчас будет вишня на торт! — он включил собственное голосовое сообщение и потребовал внимательно прослушать. «Я оттуда сбежал пораньше, никто ничего не сказал, иду и думаю — сегодня мой день. Приезжаю на вокзал, чтобы уехать во Франкфурт, захожу в магазин… В киоск возле перрона, и думаю. Я что-то возьму себе. И вижу… ее. Одну эту роковую сосиску. Которая крутится на таком вертеле… Ну, она там уже давно, и я такой думаю — мой день, эта одна сосиска ждала меня. Скорее всего, она ждала лет двадцать уже… Но именно меня. Я ее взял, мне ее пробили, она стоила восемь евро… И… Она была абсолютно ужасная, потому что парень просто… Дал мне эту сосиску, взял булку из-под стола и сказал — держи. Вот тебе кетчуп. И все. И я поел картонную сосиску за восемь евро и понял, что в целом… Кельн дал, Кельн взял. Я заплатил свой налог этому городу. Спас его от этой сосиски, надеюсь, теперь их обновят и там будет что-то новое… А то они такие — мы не будем докладывать новые, пока кто-то эту не заберет. И я ее забрал. Кельнцы, ваше здоровье». Затем показал ответное сообщение Себа: «Пап, ты уже рассказывал, как вы с Майком познакомились, ты повторяешься». Над последним замечанием я хохотал так сильно, что поперхнулся собственной слюной. Он улетел в командировку в первой половине марта на целых шесть дней, показавшихся мне унылой бесконечностью. Коротать выходные в мастерской в одиночестве было… Странно. Пусто. Слишком тихо. За три сезона я привык к окружающей его суете и теперь ощущал необъяснимый дискомфорт от прежде бесценного и вечно искомого покоя. Словно сам от его отсутствия сделался незавершенным. Спал недолго в субботний день — около десяти утра он решил разбудить меня видеозвонком и огорошить интимным экспромтом уровня домашнего видео из девяностых. Никогда прежде я целенаправленно не мастурбировал на камеру, да и не собирался продолжать, однако рядом с ним более ничему не удивлялся. После мы проговорили пять часов… Не буквально — скорее, не отключали связи и занимались каждый своими делами, иногда перебрасываясь фразами. Впервые за год ночуя без его сопения у уха, я всю неделю спал тревожно и прерывисто, не спасал даже «Вишневый дым», слишком терпкий, чтобы так щедро поливать им соседнюю подушку. Ее я вынес на балкон и совершил другой отчаянный шаг — вытащил из кома его вещей на подоконнике относительно свежую футболку и уложил под одеяло, утешая себя, что никто не осудит, кроме внутреннего критика, можно спокойно позориться. Когда и это не помогло, под утро стал многократно переслушивать его аудиосообщения, чтобы погружаться в дрему под любимый, в основном недовольный, но оттого не менее согревающий голос. Благо, в таковых недостатка не наблюдалось. «У гранта есть срок, деньги надо расходовать, а то потом не дадут, так что катись-ка ты, Сильвестр, обратно к своим всратым статуям, — жаловался он на Дина, ожидая пересадки. — У меня еще поезд такой адский… Приходит в шесть, на шестую платформу, еще и шестой вагон. Мне бухгалтерия выделила двести евро на билет, я взял не прямой, но зато за тридцать девять, не считая багаж, а на остальные купил тебе в дьютике галстук и ремень. Видишь, какой я хороший, заботливый и внимательный муж? Ого, еще не июнь, а мой поезд уже с радужными флагами!.. А, нет, это в Дортмунд… Пидоры борусские, ха-ха, наверное, руководство «Дойч Ебан» болеет за «Баварию». «Я тут сижу, смотрю на расписание поездов и развлекаю себя поэтически. Дортмунд-пиздортмунд. Бонн-выебонн. Кельн даже менять не надо, он и так кишка. Дуйсбург, город укурков. Клейпциг, город нюхачей. Или Отлейпциг, для тех, кто не добежал. Саарбрюкен-сраливбрюкен. Аахен — Аахуй. Вот это да, я просто в Аахене!.. Франкфурт-на-хуйне… Дюссельдорф тоже переделывать не надо, и так почти «деревня дураков». Эрфурт-херфурт… Потсдам… Поц? Дам. Не поц — не дам. Ганновер-говновер. Какая-то дама на меня так посмотрела… Бохум — город алкашей. Сгонять, что ли?..» «Эти жлобы подселили меня в апартаменты к трем докторантам, отдельной квартиры у них, видите ли, нету, все занято… Я сначала подумал, ну ладно, зато не скучно, предвкушал студенческий кутеж, но увы… Соседка из ЮАР пытается меня общать, но не дает нормально пропиздеться, потому что сама не затыкается, а мне так не интересно… Второй сосед индус, готовит на кухне что-то пахучее, на весь этаж шмонит… Я реально боюсь, что мои вещи этими специями пропахнут. Хорошо, догадался кинуть с собой пробников. Не спасусь, так отомщу. А через стену от меня китаец, мы с ним делим ванную на двоих. Он сейчас пошел помыться и после него такие озера на полу, вода даже на потолке. Я не понимаю, как это вообще физически возможно, напор в душе не такой сильный… Не квартира, а саммит БРИКС какой-то». — А ты в этой истории бразильский карнавал? — я позвонил ему, рассудив по описаниям, что он уже отдыхает в уединении. — Ну да, мы же с тобой только на португальском и общаемся, — поддел он иронично. — Тут вся мебель из Юска-хуюска, я себе углом стола такой синяк на жопе поставил, тебе понравится. — А сосед у тебя, значит, молодой азиат, с которым у вас душ на двоих? Симпатичный хоть? — Не такой горячий, как ты, но если мне придется задержаться… — Сделаешь душ погорячее. На десятый месяц отношений мы уже нащупали грань, на которой показательная ревность заводила обоих, не принося неудобств. Я продолжал поддразнивать его на протяжении всей недели, также перейдя на голосовые, намного более короткие и емкие на фоне его нагруженных деталями рассказов: — Чего молчишь так долго? Ты там не с китайцем? «Что?.. Кто скитается?.. — вопрошал он усталым голосом. — У меня законный отдых, рабочий день закончился, скитаться я буду завтра по ебучему кампусу». К вечеру пятницы у него сдали нервы. «Майк! Ма-а-айк! Ты знаешь, что такое перчаточный ящик? Не тот, который в машине, а тот, в который я тут рискую сыграть!». Он прислал фотографию странной конструкции, родом словно из фильма про безумных ученых, исследующих инопланетную форму жизни, которая вот-вот вырвется на свободу и захватит мир. Из так называемого ящика торчали длинные резиновые перчатки: три горизонтально, одна же печально повисла. «Если что, это не я проткнул, тут и без меня талантов хватает… В чем, собственно, так сказать, любопытный нюансик взаимодействия с этим ящиком… Который вызывает у меня некоторые проблемы в рабочей рутине. Все в нем напоминает мне о тебе, любимый мой. Понимаешь ли… В него нужно… Э-эм… Присунуть. С резинкой. В вакуум. О-о-очень нэ-э-эжно. Медленно. Чтобы он не начал орать «Аларм, аларм!». Это, видимо, у него такое стоп-слово. А если в процессе где-то накосячил, то он целые сутки не дает тебе работать… Но ты лучше этого ящика, ты никогда со мной так не поступал. Видишь, я не могу сходить от тебя налево даже с этой шайтан-машиной… Каждый раз, когда я что-то в него сую, у него случается «Аларм». — Судя по перчаткам, совать туда лучше именно руки, а не «что-то». Попробуй, вдруг получится, — посоветовал я ему, в ответ получив ржущие смайлики вперемешку с гневными. «В понедельник я сунул туда образцы в салфетке и вместе с салфеткой зашел кислород, который я заебался выгонять… В смысле, я ничего специально для этого не делал, просто ждал, пока оно само выйдет. Заебался ждать, мне сказали найти чеха, который отвечает за технику безопасности. А его нет. С утра нет, после обеда нет, никто не знает, где эта тварь. Пропал человек. Наверно, забухал. Я ему молча в лаборатории завидовал, потом психанул и ушел чаевничать с квантовиками. Во вторник ящик пришел в себя, а чех в лабораторию, но мне он был уже не нужен. Так вот, на этот раз я слишком резко вошел в него… Не в чеха, а в ящик. Я имею в виду, сунул туда руки, и у него случилась перегрузка датчиков. Пришлось звать чеха. Он долго пытался выяснить, говорю ли я по-чешски, потому что я в основном выдавал русские маты. Он сбросил настройки, запустил регенерацию атмосферы… И сказал ждать. Ну я и ушел к квантовикам, дальше сплетничать. В среду была конференция и с ящиком я не ебался. В четверг я наконец преуспел и наделал себе образцов для спектроскопии, пошел снимать их, возвращаюсь, а ящик выдает «Аларм», и спровоцировал его не я. Студенты делают щенячьи глаза и прячутся… Пришлось опять звать чеха. Он посмотрел на меня осуждающе и сказал, что тут ничего нельзя сделать. Только ждать. А еще до меня какой-то черт туда засунул серу и устроил загрязнение… Ну я и пошел обратно чаевничать с квантовиками… В пятницу прихожу в лабораторию, а там гэнг-бэнг. Вокруг ящика толпа, все хотят присунуть, а он орет «Аларм». А чех сидит у себя за компом, яблочко кушает. В итоге за всю эту блядскую неделю образцы свои я так и не снял… Зато! Мы с квантовиками пишем статью и подаемся на еще один грант. Хорошо съездил, молодец, славная Черешенка, умная ягодка, давай, гордись мной». — Возвращайся домой, — попросил я, устав считать дни, часы и минуты до его обратного рейса. — Здесь есть в кого присунуть без всяких «Алармов». «Солнце мое, ты соскучился?» — голос в трубке зазвучал виновато и сочувственно. — Разучился спать без тебя. Когда мы вернулись в зал, я на секунду замер и ухватил Черри за локоть, поразившись, откуда за наше краткое отсутствие наплыло столько народу. — Это вечер пятницы, все гуляют в Старом городе, а тут светский раут без фейс-контроля, — он отрицал, что способствовал гласности, но столпотворению ничуть не удивился. — Майки, у тебя в баре такое каждую ночь, что тебя смущает? — А что это за компания у входа? — Не знаю, но сейчас узнаю. Он уплыл меж людей к новоприбывшим, я же осмотрелся в поисках знакомых, с которыми еще не успел пообщаться. Заметил Ника — он топтался в углу с видом растерянным и несчастным, словно более прочих ощущал неловкость в окружении незнакомых людей. Его спутник обнаружился возле фуршетного стола, живо беседующий о чем-то с Сарой — на мой субъективный взгляд, вовсе не дохлой, но весьма приятной крутыми изгибами, во всяком случае, в зоне бедер и декольте. Прежде я видел ее преимущественно в мешковатых фасонах, но стоило ей облачиться в облегающее платье, похожее на бандитский чулок, взгляд вне моего контроля прилипал к ее… нижней части, и я отводил его, не желая сердить Эмилию. Собеседник ее не вызывал во мне никакого интереса: обыкновенный долговязый парень лет двадцати с небольшим, выкрашенный в желтоватый блонд и усыпанный мелкими татуировками, как теперь стало модно. На такого я бы не обратил внимания в любых декорациях, оттого воспоминание о сногсшибательной красотке Келли приобретало легкий флер сюра. — Ну что, вэлкам ту зе клаб? — я подошел к Нику и пожал ему руку. — Издеваешься? — он закатил глаза, но явно обрадовался моему присутствию. — Немного, — я понимающе улыбнулся. Мы постояли молча с минуту плечом к плечу, затем он вдруг позвал меня, кивнув на картину с золотыми солнечными бликами позади себя. — Скажи, а как ты?.. — он замялся, не находя слов, и я терпеливо подождал, прежде чем подсказать. — Как ты принял то, что ты… — Что меня тянет к парню? — Меня не тянет к парню, — в голосе послышалась тихая злость. — С Ричем круто общаться, он такой… Бро, и мы как будто дружим тысячу лет, но… Мне нравится Келли. Она идеальна. А он… Я не могу его воспринимать, как… Я как будто выхожу почиллить с братом-близнецом моей девушки. И я не понимаю, что мне делать, потому что она — девушка моей мечты, а он — просто кент, с которым интересно и весело, его даже как-то неловко обнимать… То есть… Это вроде бы описание идеальных отношений, когда твоя девушка — это твой лучший друг, но… Блядь, не так же буквально. Я упрямо сохранял лицо невозмутимым, но услышал последнюю фразу и прыснул. — Если честно, я не знаю, что тебе сказать, — напомнил себе о тактичности, в личных беседах не менее важной, чем прямота. — Для меня это тоже была бы довольно… Необычная ситуация. Мне с Черри было легче, он стабильно маскулинный. В нем есть женское, но не больше, чем… в любом другом. — Я пытаюсь искать плюсы, — усмехнулся он пессимистично. — Он точно не залетит и не захочет детей… — Тебе не рановато об этом думать? — Мне тридцать два, родня пилит. Ему двадцать восемь, если что, не смотри так. Не будет требовать жениться на нем. Потому что это технически сложно сделать. Сам платит на свидании, иногда за меня тоже. Сам таскает свои сумки. Впрягся мне ремень поменять. У него нет цикла, он всегда готов. И цветы ему не надо дарить… — Ну… У меня две мысли. Даже три, — я отыскал глазами вальяжно расхаживающего по залу Черри, когда Ник вздохнул и замолчал. — Первая… Это все, конечно, хорошо, но не всегда срабатывает. Вон, видишь этого чертяку? Он четыре раза «залетел», вытряс с меня обручальное кольцо, зовет мужем, требует цветы и… Биологический пол — вообще не гарантия. Эти клише на самом деле про знаки внимания, а не обязательства. Если человек приятен, то и радовать его приятно, это просто подсказки, какие есть варианты. Шаблоны, если нет своих идей. Цветы, еда. Второе… Ты не спрашивал совет, но если бы спросил… Я считаю, лучшее, что ты можешь сделать — говорить правду и не обманывать, в первую очередь, себя. Не трать его время, если сомневаешься и не готов. А третье… Социальные роли — дело вкуса, но если тебя отталкивает женская физиология, я имею в виду наличие цикла, наверное, Келли — идеальный вариант. — Да нет, не отталкивает, просто неудобно, когда человек все время болеет… — Неудобно? — я хмыкнул с сомнением. — Я так понимаю, анала у вас еще не было? — Нет… — Ну решишь потом, с кем удобнее. — Ладно… В любом случае, спасибо, — он улыбнулся опасливо. — Он, кстати, рассказывал эпик стори, как ты от него сбежал в клубе… И потом вся тусовка обсуждала, какой ты вежливый, даже когда без штанов. Я еще подумал… В кого бы я ни вкрашился, этот кто-то сначала обязательно пытается выебать тебя. — Пойдем к Алексу, — предложил я, скрывая за смехом смущение. — Он там походу до сих пор пытается склеить мать детей моего мужика. Виктория заглянула на огонек, скорее всего, по личному приглашению Черри, и, разумеется, без детей, но зато с подругами, лиц которых я не запомнил — только цвета нарядов. Обе тактично оставили ее наедине с потенциальным кавалером и дефилировали по залу, стуча по кафелю тонкими каблуками. Алекс тем временем навис над ней, как атлант на фасаде, чуть склонившись вперед и опираясь локтем на стену в опасной близости от края картины с конем, непрерывно улыбался и смотрел пугающе пристально. Я бы на ее месте попятился, однако ей как будто такое настойчивое внимание даже нравилось. — Надо придумать, как попросить его отодвинуться и при этом не испортить им момент, — я занервничал, предвидя, что скоро он совершенно забудется, пронзенный стрелами Амура, и ляжет вихрастой головой прямо на холст. — Просто подойди сзади и отодвинь его руками, — предложил Ник. — Он тебя не заметит, судя по лицу. Он оказался прав: Алекс улыбнулся мне вскользь и послушно отступил на шаг, тут же вернув все свое внимание даме. — Он взял этот Мерседес, как папа покупает младенцу вертолет на радиоуправлении, — очевидно, Вики с сентиментальной насмешливостью делилась историей про покойного супруга. — Серый, потому что у этого засранца дома постоянно бардак… Я отвлекся на ее хрупкие на вид лодыжки и туфли на ремешках, более походящие на пыточные инструменты, снова на высоких металлических шпильках. Примирившись с внутренним эстетом-извращенцем, трепетавшим от чужого дискомфорта, даже такого незначительного, с минуту я следил, как она переступает, сражаясь с болью, затем вспомнил, что на галерее вроде бы стояло несколько складных табуреток. Заодно отвел Ника к Эмилии. Он сразу оживился, словно наконец оказался в родной среде вроде своего технического угла на кухне бара, и принялся помогать ей с нескончаемыми подносами. — Знаете, что мы не предусмотрели? — поделился я с ними соображениями. — Тут негде присесть. Всегда есть те, кто… — Ты что! — замахала руками Эм. — Если бы было где, они бы тут до ночи торчали… Они и так уже второй час шатаются тут и жрут, жрут… А кому надо, тот нашел. Рей увел твоих родителей на кухню чай пить, я туда зашла минут десять назад за мазиком, а там твоя мама его посадила перед зеркалом и стрижет… — И я могу ее понять, — пробормотал я тихо, припомнив его хрестоматийную фризуру эпохи эмо. — Он же буквально оказался на месте говнокота… Отыскав небольшой складной табурет, я спустился обратно и долго не решался прервать сладкую парочку, вынужденно подслушивая их сделавшийся вдруг тоскливым диалог. Совесть меня не беспокоила, так как я все это время оставался в их поле зрения, полностью игнорируемый. — Терять нормально, жизнь усеяна потерями, — вздыхал Алекс с искренним участием. — Я говорила ему, когда он плакался, что хочет к Крису, — делилась она скорбным голосом. — То, через что ты сейчас проходишь… Ты согласен, чтобы через это прошли оба твоих сына? Ты готов подвергнуть их такому испытанию? Если нет, то сожми зубы и терпи. — Живи ради любимых… — Ищи новый смысл. — В какой-то мере, все наши переживания — наше собственное творение… — Которое мы так же вольны уничтожить. Я не понимал, как влезть в драматическую дискуссию со столь бытовым вопросом, потому снова воспользовался советом Ника, подошел к Алексу сзади и сунул ему в руки ножку табурета. Правильнее было бы предложить ему увести даму в кафе напротив и там продолжить откровенничать… — Майк, хочешь Гелик? — она внезапно выглянула из-за его плеча, обратившись ко мне. — Чего хочу?.. — я не сразу понял, что речь идет о машине. — «Мерседес Гелендваген». Я купила новую, и мне его некуда ставить. — Тот, на котором твой мужик моему в жопу въехал? — я прикусил язык, чтобы не ляпнуть нечто в духе «Благодарю, но мой член не настолько маленький». — Нет, этот новее, двадцатого года, — она хмыкнула понимающе. — За сколько? — я праздно полюбопытствовал, хотя и не собирался менять свою исправную «Шкодину» на старую тачку бывшего Черри. Изо всех сил стискивал зубами рвущуюся наружу очередь бестактных вопросов — мне что, теперь все за вашим бесценным Крисом донашивать?.. А трусы не предложите? А жену тоже дадут поносить?.. — За портрет девочек? — она перевела взгляд на картину с ангелом. — Если они у тебя усидят. — Это что, вызов? — Твой мужик сказал, они с тобой спокойные. Однозначно вызов. Научиться управлять неугомонным дуэтом меня заставила жизнь, когда в середине марта Черри вернулся из командировки и повел своих двойняшек в кино. Я собирался отправиться к нему после смены, но не успел даже открыть кассу, когда телефон требовательно завибрировал, а посмеивающийся и дрожащий голос в трубке робко попросил меня подъехать на полчасика в торговый центр на окраине города. — Что-то случилось? — я знал, что он отправился выгуливать детей, как и он знал, что я без крайней необходимости не пренебрегаю рабочими обязанностями, а значит, причина выдергивать меня из бара действительно была серьезной. — Ага, — он звучал сконфуженно и виновато. — Мы немного… Руку сломали… — Кому? — Мне... Подробности я слушал вполуха, одновременно заказывая в приложении такси и высматривая в подсобке Алекса. — Мы пошли смотреть кино, потом пообедали, захотели покататься на коньках, а там какой-то пиз... Какой-то оболтус лет пятнадцати разогнался и летел в девчонок, и я его перенаправил в борт, но неудачно упал на руку и там что-то хрустнуло. И теперь я не могу вести машину... То есть могу, но… Ты не мог бы, пожалуйста, приехать и отвезти нас домой? Я обнаружил их в ресторанчике возле небольшого катка в центре молла, вручил ему обезболивающее от Эмилии, бутылку минералки от Алекса и пакет с подтаявшим льдом от Ника, который он тут же осторожно приложил к опухшему запястью. Зрелище говорило о, как минимум, ушибе, но он улыбался и выглядел сконфуженно-жизнерадостным, держа лицо перед дочерьми. Я предложил отвезти их к матери и отправиться в травматологию, но наткнулся на всестороннее сопротивление: Лили расплакалась, Лола принялась сердито сопеть, а Черри констатировал, что Вики освободится только в девять и оставить их не с кем. — Ну что, граждане шопоголики и туноедцы, вы когда-нибудь видели человеческие кости на рентгене? — я подхватил одну девочку на руки, другой сказал держаться за карман брюк и последовал за героически улыбающимся Черри к тому самому черному Гелику. В травме при виде взволнованных детей нас приняли вне очереди, отчего во мне зародились подозрения, что про занятую мать семейства эта компания сговорилась насочинять, чтобы подольше не расставаться. Пока наш доблестный пострадавший добывал для своих потомков рентгеновский снимок на память о приключениях, я сторожил их в коридоре. Лили тихонько шмыгала носом и смотрела мультик на моем телефоне, тогда как Лола степенно маршировала по коридору с суровым видом часового на посту. — А какое у тебя полное имя? — я задал ей давно вертящийся в голове вопрос. — Долорес! — отчеканила она, не поворачивая головы. — Как Долорес Ибарури, знаменитая революционерка! Папа хотел Мерседес, но мама не разрешила. Я бы тоже хотела быть Мерседес. А у тебя? Ты как Майкл Джексон? Какое бы имя ты хотел? — Мама думала, что будет девочка, и хотела назвать меня Майя, — я невольно посмеивался от ее боевитого настроя. — Я бы хотела быть Аврора, — тихонько всхлипнула Лили. — Чеся сказал, в жизни можно быть тем, кем хочешь, — Лола повернулась ко мне решительно. — Я буду вождем революции. А ты кем хочешь стать? — Скульптором, — мой ответ был абсолютно честным. — А ты, Лили? — Я не знаю, — она оторвалась от экрана. — Певицей. Или единорогом. — Твой… — я спохватился, неуверенный, что дети в курсе запутанной родительской логистики процесса зачатия. — Чеся очень хорошо поет, он мог бы научить тебя тоже. — Он научил меня приемам, — Лола подпрыгнула на месте и принялась оттачивать на невидимом противнике комбинацию джеб-кросс-хук, напомнив мне разом все видео с нападениями котят в жанре «Attack 100%, damage 0%». Утомившись однообразно махать руками, она снова принялась расхаживать по коридору, насвистывая мелодию «Варяга» и веселя меня неожиданной для шестилетки сферой интересов. Явно вдохновленных Черри, когда-то напевающим под одеялом «Интернационал» моим отдельным частям. Как эти лодочки назвали, так они и плыли: обманчиво нежный цветочек Лилия — тогда я еще не знал, что на самом деле она мечтает стать императрицей ситхов и является тихим зачинщиком всей деструктивной деятельности этой маленькой банды — и крошечный бронетранспортер под повстанческим знаменем Долорес, миниатюрное олицетворение бунтарского духа. Интересно, что за фильм они смотрели?.. Я по очереди разглядывал вблизи их кареглазые лица и усмехался про себя, что Крис там даже свечку не держал. Заметил это еще в декабре, но заставлял себя не додумывать, как так сошлись звезды… Тем не менее, порой снедаемый острейшим любопытством. Самым логичным вариантом виделся Черри не просто как гений челночной дипломатии, что продемонстрировали его махинации с аукционами, но и как крайне ушлый, даже хитрожопый интриган. Версий я на досуге сочинил бессчетное множество, однако выделил для себя пять хоть сколько-нибудь вероятных: 1) так он решил отомстить Крису и намеренно заделал его законной супруге парочку чертят вместо крисят; 2) решил стать членом состоятельного семейства, чтобы отжать часть капитала; 3) между Черри и Вики воспылала внезапная страсть, окончившаяся коллизией; 4) Черри был очень пьян и перепутал Криса с его женой; 5) они все были очень пьяны, и свинг-пати вышла из-под контроля. Оба вероятных отца имели мягкие и темные кудрявые волосы, тонкие носы и треугольные подбородки, потому, вероятно, обнаружить подвох первые несколько лет было непросто. В остальном Черри с Крисом радикально различались — чертами лиц, типажом, ростом, цветовой гаммой, развитием скелета, сильными сторонами мышечного корсета… Передо мной же разгуливала по коридору точная копия шестилетнего Черри с фотографий Камиля — та же улыбка, те же брови с нежными уголками, та же линия скул, форма лба и черепа, сложение, вплоть до идентичных ногтевых пластин. Ее сестра чуть больше походила на мать, не считая щербинки между первым и вторым зубом верхней челюсти и отцовских ореховых глаз. Я обязан был догадаться намного раньше, считать его намеки, если таковые были сознательными, дабы не чувствовать себя теперь словно в индийском кино, задаваясь внутри отчаянно-комическим вопросом — боже, Черри, как? Как ты завалил жену своего любовника? И кто из них первый стал твоим любовником?.. Припоминал вопрос Санты, тоже ли я из «этих свингеров» и с кем Себу делить наследство… Видимо, с этими двумя мини-дивами. Улик было так много, но я, как и всегда, все игнорировал, не задумываясь, что это странно, когда крестный регулярно возит на прогулки сестер своего крестника, но не его самого. Списывал все на сочувствие к Виктории и жалость к младшим детям. Черри ведь тыкал мне в лицо экраном с их фотографиями еще в то утро, когда мы откопали несчастный аппарат среди венков Криса. С новыми обстоятельствами все смотрелось гораздо логичнее. Я сидел в коридоре травматологии и хихикал мысленно, как дурак, не понимая, что чувствую к этим дошкольникам. Пытался анализировать свои ощущения, эмоциональную нагрузку знания, что передо мной — физическое продолжение моего возлюбленного, мини-вишенки, цветочки сакуры, такие смышленые, разные и угарные — два настоящих человека со своими характерами, идеями, внутренними мирами… Обязан ли я теперь полюбить их тоже, если решил, что люблю его? Они, конечно, довольно милые… Себастиана или Исайю — точно не обязан. Они — два отдельных, взрослых человека, от нас всех хватит базового взаимоуважения. А эти два чертенка — все еще часть жизни моего партнера и останутся таковой в ближайшие годы, и значит, выгоднее распространить симпатию и на них. Хорошо, что они уже разговаривают и самостоятельно ходят в туалет. Не орут. Не плачут. Ничего не крушат. В целом не бесят. Я осознанно сдерживал поднимающийся внутри кризис на базе тревожных размышлений, что дети — какая-то совершенно чужеродная для меня тема. Успокаивал себя, что их ко мне не подселяют, что время летит быстро, с каждым годом быстрее, и я не успею моргнуть, как они закончат школы и родят собственных детей… Черри ведь исключительный, он заслуживает продолжения, в любом формате. Не кризис. Всего лишь неожиданность. Надо просто привыкнуть. И Лола очень смешная. Лили трогательная. Немного размывается на фоне сестры. Похоже, у меня уже вырисовывалась фаворитка. И славно, их отец вроде бы внимательнее присматривает за второй. Хотя Лола формально младше?.. Если Вики не будет против, можно забрать их как-нибудь летом на выходные и познакомить с моими племянниками, те как раз того же возраста. Детям нравятся животные… Только заранее предупредить, чтобы не гоняли маминых кур. — Бля-я-я, — тихонько протянула Лили, когда Черри вышел к нам с бодрой улыбкой и перевязкой на две трети предплечья, тогда как ее сестра сорвалась с места и побежала обнимать его. Он расхохотался, когда я воззрился на нее круглыми пешками. — Бесполезно, — он замахал здоровой рукой в мою сторону. — Я пытался отучить, но не могу не ржать, и она считывает это как одобрение. У нас договоренность, что при маме нельзя, а то она их со мной никуда больше не пустит. — Мама сама сказала, что моим первым словом было «бьять», — сообщила она мне доверительным шепотом. «Надрыв связок» правой руки звучал бы для меня пугающе при мгновенном допущении, что в ближайшие шесть-семь недель я бы на его месте лишился способности рисовать и работать. Черри тем временем не особенно страдал, будучи левшой — наоборот, внутренне сиял, купаясь в моем внимании и строгой заботе. На обратном пути мы заехали в аптеку за фиксирующим черным ортезом, чтобы «быть как терминатор», затем в кафе за мороженым, где взяли каждому по рожку, а после отправились в ближайший парк коротать время на детской площадке с качелями. — Ты справишься? — уточнил я, глядя, как он подталкивает локтем пострадавшей конечности круглый гамак с повизгивающей парочкой. — Пока да, ночью — не уверен, — он расплылся в коварной улыбке, затем обратился к девочкам. — Я считаю, это не честно. Обычно со мной ваш старший брат, а сейчас я один и болею, а вас двое. Так что мы теперь будем с Майком против вас двоих. — Но это тоже не честно, вы оба выше, — резонно возразила Лили. — Я буду с Майком, а ты с Лил! — заявила ультимативно Долорес. — Все, ты в шайке, — похлопал он меня по плечу. — Ты будешь моим боевым конем? — она спрыгнула с качелей и подошла ко мне с энтузиазмом юного завоевателя, примериваясь, как бы забраться на спину. — Давай ты сначала доешь мороженое, а то я буду не конем, а единорогом. — Не тяжело? — забеспокоился Черри, когда мы описали по парку третий круг с походными рюкзаками из плоти и крови, довольно подвижными, каждый килограмм по двадцать. — Ну… Легче, чем лист стекла, — я расхохотался, поймав его полный ненависти взгляд. Он сам затронул скользкую тему той же ночью, когда закончил изображать помирающего опоссума и печально мяукать, с жалобной благодарностью принимая мою помощь в быту. — Вообще-то, оба имени придумал Крис, — он повернулся ко мне в темноте и подлез под бок, устроив пострадавшую руку у меня на животе. — Вики в бреду выдала ему в роддоме, что родила «lol» и «lmfao». Так что он сказал, желание дамы — закон. Лола реально была похожа на этот ржущий смайл на боку. Они орали и морщились, но такие… С улыбочкой. Со знакомой, хитрой улыбочкой… — Санта тебя пока не дожала на завещание? — я не удержался от замаскированного под невинное любопытство подкола. Он тяжело вздохнул и наверняка закатил глаза. — Из твоего вопроса я делаю вывод, что ты опять хер знает где накопал на меня компромат. — Ничего я не накопал. Она спросила, не свингер ли я. Сказала, «как эти». Я удивился, кто — «эти». Она сказала спросить тебя, с кем Себу делить наследство, и что не отстанет от тебя, пока ты не напишешь завещание. Это пока все, что я накопал. Кроме того, что у Лили твои челюсти, а Лолу ты напечатал на ксероксе. Новый глубокий вздох окрасился оттенком безысходности. — Ну? Задавай свои вопросы уже. — Это был казус или план? — Смотря кого спросить. — Я могу только тебя. — Если и план, то точно не мой, — голос его приобрел нотки сконфуженного сочувствия к самому себе. — Слушай, у меня уже нет сил выкладывать тебе все свои эпические фиаско, провалы и фейлы в богатой на пиздец биографии... Так что вот сейчас реально в двух словах. Вики хотела детей. У них не получалось. Мой крестник от ее первого мужа, не от Криса. Мне это подали под соусом, что они искали третьего для разнообразия семейной жизни. Все. Так что если это и был план, то я в нем всего лишь средство. Помнишь, я тебе говорил, что Крис эпичный мудак?.. — Мудаки в твоем прошлом все никак не кончаются, — ситуация складывалась настолько этически спорная, что мне тоже стало его искренне жаль. — А с чего Вики тебя невзлюбила? — С того, что я переманил ее мужа на темную сторону. — И он стал по мальчикам? — По Домикам. — Оу, — я вспомнил Камиля и не смог подавить улыбку. — И потом ты дал погонять его Чине… — Он сам дался. — По моим ощущениям… Это как-то нечестно и некрасиво в твоем отношении. Если вы просто не предохранялись — ну что сказать, иногда в жизни бывает, что долбоебы собираются в кучу. А если намеренно… — Зато у меня четыре ребенка без особых затрат. Три из них биологические. Как минимум... — Минимум?.. — Интересно, что бы ты сказал, если бы увидел сына Тали… — О, господи… — я зажмурился от нового приступа восторга и смятения. — Я не буду спрашивать… — Правильно, не спрашивай. Мы помолчали в напряжении, как перед взрывом, затем я медленно выдохнул, успокаиваясь. — Видимо, мироздание хочет продолжить тебя в физическом формате любой ценой, — я проглотил вопрос, пробовал ли он для разнообразия предохраняться. — Насильно. — Ты что, меня единственного с резинкой?.. — Мне на тебя не плевать. — В плане? — Ты очень чистоплотный. Я не хотел портить первое впечатление о себе… физиологией. Ох уж эта ваша хромающая этика… — А ты сам? — он принялся водить пальцами здоровой руки по моей груди. — Не хотел бы?.. — Что? — Продолжиться. — Об кого, я извиняюсь? Ты согласен родить мне сына? — Например, пара из двух женщин. Так иногда делают. Мы не молодеем. Смерть все ближе. — У меня уже есть три племянника. И… Выходит, еще пять потенциально приемных детей. Мое созидание — это творчество. Считай, я произвожу от тебя картины. Тоже своего рода продолжение. — Я боюсь, что в один момент ты захочешь нормальную семью и променяешь меня на какую-нибудь женщину помоложе. — Ага, на Эм, — я фыркнул скептически. — Надо спросить, вдруг они с Сарой хотят родить чурку… Рейнар явно скучал по собственной властной матери, по его рассказам, проживающей где-то в маленьком поселке на северо-западе страны, если позволил моей обкорнать его под… Мама назвала бы такую прическу «приличный человек», тогда как мы с Черри переглядывались с неловкими улыбками и молча теснились к кофемашине. — Это она отрывается на нем, потому что ты ей не даешься? — спросил он шепотом, когда мы вернулись в зал и спрятались в тени арки. — Наверное, — я передернулся от побежавших вниз по спине мурашек, когда он потрогал волосы на моем загривке. — Ты такой японский твинк с этой длиной, — он растрепал мою челку, которую сам же с утра и уложил, затем пальцами снова зачесал назад. — А я не староват для твинка? — Двадцать пятый год, у этого понятия больше нет возраста, — он разгладил мой воротник и несколько складок на плечах. — Давай заебашим тебе андеркат, будешь носить такой узелок на затылке, как викинг. — Или выбреем макушку, как у самурая… Мы замолкли и проводили взглядом Эмилию, потащившую маму на галерею пробовать кулинарные изыски под предлогом, что сделала паштеты по ее рецепту. Черри вскоре разговорился с папой, присев ему на уши с какой-то очередной статьей. Он часто обращался к нему за советом… Формально. На деле — за моральной поддержкой обретенной вдруг отцовской фигуры. Снова оставшись наедине с собой в толпе, я с неожиданной радостью обнаружил среди новоприбывших брата с супругой и проложил путь к ним, чтобы следующие пять минут смиренно выслушивать, как они в тандеме с моим партнером разнесли соперников в спортивном «ЧГК», заняв почетное второе место и обойдя немало опытных команд. Я кивал с улыбкой и испытывал фоновое облегчение, что они не додумались явиться на мероприятие, по очевидным причинам для взрослых, с гиперактивным выводком моих племянников… Но не успел расслабиться, как в дверях показалась громкая компания подростков. Первой среагировала Сара — поспешила развернуть детей на выход, заметив машущую с галереи, суровую Эмилию, из чего я сделал вывод, что Черри прислушался к Рейнару и «нанял» весь вечер кружащую у витрин девушку в качестве незаметной хостес. От пространной лекции про принципы музыкального квиза меня спасли друзья: Глеб и Дейв принялись синхронно жаловаться на парковку в центре в пятничный вечер, Роб кивал позади с тарелкой канапе, их дамы тем временем увлекли Женю с Лиене в дискуссию на повышенных тонах по поводу какого-то свежего сериала. — Умоляю, скажи, что ты сверху, — пробормотал Глеб сквозь зубы, с нервной ухмылкой покосившись на любовно, по словам Эмилии, выписанное достоинство Черри на уровне наших глаз. — Видишь, тут сесть негде? — наклонился я к его уху. — Если я не могу сидеть, никто не будет сидеть. — У него даже больше, чем у Робби, — впечатлился он. — Понятно, почему он по жизни такой борзый. — Боюсь даже спросить, откуда… — Свято место пусто не бывает. — Потом расскажешь. Эм сказала, я преувеличил на три сантиметра. — А она откуда знает? Вы там что, как поэты серебряного века? Все перееблись? — Кто бы говорил… Заметив, как Джо неловко переминается и оглядывается в поисках спасителя, зажатый в угол нашей бывшей однокурсницей, теперь ведущей колонку в каком-то дамском журнале, я поспешил на помощь, застав их в разгаре допроса с пристрастием. — И сколько фильмов ты уже снял? — за ее вежливой улыбкой таилось торжество настигшего добычу хищника. — На самом деле, пока только один, — он нервничал, но сочинять и не думал. — В неправильной стране работаю. А так больше снимаю репортажи, документалки, клипы для музыкантов, всякую рекламу… — О, шиншилла, — она увидела меня и приблизилась якобы для поцелуя в щеку. — Всегда знала, что ты пидор. — Иди в пизду, — я улыбнулся мысли, что годы не всегда меняют людей. — Тебя туда, я вижу, так и не пригласили. — Бывшие… — Джо сделал вид, что вытер пот со лба, когда она увлеклась беседой с кем-то из гостей. — Как тебе? — я указал на бедра «Блудницы» над нами. — Спасибо, подрочил. — А в целом? — Глубоко… — он таинственно нахмурился. — Мрачно… — Почему ни один человек за весь вечер, не считая мамы Черри, не заговорил со мной о картинах? — возмутился я вполголоса. — Потому что надо вешать в начале экспозиции портрет автора, — парировал он. — Люди понятия не имеют, что эту гомопорнушку накатал чел, похожий на ваххабита, который тут рассекает с видом начальника охраны, только рации не хватает. — Я думал, придут только свои. — С ним? — он ткнул пальцем в откинувшего голову в мелодичном хохоте Черри в паре метров от нас. — Зато, смотри, я укротил злых духов. Подергав бровями, он кивнул на фуршетный стол, за которым собрались уважить труды Эм наши бывшие преподаватели и несколько коллег, судя по расслабленным смешкам, уже далеко не с первым бокалом шампанского: — Ты никогда не замечал, что самые лучшие отзывы критиков бывают о тех художниках, у кого на открытии самая зачетная хавка? — Иди-ка сюда, мастер-дизастер, — внезапно схватила меня за локоть Адия, чтобы подвести к картине с белыми веревками по черному шелку. — Ты понимаешь, что если он так провисит больше трех минут, это гарантированный визит к неврологу? — Погоди, дай мне… — Сильвестр — не сорокакилограммовая девочка, — она принялась меня отчитывать. — А тяжелый мужик. Ты хочешь, чтобы у него на полгода конечность отнялась? — Ну так… — Ты что, не слушал, какой главный принцип?.. — Эй! — я невольно повысил голос. — Дай мне объяснить. Я же это нарисовал как раз потому, что в жизни не могу повесить его так, я никогда не затягиваю его суставы или шею, у него позвоночник травмированный. Если б мог, он бы сейчас тут лично в этой позе висел. Ее уроки мы посещали с января, как Черри и намеревался в конце минувшего года. В ночь перед первым из предстоящих семинаров, когда я вернулся со смены в предрассветный час, он ожидал меня в постели в позе истомившейся куртизанки, тщательно эпилированный и благоухающий, как соблазнительный тропический цветок. — Мы сегодня идем на мастер-класс, — напомнил он в ответ на мое удивление, глядя с призывной готовностью. — Надо будет уединиться прямо перед началом, чтобы я тебя не оконфузил, — я прижался губами к сгибу его бедра, вдыхая запах распаренной кожи. — Ты что, и ляхи побрил? — Знаешь, как больно, когда двойная обвязка волосы выдирает? — пожаловался он трагически. — Это отвлекает от… главного. В пути он рассуждал о предстоящем мероприятии так, будто тема была ему давно знакома и новой информации он не ожидал. Я осторожно поинтересовался, бывал ли он прежде на подобных занятиях, слегка опасаясь ответа, но он лишь деликатно кивнул. — Давно? — Лет семь назад, когда мы с Августом чаще общались. Его партнер как фотограф серьезно увлекся этой темой, а мы… — Только не говори, что там будет Август, — я утомленно потер лицо ладонями. — Final boss… Майк Пилигрим против всех… — Файнал босс — это Дин, — конец зимнего семестра сместил акценты в его повседневных приоритетах, не оставляя моральных сил на юмор. — Он нас со Скоттом так ебал за этот сраный спектрометр… Нет, Август на такое не ходит, у него для этого муж есть. Адия предупредила, что сегодня будет семинар для массового зрителя, больше даже культурологический. Там опыт не важен, мы будем практиковаться на полу и пиздеть об истории. А в следующую пятницу более узкая тема, новичков не будет, у нее планы на довольно сложную… конструкцию. Она звала меня моделью, ей нужен кто-то с крепким кором, но я не пойду без тебя. — Ты ходил с Крисом? — по моим подсчетам, семь лет назад их роман как раз был в самом разгаре. — Нет, он не хотел со мной светиться на публике, — он произнес это спокойным голосом, без тени прежней печали. — Я бы хотел, но, знаешь… С ним и без того хватало драмы, в негативном смысле. — Да уж… — Майк, если честно… У меня сейчас даже немного живот крутит от радости. Есть вещи, которые подходят не всем. По, как это сейчас говорят, вайбу. Я не знаю, как сегодня пойдет, но чувствую, что ты и шибари — это perfect match. — А кто не перфект? Из общих знакомых. — Эм, например. Да все. Я улыбнулся, непроизвольно представив Эмилию в качестве модели: она бы чинно простояла минут пять, затем заскучала, начала бы раскачиваться, пританцовывать и жевать что-то припрятанное в многочисленных карманах широких штанов. — А ты терпеливый, аккуратный, педантичный и… Ты всегда про искусство, оно для тебя важнее сексуального элемента. Муж Августа… Его зовут Жан. Он был чисто про секс. Мне всегда казалось, что он все очень упрощает. Низводит до примитива. Чем мне понравилась Адия — она уделяет внимание философии и коммуникации с моделью. Другой уровень интимного контакта. — И ты готов раздеться и вступить в такой интимный контакт прилюдно? — я не собирался его отговаривать, скорее боролся с собственными предрассудками и старался не думать о том, что у этого Жана где-то наверняка хранятся его компрометирующие фотографии. — Я готов хоть на поводке там ходить, если ты этого захочешь, — он чуть улыбнулся, погладив меня по колену. Вопреки опасениям, атмосфера в небольшом зале походила не на томную вечеринку для взрослых, но на продвинутое занятие по йоге, чему способствовали ее мягкий, успокаивающий голос, приятная восточная музыка, темное дерево отделки с вставками, имитирующими рисовую бумагу, и плоские посудины с бамбуком. Ее сопровождала спортивного сложения девушка в бежевом топе и обтягивающих шортах, обе источали доброжелательность, взаимоуважение и готовность к сотрудничеству, и состояние это передавалось публике. Я пропустил мимо ушей часть вступительной речи, заметив на стенках наброски, стилизованные под укиё-э, а следом вмонтированные в потолок, надежные на вид крюки, из-за которых невольно утек в фантазии, как однажды стану торопливо переносить на бумагу свою оплетенную веревками музу в разных ракурсах, висящую в метре над землей… Что, если разрешить ему в следующую пятницу побыть ее обнаженной моделью, а самому прийти с блокнотом? Поскетчить его в причудливом подвесе под контролем профи… Я споткнулся на странной формулировке — что-то ему «разрешить». Напомнил себе, что мой партнер — отдельная личность, самостоятельный человек, сам волен решать, хочет ли, и я не имею права злоупотреблять его потребностью в… Доме. Домике. Каменном. С печкой пожарче и ярким фонарем на крыше… Силясь не ухмыляться, я заставлял себя сосредоточиться на инструктаже и задавался немым вопросом, отчего волнение во мне постоянно трансформируется в сомнительный юмор, а термин «йошики», означающий в контексте здравый смысл или аналог принципа БДР — безопасность, добровольность и разумность — в «Джошиков». После краткого экскурса в историю связывания как подвида искусства для неосведомленных посетителей Адия стала неторопливо рассуждать о процессе не ради цели, но ради самого процесса, однако речь ее меня не увлекала. Даже не оттого, что я давно знал ее как вторую половину Джо и с трудом воспринимал в роли ментора, но ввиду слишком… Большой эмоциональной дистанции между ней и девушкой-моделью с вежливо-отсутствующим взглядом. Возможно, если бы она была со своим партнером… Я представил связанного Джо, дергающего бровями с широкой улыбкой, и сжал зубы, чтобы не засмеяться. В моем воображении он тут же принялся отмачивать типичные шуточки ниже пояса, потому я срочно заставил себя сфокусироваться на Черри. Тот сидел в позе лотоса с идеальной осанкой, прикрыв глаза и почти не двигаясь, словно медитировал, я же устроился на пятках позади него, как когда-то привык сидеть на татами в начале занятий по кэндо. Под рассказ о происхождении ката, которую мы сегодня собирались воплотить на своих «жертвах», я мельком наблюдал за окружающими, отметив, что многие пары без всякого стеснения позволяют себе физический контакт. Решил последовать примеру, незаметно положил ладони Черри на плечи в подобии оберегающего жеста и почувствовал, как потихоньку расслабляется его трапеция под пальцами. Он медленно опустил голову, и я подавил улыбку, в бессчетный раз залюбовавшись тем, какой у него изящный, выбритый градиентом затылок. Базовые техники мне и так были знакомы, подобные схемы я множество раз реализовал когда-то на Ане, руки помнили их, и потому я последовательно повторял за Адией, думая о своем. Старался в процессе не гладить Черри слишком откровенно, опасаясь неуместного возбуждения. Работать с ним было неожиданно интересно и даже азартно, и не столько потому, что на тренированной спине под темными рисунками проглядывались тугие переплетения мускулов, но из-за композиционных линий, в которые складывались его татуировки, рождая не только дополнительные ограничения, но и векторы. Я адаптировал под них схему, менял положение узлов, продублировал ряд вдоль позвоночника, чтобы подчеркнуть розу как центральный объект… Он сидел тихо и послушно, мысленно витая в своих мирах, но отзывался чутко на мельчайшие движения — едва ощутимый толчок, поглаживание, легкое натяжение или давление. Мы действительно общались без слов и это завораживало, дарило понимание, что именно имела в виду Адия, когда ставила сам процесс в приоритет перед целью. Цель и есть процесс — наслаждение моментом, контактом, безмолвным диалогом. Своего рода сотворчеством. Репродукции на стенах влекли воображение к будущим образам, рождаемым фантазией при мыслях о подвесе. Разум вместе с тем решал задачи технические, припоминая, что где-то в гараже до сих пор покоится стойка для штанги, по высоте в собранном виде она как раз вышла бы под мой потолок. Если верно дать опору центру тяжести, поизучать новые туториалы, сходить прицельно на тройку-другую мастер-классов… Поучиться у профессионалов, чтобы не травмировать его, пережав какой-нибудь нерв… Мы ведь буквально какие-то недели назад рассуждали о висельниках и хрупкости бренной плоти. В рамках моих познаний, предостережения в отношении блуждающего нерва сохраняли актуальность для всех прочих. Адия сама рассказывала когда-то, как у Джо от чрезмерного давления в плече около месяца немели пальцы. Что касалось живописи… Основная загвоздка — никого не держали в подвесе дольше десяти или пятнадцати минут. Даже такого сильного и выносливого, как мой Черри. Выход — сфотографировать с нужным светом и ракурсом, затем писать уже с опорой. Либо имитировать подвес. Либо вешать частично, чтобы он сам мог опустить ноги, встать и отдохнуть… — Что это? — прервала мои рассуждения подошедшая Адия. — Майк, ты как всегда. Послушал, покивал и сделал по-своему. — Фидбек? — Красиво, но для этой позиции не функционально. — Муданава, — поддержал меня Черри шепотом, не открывая глаз. — А какие мне нужны от него функции? Я же не потащу его по городу на рынок рабов, — я подавил улыбку, видя, как он заерзал в нетерпении, видимо, положительно оценив идею. — Я имела в виду, что он сейчас поднимет руки и освободится, — она указала на его локти. — Хотя, если пропустить веревку подмышкой, а потом… То он тоже развяжется, но как кот, которого в бою уделал клубок. — Так в этом вся суть, — я погладил его по голове демонстративно. — Он не поднимет. Ему и так хорошо. В его руках — буквально — половина контроля, даже «внизу». Он волен прекратить все одним движением в любой момент, а пока терпеливо позволяет изобретать на себе бессмысленные, но увлекательные узоры. — Окей, я понимаю твою задумку, так что… твори, — она пожала плечами и направилась было к следующей паре, но в последний момент притормозила. — Кстати, этот шестиугольник на спине вышел очень эффектно. Я могу сфотографировать? — Можно на мой тоже? — попросил он. Закончив, я отснял все на его айфон — усадил лицом к стене в боковом свете и повернул голову. Профиль как силуэт, спина — барханный рельеф, изгиб позвоночника — лестница на мое персональное небо. — Хотите с февраля ходить с группой? — предложила Адия, завершив занятие. — Правда, мы будем по понедельникам. — Мы хотим меня подвесить, — подал он сонный голос. — Думаю, если вы пару месяцев походите… — А на следующей неделе? — Так, я вас поняла, — она скрестила руки на груди. — Если вы не сделаете это здесь, то сделаете дома и уедете на неотложке. Придете оба через неделю, я закрою вопрос с моделью, ты, Майк, будешь ассистировать или рисовать, как хочешь. — И гладить меня по головке, — промурчал он с довольством. — По которой? — я не удержался. — Там все свои, можешь по обеим, — улыбнулась она. — Сильвестр, с тебя черные шорты, и поешь за пару часов, не позже, будешь висеть вверх ногами. — Чую дух Джо… — Майк, ты просто в черном… Хотя ты и так всегда в черном. За пару месяцев регулярных занятий я понял, что бандаж и дисциплина как направление чувственных экспериментов наиболее близки моему искушенному партнеру. Другие сферы культуры БДСМ интересовали его в меньшей степени. Несмотря на обилие татуировок, боли он не любил, хотя и привык безропотно терпеть как побочный эффект или неизбежное обстоятельство. Во всяком случае, не находил в ней сексуальной разрядки — возможно, для него она носила иной функционал. Для традиционной сабмиссии он имел слишком спонтанный, свободолюбивый и инициативный темперамент, я же не любил давить без прямого запроса. С другой стороны, в выполнении команд ему не было равных, как и в неутолимой жажде непрерывного одобрения и похвалы, от которой он начинал светиться и порой опускал голову, пряча повлажневшие глаза. Ограничители подвижности, фиксаторы, ошейники, веревки, ремни — все это постепенно внедрялись в наш обиход. Следом — легкий pet play. Ему нравилось сидеть на полу, класть голову мне на колени — невинно, без подтекста… Или, наоборот, с ярким подтекстом, когда я тянул его, сидящего на моих бедрах, за цепь строгого ошейника, прося опуститься ниже, принять глубже. В обоих случаях абсолютное доверие во влажных глазах затрагивало нечто в самых глубинах сердца. Нередко он настолько увлекал и завораживал меня своими реакциями, что мыслительный процесс стопорился до первой фигуральной отрезвляющей пощечины из внешнего мира. Но более всего я обожал в нем моментную готовность в любой момент замереть… Покорно, безропотно, терпеливо — пока я с лихорадочным румянцем и бесстыдным стояком хватаюсь за блокнот, планшет или кисти. Мое тело постепенно успокаивалось, переходя в режим творческой концентрации, его — ожидало на коленях, со связанными локтями, или стоя, давясь вздохами усталости, или лежа, неестественно извернувшись. Даря мне возможность зафиксировать мимолетное. Разделяя мои приоритеты, понимая ценность эстетики над физиологией, бесконечно мучаясь в желании разрядки, жертвуя потребностями ради чего-то большего. В такие моменты я обожал его еще сильнее, хотя не верил, что такое возможно. После — делал все, чтобы он сходил с ума от удовольствия. Любой каприз, любая причуда. От него невозможно было устать. Я обнимал его, держал в руках, как самое ценное сокровище, гладил по волосам и шептал о своей благодарности, о том, какой он замечательный, идеальный, цельный и совершенный. Любил такие моменты не меньше. — У меня всегда был один пунктик, как у Ланы Дель Рей, — рассуждал он однажды откуда-то с ковра, игриво подергивая меня за штанину. — Мне нравились партнеры постарше. Такие уверенные в себе, доминантные, около сорока. И я себя утешал — подожди, Сильвинь, скоро ты до них дорастешь, они будут твоими ровесниками и все станет на свои места. Правда, сомневался, что ровеснику будет нравиться такая динамика, если я буду вести себя, как ебнутый тинейджер… Раньше они меня воспринимали как пиздюка и играли в «папочку», но не особо уважали. Потом, после тридцати, стали воспринимать как равного и уважали, но ожидали, что если выбирают ровесника или около того, то он будет вести себя соответствующе. Как другой доминантный взрослый мужик. А я себя таким никогда не ощущал в голове. Я в голове до сих пор шестнадцатилетний пиздюк, которых хочет угнать квадроцикл, гонять всю ночь по пляжу, орать, танцевать и трахаться там в кустах, и потом встречать рассвет и вот это все, а не сидеть и мериться, кто сколько в этом году налог на прибыль заплатил, и придумывать отмазки для жен… — А почему в твоей картине мира сорокалетний мужчина не может всю ночь гонять на квадроцикле по пляжу и потом трахаться в кустах? — я опустил руку и пощекотал его шею сухой мягкой кистью. — Не по статусу… — он засмеялся и спрятался за мою ногу. — А что если… похуй? Мне кажется, у нас все вышло отлично с пляжем. — Вошло… — Тебе было хорошо? — Лучше всего в мире. — Я твой ровесник. Не самый доминантный без прямого запроса, но я воспринимаю тебя как равного и уважаю. Это не мешает мне видеть в тебе ебанутого пиздюка. Он есть в каждом из нас. Внутренний бунтарь. Если у тебя на этой части личности завязано сексуальное влечение… Свой образ в этом влечении или динамике с партнером, это не делает тебя инфантильным. Или не солидным, не достойным уважения. Я считаю это в тебе очаровательным. — Тебе нравится? — надежда в янтарных глазах могла бы растопить любые ледники. — Ты мне больше всего нравишься, когда не пытаешься никого изображать, — я присел на корточки и погладил его по голове. — Просто ведешь себя естественно, даже если в твоем случае это иногда похоже на… Синдром дефицита внимания и гиперактивности. — Майк, — он ткнулся лбом мне в колено. — Ты самый взрослый… Нет, не так. Самый зрелый мозгами… Психикой человек, с которым я… — Трахался. — Сближался. Ты так спокойно воспринимаешь все мои загоны и находишь в ответ такие слова… Простые и очень надежные. И я как… — Чувствуешь почву под ногами? — Чувствую себя деревом, которое почти упало, но его подперли стальной конструкцией. — Ну давай, врастай корнями обратно, — спустя почти год бок о бок я разрешал себе ему поверить. Вместе с тем он не верил. Ни мне, ни другим — до конца, в долгосрочной перспективе. Привык, что все самое надежное и стабильное может вдруг окончиться в один случайный момент. Внезапной сменой ориентиров, приоритетов, планов, взглядов; обоснованным или спонтанным решением, смертью, ударом под дых, предательством, прерванным контактом, забвением. Самый ласковый, добрый и любящий партнер может без предупреждения сбить с ног, намеренно причинить боль, выискать все слабые места и начать лупить по ним без всякой жалости… И с этим ничего нельзя сделать, только сбежать или уползти, если хватит сил. Я не мог винить его и не давил, день за днем, поступок за поступком доказывая верность своему слову, последовательность и надежность в том, что способен контролировать. Понимал после всех историй и даже поверхностного знакомства с его окружением, что это деревце взросло на самой ядовитой, соленой почве… Может, оттого и оказалось способно пустить корни в потрескавшейся пустыне. Ясно, отчего он так тянулся к детям и животным — эти категории существ любили его бескорыстно, безусловно и ненасильственно. Прочие обращались по-свински. Почти все его «близкие» и приближенные — не с его точки зрения, он-то как раз ничего необычного в таком отношении не усматривал и почитал хамство в свой адрес нормой. Я был сформирован иначе и считал подобное недопустимым, потому вынужденно балансировал на тонкой грани между ролью его личного стаффа и молчаливого свидетеля, старающегося не порушить его социальные связи, хотя нутро раз за разом вставало на дыбы, улавливая в невинных взаимодействиях беспричинную агрессию в его адрес, без отпора выливающуюся в вербальное или психическое насилие. Начиная с конца — тот же обожествленный Крис, сначала искалечивший, хоть и не намеренно, затем на пару с благовидной супругой отнявший контроль над… телом, в том или ином роде. Можно ли подобное считать репродуктивным насилием?.. Заканчивая прямыми насильниками — почившим Тео и вроде-как-сожалеющим Камилем. Не говоря о неадекватной матери, страусе-отце, сутенере под маской бойфренда Кевине… Я бы устал перечислять. Даже самые давние, верные и надежные по его словам друзья позволяли себе пулеметные очереди комментариев, лишь за один из которых я бы на его месте разорвал контакт. Санта — старая подруга, устоявшийся стиль общения, общие дети. Забавная, хабалистая, воспитавшая его сына. Сыновей. Я не лез. Тали — бестактная девица с хромающей врачебной этикой… Как там ее супруга звали? Михаил? Интересно, он в курсе?.. Может и нет, она ведь похожа на Черри, как кузина. Рейнар — очаровательный в своей прямолинейности балда без фильтра между мозгом и ртом. Август. О, этот Август… Карикатурная стерва из американских комедий начала нулевых. От сломанной челюсти его спасало негласное правило, что детей, женщин, стариков и убогих не бьют. На открытие он явился, преподав всем урок, как прибывают на бал истинные королевы — с опозданием в полтора часа, в белоснежной двойке из пиджака свободного кроя с внушительными острыми плечами поверх прозрачной серебристой футболки и брюк-клеш со стрелками. Я бы даже счел его элегантным, несмотря на высокий каблук, не свисай с локтей по рукавам нежно-розовые страусиные перья на манер упавшего с плеч боа. Он зашел степенно и неторопливо, чуть отклонившись назад, огляделся, помахал кому-то снисходительно, попозировал обоим фотографам, расцеловался в щеки с какой-то дамой, подхватил со стола бокал с шампанским, понюхал, скривился… И буквально с порога наехал на меня: — Я же так хорошо посадил твой пиджак, почему ты в этой пошлючей рубашке?! С эпитетом в адрес своего выбора я был категорически не согласен, моя серая рубашка действительно всего на полтона отличалась от цвета стен, логичнее с такой претензией было подкатывать к Черри, чьи драконы, роза и соски слегка просвечивали сквозь тонкую алую ткань. — Рандомный исторический факт, — я подхватил его под локоть и увел из центра зала, заранее смирившись, что снимают теперь нас обоих. — Ты, наверное, не в курсе, но Караваджо как-то проткнул критика шпагой. — Твой ебарь уже достаточно потыкал в меня своей шпагой, тоже мне угрозы, — отмахнулся он, пройдясь перьями по моему лицу. — И я не критикую твою мазню, я вообще-то твоего черта купил. Я возмущаюсь, потому что ты должен был сегодня сиять, как главная звезда, я как Золушка, ночь не спал и перешивал твой костюм вот этими натруженными, мозолистыми руками, а ты!.. — Какого черта?.. — я покосился на «Дьявола», третий портрет из «Дрейдла», и нашел его выбор логичным — тот единственный во всей экспозиции был одет, не считая тельняшки «Агнца» и черной шелковой простыни на картине с подвесом, еще и в приталенный костюм. — Вот и я хотел бы знать, какого черта ты вырядился в эту половую тряпку?! За неделю до открытия Черри загнал меня в его ателье, куда также приволок все три костюма, которые сам же для меня приобрел в магазине своего любимого бренда, включая подаренный на Рождество. Первый он выбрал сам, другие два — насыщенный темный нюд и петроль — долго прикладывал ко мне перед зеркалом и заставлял без конца переоблачаться. Мы носили один размер, и его собственный гардероб сидел на мне на удивление хорошо, однако пиджаки чуть стесняли в плечах, а талия казалась то ли широковатой, то ли неправильной по высоте. С Августом он познакомился в середине своих двадцатых через его номинального супруга, которого снял в пресловутом «Бункере», когда эта пара еще экспериментировала с форматом открытых отношений — к счастью, без шанса на залеты. Романтической искры в отсутствии Жана между ними так и не возникло, однако завязалось стабильное приятельство в формате выходов в свет, совместных обедов, сплетен и откровений в духе всех клише о токсичных подружках. А также творческое сотрудничество. И Август как художник-модельер, и Жан как фотограф разглядели в миловидной физиономии и легком юношеском сложении образцовых для модели технических параметров — рост около ста восьмидесяти, размер «М», длинные ноги, прямые плечи, сухая конституция — благодатное поле для креативных исканий. Второй ограничился несколькими сериями художественных снимков, первый же прикипел к терпеливому подопытному, включал его в каталоги и выпускал на своих показах как пикантный бонус — татуированного дерзкого бунтаря в ряду похожих друг на друга манекеноподобных парней-профи. — Ты поправился, — констатировал он вместо приветствия, когда мы впервые вдвоем пересекли порог его салона. — А у тебя новая морщина на лбу, — без задержки отстрелялся Черри. — Ты поправился! Кого я буду снимать теперь в апреле?! — он всплеснул руками, затем подхватил измерительную ленту и решительно направился к нам. — Иди сюда!.. Ладно, не критично, посушишься пару недель… Но больше не!.. Это ты виноват, да? — Я? — я несколько опешил, но быстро пришел в себя. — Ты испортил мою модель! — Это теперь моя модель. — А… Точно, я же тебя видел. Эй, у него что, огромный член? Это что за?.. — он скривился и обвел рукой мою одежду, резко развернувшись к Черри. — Ужасно. Кого ты ко мне притащил?.. Ты же звал его плейсхолдер! — Это ты его так звал, — тот наклонился ко мне, не понижая громкости. — Это Август, не обращай внимания, он токсичная сука. — Очень неприятно, Август, — я широко и дружелюбно улыбнулся, включая режим злорадной гиены. — Я Май. — Подожди… — он вылупился на меня в шоке. — Это ты — тот маньячелла-хуёжник? У-у-у… Иди сюда, кошмар моих очей, сейчас мы из тебя сделаем куколку… — Надувную?.. — уточнил я тихонько, насильно ведомый за руку к вешалкам у ростового зеркала. — Я думал, ты трахаешь того аутиста-бармена и влюблен в секси-художника-Доминанта, который тебе не дает, — не обращая на меня внимания, он насмешливо обратился к Черри. — А это, оказывается, одна и та же мадемуазель… — Я мсье… — я был слишком удивлен, чтобы сопротивляться, когда он стянул с меня футболку и гневно заверещал: — Сильвестр, соска ты неразборчивая, кого ты ко мне привел?! Нет, это не плейсхолдер. Это запаска! Он не достоин такого изысканного слова, как плейсхолдер! А запаска пятый в очереди… После всех твоих жеребцов… Спину выпрями, что ты как сопля… Вот, сразу выше на пять сантиметров… А спасательный круг сгонять мы не собираемся? — он похлопал меня по боку, как коня. — Губки не дуй, они у тебя и так… Это что, филлер? — Да нет, просто об хуи натер, косметологический лайфхак… — Что мы там под зарослями прячем? Птичий подбородок? — Рыбий… — Сколько тебе? Тридцать? Тридцать пять? — Сорок один. — Ско-о-олько?.. Почему у тебя такой лоб гладкий?!.. — Сгонял на заправку, подкачал. — Ха? — У надувных кукол такой способ, как только появляется новая морщина, просто едешь на заправку, там эта штука с воздухом, вставляешь шланг в зад и морщин как не бывало. Совмещаешь приятное с полезным. Попробуй, тебе бы не помешало. — Ладно, — он поморгал несколько секунд. — Предположим, он мне даже нравится… Все это время Черри молча прикрывал рот, подленько хихикал и не отрывал от меня влюбленного, полного гордости и торжества взгляда. — Эй, афганская борзая, убери от меня эти здоровенные ножницы, я их боюсь, — я решил ненадолго спустить с поводка свой обычно неуместный юмор без всякой цензуры и оглядки на чувства объекта. — Боишься ножниц? — он ахнул и на секунду закатил глаза с утрированной театральностью. — Я всего большого боюсь, даже когда ссу, отворачиваюсь… А ты можешь, пожалуйста, отодвинуться от меня немного? Хотя бы на расстояние вытянутого хуя? — Стой спокойно и не мешай мне работать, — он продолжал вертеть меня, как манекен, и закалывал пиджак вдоль швов, пытаясь посадить по фигуре, отчего я невольно ожидал внезапной боли и не мог расслабиться. — А тебе патлы не мешают? Может, завязать веревочкой? — я следил за лицом Черри, проверяя, не перегнул ли палку. — Смотрел «Звездные войны»? Там у Хана Соло был такой высокий друг с арбалетом… Вы случайно не родня? Тот сдавленно расхохотался, схватившись за стол. Август смерил нас обоих суровыми взглядами, но не ответил, держа губами булавки. — А если его покормить, он станет добрее? — обернулся я на своего партнера. — Неа, — он помотал головой. — Может, на минуту, пока его не захватит чувство вины, что он нарушил диету. А если не нарушил, то будет злиться, что не может ее нарушить. Замкнутый круг. — Выходит, из радостей жизни остается только секс, но когда ты голодный, сил трахаться нет… — я трагически воззрился в потолок. — Сочувствую, мужик. Хочешь конфетку? А ты специально выбрал такую рубашку? Оливковый и фиолетовый, само по себе красивое сочетание. Только первый бросает на твою кожу болотно-зеленые рефлексы и ты выглядишь старым и больным. Тебе же еще нет пятидесяти, верно? — Сильвестр?! — он резко развернулся к гогочущему Черри с оскорбленным видом. — Уйми это! — А второй усугубляет синие круги под глазами, — тормозить я не собирался. — Сон для слабаков, да? Если хочешь быть еще больше похожим на ископаемое, можешь надеть что-то слоновой кости. Или такой густо-бордовый, будешь как тетка с клюкой… — Стой, Майки, а меня тоже бордовый старит? — спохватился Черри, видимо, вспомнив о своей любви к винным оттенкам. — Нет, у тебя другая палитра внешности, тебя он оживляет. — А какие оттенки освежили бы меня? — казалось, Август принял мой сарказм за чистую монету. — Лососевый, — я попытался наспех проанализировать цветовые пятна его лица и волос. — Даст акцент на естественный румянец. Холодный белый, если оттенок зубов позволяет. Любой розовый, теплый травяной, насыщенный голубой, как тот твой попугайский пиджак. Сепия. Черный, кстати. А чем от тебя так несет? Ты что, в копченой гвоздике валялся? — «Tobacco Vanille», — он вздохнул утомленно, растеряв весь спесивый задор. — Тот самый, который у тебя в машине протек? — я впился пытливым взглядом в застенчиво спрятавшего за спиной руки Черри. — У вас коллективная любовь к Тому Форду? — Ты не говорил ему? — вскинул бровь Август. — Нет. — Хочешь сам рассказать или?.. Черри опустил голову, помялся, сел за его стол с выкройками и начал в странной растерянности: — В двадцать втором, когда… Когда Криса не стало, Август проводил со мной довольно много времени и… Не суть. Когда я… Нет, давай лучше ты. — Я решил попробовать на нем гипноз, — хмыкнул тот невесело, аккуратно помогая мне снять пиджак. — Жан подарил мне «Rose Prick», а я не люблю розы в парфюмерии, мне было не жалко. Это был… Не совсем гипноз, скорее внушение, работа с памятью и разными чувствами. Я надушил его, мы сидели в баре на крыше «Radisson Blu», и я ему там весь вечер внушал, что он должен идти дальше, что сигануть вниз — это не выход, что есть много причин, чтобы жить… И так далее. Он согласился. И я пару раз за разговор сказал, специально подчеркнул, что теперь каждый раз, когда он будет чувствовать этот запах, память заставит его вспоминать причины жить. Память обоняния самая сильная, пробиваться через плохие эмоции. Судя по тому, что он сидит сейчас здесь, помогло. По крайней мере, мне самому помогало. — А еще ты рассказал его историю, и я подумал, что… Что все теряют, и что это на самом деле хорошая смерть — у себя дома, с семьей. — Рассказываю, — повернулся ко мне Август, помахивая ножницами. — Ты видел, как он выглядит? Знойный мужчина. У него был муж, Ричард Бакли, один из главных редакторов «Vogue», старше на… Не помню, лет на десять. В любом случае, они встретились в середине восьмидесятых и с тех пор не расставались, поженились, завели детей… Случайная встреча в лифте и тридцать пять лет вместе. Идеальная love story. И так совпало, что Ричард умер незадолго до Кришьяна, осенью, в двадцать первом. Тоже после долгой болезни, у себя дома, в окружении любящей семьи. Рак горла вроде. И я сказал Сильвестру, посмотри, ты не один, это случается рано или поздно со всеми, кто кого-то любит. Это случится однажды со мной или Жаном… Если мы не разбежимся, конечно. Это случилось с таким успешным человеком, как Том. Ты считаешь, его жизнь окончена? Он должен пойти и заколоться портновскими ножницами? Ему больше нечего нам дать? — Ты тогда сказал так красиво, — Черри поднял на нас повлажневший растроганный взгляд. — Что эта роза для меня будет не про цветение, потому что она не пахнет цветами. Она будет про… Произрастание сквозь горе, заново. — Я хотел, чтобы этот парфюм напоминал тебе всегда, что когда уходит кто-то особенный, он никогда не уходит до конца. Я слушал их молча и вынужденно соглашался, вспоминал старших родственников, бабушек, дедушку, влияние, которое их личности оказали на становление моей, ощутимое до сих пор… Но предпочел не добавлять, что те, кто не уходят до конца — не только любящие, дорогие и бесценные. Но и, например, раб божий Федор. Тоже однозначно особенный. Работая над картиной с подвесом, я боролся с соблазном заменить веревки сухой розовой лозой, шипами впивающейся в тонкую кожу, оставляющей сотни мелких кровящих проколов. Сдержался и был тому рад: веревки оставались нашим творением, эстетикой, сотворчеством и интимным диалогом. Лоза заговорила бы о ранах и прошлой неволе. От долгих пререканий со мной Август быстро уставал, потому я стратегически оттеснял его все ближе к фуршету, где вскоре передал в заботливые руки Черри. Тот описал с ним круг по периметру помещения и вернулся с вестью, что теперь это светило подумывает подбить ко мне клинья по поводу собственного портрета с аналогичным уровнем монументального пафоса… Либо, как он выразился, что-нибудь хот-хот, чтобы Жан увидел, что у него все еще есть конкуренты, и снова воспылал былой страстью. — Просто нарисуешь мне талию поуже и лицо поглаже, я даже согласен на такие как бы незаконченные портретики, в пару штрихов, как будто ты умолял меня позировать тебе голым или в белье, я позволил себя уговорить, и ты сгорал от страсти и спешил, лапал меня так агрессивно, но я не дался… Или дался, пусть это останется загадкой, — методично планировал Август под ритмичные кивки невозмутимого Черри. — Я буду свидетельствовать, что так и было, — добавил тот негромко. — И я сгорал от ревности, но меня связали. Они увлеклись бурным обсуждением будущего сговора, я же продолжал незаметно пятиться с вежливой улыбкой, дабы скрыться в толпе… Пока не уперся спиной во что-то компактное, теплое, мягкое и пахнущее свежей хвоей. — Мага, брат! — раздался позади приятный голос Камиля, после чего он крепко обнял меня и радостно похлопал по спине. — Как ты, дорогой? — Пока жив, — я нервно оглянулся, затем с цоканьем осмотрел его парадную форму. — А вы какими судьбами тут? С корабля на бал? В белом кителе, во фраке, пуговиц до самой сра… Сра-а-азу видно, уважаемый человек. — Наоборот, с бала на корабль, — засмеялся он. — Утром ухожу в рейс, дети провожают. Яшка с Исой потом Ленчика домой конвоируют. По крайней мере, я в это верю. Он безошибочно указал подбородком в сторону дочери, непрерывно следя за ней орлиным взглядом, даже несмотря на невеликий рост обоих — ярко-оранжевое, блестящее платье этому способствовало. Та стянула со стола бокал и расхаживала по залу, задрав нос, явно изображая кого-то из присутствующих. — Она у тебя как буёк, — оценил я броский наряд. — В этом как раз задумка, — негромко признался он. — Отовсюду видно. — А ей есть восемнадцать, чтобы вот так с шампанским рассекать? — Попробуй отбери. Она на днях… Вроде взрослая девка, уже почти невеста, а мозгов… На днях приходит, говорит, бать, смотри, что раскопала! И вручает мне кусок не разорвавшейся противотанковой мины времен Второй мировой… Видишь, у меня волосы седые пошли? — Ленозавр себе не изменяет, — на наши плечи одновременно опустились ладони Черри. — Почему ты зовешь ее Ленозавром? — я повернулся к нему. — Она как-то попросила сделать ей прическу, как у Рей из новых «Star Wars», а у нее на три таких пучка не хватило длины волос. Я сделал пять, получился гребень динозавра, теперь она такие же моим делает. Чина, — он широко разулыбался, коварно глядя на Камиля. — Купи барана. — Зачем мне твой баран, чтобы меня совесть мучила? — он покосился на «Агнца», удивив меня проницательностью. — Лучше коня мне придержи. Только я заберу, как из рейса вернусь. — Давай я тебе нового коня нарисую, чтоб Ленозавр не смотрела каждый день на гениталии дяди Сильвестра, — предложил я ему. — Давай жеребенка, — согласился он. — Компромисс между конем и бараном. Рокки, дружище, иди настучи ей по башке, чтоб не квасила, а то батю не слушает уже. Напугай, я не знаю, опухшим синим носом, она по поводу своего и так комплексует… Танцующей походкой Черри послушно удалился от нас в направлении самоуверенной девочки. Камиль снова похлопал меня по плечу. — Давай слева направо, как полагается, — он оббежал взглядом периметр помещения. — Расскажи, что это за «Первый портрет»? Почему первый? По счету, по времени? — Это когда я впервые позвал его к себе в мастерскую, хотел просто попробовать маслом, а он взял и разделся, вместе с трусами, — ему я мог рассказывать все, как есть. — Думал, я его на свидание позвал, а я как идиот давай рисовать. Он мучился, но терпел, я тоже мучился… Так что перед тобой результат мучений. — Бедняги вы, — расхохотался он. — Скромники. Второй с золотом я бы взял и повесил, но меня Ритка выгонит к Дафне спать. Красота, брат, настоящее искусство. Море, солнце, закат, блестящие волны. Как ты так кожу ему делаешь натурально? Как вельветовая ткань. Ты прости, я не удержался, потрогал. — Плоской круглой кистью, тычками. Как молоточком. — Ничего себе. Дальше это он запил, знакомая история, бывали там. Настоящий художник ты, Маг. Даже в таком… Не лучшем положении видишь красоту. Как в калейдоскопе лежит. Так, дальше чурчхела… Это ты его привязал, чтоб рисовать не мешал? — Ага, — я невольно засмеялся, польщенный вниманием к своему творчеству. — Вот эти четверо вместе должны идти, да? — Да, но черта уже купил во-он тот патлатый розовый фламинго, — я указал на Августа, украдкой подхватившего со стола тарталетку. — Красавец, — оценил Камиль не то «Дьявола», не то друга Черри. — Если честно, эти четыре я бы не вешал. Барашка… сам знаешь почему. Голый этот — побитый весь, смотрю и сердце кровью обливается. Черта, говоришь, купили, а в белой простыне — какая-то похоронная тема. Или, если как у христиан, то как икона в церкви, хочется пойти помолиться. Или как эти, всадники… Голод с рыбкой, худенький такой. Второй болеет, будет чума. Третий явно на стрелку ехал, машина сломалась. Кто там четвертый?.. — Смерть в саване. — Вот тут, на этой стенке, он тоже как побитый лежит. Здесь высокий парень ходил, рассказывает историю про кошку… Но по мне он там тоже какой-то побитый. Но вроде взрослый уже. — Это он заснул в такой позе на ковре. — А почему такое название, «Даная»? Там тоже подвох, как с Дафной? — Не совсем. Я эти пятна вокруг хотел сделать бордовыми, как кровь или вино, но получился бурый, мне вроде нравилось, но чего-то не хватало. Потом я клеил… Такими золотыми листами «Солнце» и решил, почему бы не попробовать тут тоже? И оно так получилось, как будто это золотой поток, еще и проходит между его ног… Это был плед, если что. Я вспомнил «Данаю» Климта и решил, что у меня будет своя. — А кто такая «Даная»? — Какая-то красивая женщина, в которую влюбился Зевс, превратился в золотой дождь… Буквально, а не в ссанину, и поимел ее. — Сколько ж раньше у девок было способов объяснить папашке, откуда внуки… — Это ты все про Яшу? — Ну да… — Но тут он просто мирно спит, а у Климта барышня откровенно кайфует, — я достал телефон и показал ему упомянутую картину. — Посмотри на пальцы. — А ты рисовал его когда-нибудь во время?.. Ухмыльнувшись, я нашел фото с «Шибастианом». — Ох ты ж… А почему не висит? А, ну да… — Если что, туалет вон там, — я выключил экран, полагая, что еще пара минут наедине с этим человеком, и уединиться придется уже мне. — Так, ладно… Дальше конь, коня беру, не продавай никому. Давай я сразу заплачу, а заберу, когда… — Успокойся, Камиль. Можешь так забрать. Ты ж крестный его ребенка, считай, семья. — Да не, ну… — Я не тюрок, я не буду торговаться. Бери, если уважаешь. — Ладно. Ляльки с Крисом тут… Я аж всплакнул. Видел их еще такими приплюснутыми хинкалами. Да и папку их жаль. — Да вон папка ходит, — подбодрил я его. — Где?.. — Вон, — я указал на Черри, о чем-то спорящего с Рейнаром. — Ну да, он им отца заменил. — Камиль, ты что, слепой? — я тихо расхохотался. — Ладно, я молчу. Он хмуро уставился на меня, затем на Черри, затем на свою обувь. — Ты контору-то не пали, — посоветовал он со странным смешком. — А как тебе «Якорь»? — я перевел взгляд на последнюю работу в экспозиции. — Непонятно, если честно. Остальные я как-то понимаю вроде бы, — он задумчиво потрогал бороду. — А эта… Я сначала долго не мог найти там якорь, потом увидел, когда отошел подальше. Потом думал… Почему «Якорное существо»? Что ты хотел сказать? — Ты смотрел «Дэдпул и Росомаха»? — А-а-а!.. — Человек, вокруг которого строится вселенная. И с его… — я не сумел произнести «смертью» и подыскал менее радикальный аналог. — С его исчезновением все начинает рушиться и погибает. — Точно! Вот это ты, конечно, намудрил… И правда любишь ведь его. — Люблю. Мы постояли молча, разглядывая лучника в короне. — Камиль, — я позвал его, прервав размышления обоих. — Смешнее всего то… Что на этом открытии ты первый, кто заговорил со мной о картинах. — Так они думают, что это он художник, — он махнул рукой в сторону Черри. — С манией величия. — Давай за нашего жеребенка, — я поднял бокал, когда мы подошли к столу. — Ой, боюсь я с тобой пить, Маг, — улыбнулся он хитро. — После того раза… — Боишься опять разоткровенничаться? — Если бы. Но если откровенно… Ты знаешь, дорогой, я тут с тобой стою, шучу, смеюсь. А если честно… Перед собой же, вот так смотришь на все эти картины… И от каждой больно. Прямо физически. — Чтобы верно трактовать задумку автора, надо знать, через что он прошел, — я приобнял его за плечо. — В нашем случае — через что прошла муза. Из присутствующих знаешь только ты. Помимо забронированного Камилем «Коня» и «Дьявола» для Августа на открытии купили еще четыре работы: «Демона», оба «женских» образа из квадриптиха и «Данаю», опечалив сентиментального Рейнара. Вики выпросила в качестве презента «Ангела» с девочками, Адия предложила повесить «обвязку» у себя в студии с подписью «Как не надо делать», «Агнца» Черри планировал протолкнуть на еще один аукцион, так как продажа остальных трех полотен четверки, по его мнению, повышала его ценность в разы. Пара холстов со «склада» должна была перекочевать в салон Августа, в том числе «Минуты до полуночи», коллега Тали спросила, есть ли у нас цветы… — Черри, — я все это слушал и не мог поверить своим ушам, так как подобной динамики не случалось ни на одном из многочисленных открытий, на коих я бывал. — Извини, Майки, но я заберу из мастерской все твои готовые работы и развешу здесь в три ряда, потому что… Ну а хули они там пылятся?! — Черри… — Люди хотят искусство! Хотят подарки, хотят красоту вокруг себя, это нормально, а ты как дракон на горе золота, ни себе, не другим… Сарафанное радио работает, я проверял! Я тебя везде разрекламировал как очень эксклюзивного художника, которого невероятно тяжело купить… А тебя тяжело купить, почти невозможно, а знаешь, почему? Потому что ты ничего не продаешь и не показываешь! Но ты умничка, моя сладкая мотинка, с четвертого по пятнадцатый год активно себя двигал в сети и все поисковики твое имя проиндексировали, там всякие статьи первые всплывают, инфа про выставки и награды, так что… — Черри? — пришлось взять его за плечи, чтобы он перестал верещать и размахивать руками. — Да, это я, — он закивал. — Я Черри, твоя хитрозадая черешенка, гений комбинаторики, верховное божество дипломатии… — Я хотел сказать тебе спасибо. — Пожалуйста! Купишь мне новые часы. Пришли все, кто был мне важен. Помимо случайных гостей с улицы, старых знакомых по академии, коллег, имен которых я бы не вспомнил, нескольких журналистов — явно дело рук Черри, — ряд преподавателей, включая старенькую, передвигающуюся с палочкой учительницу по фортепиано, которую я с повлажневшими глазами заобнимал и передал в руки маме… Заметив среди прочих преподавательницу по живописи с четвертого курса, я перепугался, спрятался за Черри, затем боком прокрался к лестнице. Выскочив за порог альма-матер с дипломом в руках, я с облегчением выкинул из головы все ее наставления, и с тех пор в каждой работе упрямо делал все, что она открыто звала безвкусицей и моветоном. Откуда такое количество обитателей художки прознало о, в общем-то, закрытом мероприятии, я догадался только спустя время, вспомнив, что девушка Себа числится там студенткой. Оглядывая зал с галереи, я отстраненно думал, что собравшиеся внизу — расширенная версия моей маленькой Вселенной. Внезапно многолюдная, пестрая, разновозрастная, противоречивая, шумная… Среди них — мой Черри, как кинозвезда, главный светский лев, купается во внимании, впитывает дифирамбы, в конце концов на своем месте. Король это хаотичного мирка. За моим плечом — Эм, бескорыстный друг и поддержка, наконец-то не суетится, просто стоит, положив ладонь мне на плечо, высматривает свою Дохлую Сару. Та влилась в компанию отпрысков Черри и Камиля. Алекс по-прежнему кадрит Вики… Или она его. Эта томная парочка уже успела накатить в кафе через дорогу. Ленозавр пристала к Августу и, судя по его круглым возмущенным глазам, раскритиковала его наряд. К ним подошел Камиль, по характерным жестам — вроде бы рассыпался в извинениях и… Долго, неприлично долго втирал что-то этой хлопающей ресницами диве. Улыбки, прямые взгляды и «расстояние вытянутого хуя» между ними свидетельствовали, что этот паршивец в перьях распространяет свои претензии к упитанным бокам только на нас с Черри, тогда как кавалер — муж-Чина в самом расцвете сил, его вполне устраивает. Купился на капитанские погоны? А я тогда на что?.. — Скользкий тип этот твой Чина, в любую дырку пролезет, — прошептал я на ухо взбежавшего проведать нас на галерее Черри. — Мурена, — он едва не поперхнулся, напомнив о… В начале апреля, когда его стабилизирующий ортез сменился на эластичную повязку, он уже мог ограниченно двигать правой рукой, но продолжал жить у меня, пока Эм «сторожила» квартиру. Обоим нравилось играть в «несчастную, бедненькую Печеньку», которую нужно возить на работу, помогать купаться, бриться, одеваться, всячески утешать, баюкать, массировать… Оба мы знали, что он спокойно справляется со всем самостоятельно, но продолжали использовать уважительный предлог лишний раз пообниматься в постели ради реабилитации героического страдальца. Мы обедали на кухне, когда мне понадобилось позвонить Алексу, дабы отпроситься на пару часов с работы, телефон остался на зарядке в спальне, и я попросил у Черри айфон. — А где он?.. — я пролистал всю «а», но искомого контакта так и не обнаружил. — Смотри «Хер Александр», — подсказал он. Пока я добрался до «икс», через которую Черри с его альтернативной грамматикой записал моего босса, успел повеселиться над тем, как он окрестил остальных, узнаваемых только по фото. Сам я — лаконичный смайлик-красное сердце, Эмилия — «Lil Sis(ki)», Джо — «Jopa», Глеб — «Hlebalo», Санта — «Zolataja Ručka», Себ — «Santa Vol.2», Вики — «Materj Čertej», Рейнар — «Ryanair», Август — насмешливые «30 seconds», Дин — «Nasiaļnika», рыбак Роберт — «Uncle Sam», Камиль — «Kolob4ina»… Я вдруг наткнулся на Криса под коротким именем «DM» и фыркнул, припомнив шутку про закопанный телефон и попытку позвонить бывшему на кладбище. Не стал спрашивать, почему Черри до сих пор не удалил его номер, понимая, что это действие, как окончательное прощание, может даваться тяжело. — А почему он «ДМ»? — я спросил без задней мысли. — Вы что, играли в «Подземелья и драконов»? Он у вас был мастер? — Играли, но в кое-что другое, и мастер точно был не он, — ухмыльнулся Черри заговорщицки. — Честно, без понятия, что я имел в виду. Я его занес в контакты там же, на мосту, сразу после аварии. Как ты понимаешь, был немного в невменяемом состоянии, а потом так и не смог вспомнить, что это. Лежал такой потом в больнице и прикидывал, у меня было столько версий… Долбоеб с моста, долбанутый мудак, дегенерат на Мерседесе, дятел-мудозвон… Так вписался, что аж зазвенели… Дебильная мразота… Дать в морду… Может, просто промахнулся мимо букв или записал как попало, мне тогда не до того было… Хочешь сторитайм? — Давай. В глазах его засверкал нахальный, разбойничий огонек, а губы расплылись в самой бесовской усмешке. — О-о-о, как я долго в себе это держал и не знал, с кем поделиться… — он подобрался, подрагивая от предвкушения. — А теперь у меня есть твои благодарные ушки… Только обещай, что не бросишь меня после этого. — Не брошу, — я все еще пребывал в наивной уверенности, что удивлять меня больше нечем. — Договорились, — он выдохнул и приосанился. — Ты и так знаешь, что я немного ебанутый, но я до сих пор, скажем так… Не показывал наглядно, что у меня в голове происходит на постоянной основе. В общем, история. Я тогда уже долго лежал в больнице, нельзя было особо двигать головой, мне было все время больно и скучно, поэтому я слушал музыку, пока башка не начинала раскалываться, потом перешел на всякие аудиокниги, подкасты, лекции… И мне как-то попалась целая серия по мифологии и фольклору, оттуда я каким-то раком перешел на лекцию про анатомию кентавров и очень долго думал… Что, раз у них две грудные клетки, то должны быть два набора органов, но тогда как вообще работает их пищеварительная система? Где их легкие? А главное, как их позвоночник выдерживает галоп? Вернее, его человеческая часть, там же к сорока годам просто ничего не останется от поясничного отдела… Лежал, рассуждал сам с собой, что у кентавров лошадиная часть явно не такая крупная, как у настоящего коня, и легкие должны находиться в основной части, то есть в нижней грудной клетке, потому что должны обеспечить кентавра кислородом при быстром беге… Но тогда что у него в верхней части? И насколько должна быть длинная трахея?.. И широкие ноздри? Думал, думал… Остановился на двойном наборе легких, но непонятно, что в спокойном режиме делает нижняя пара… Короче, моделировал жизнеспособный реалистичный экземпляр, но чтобы внешне как в фэнтези. Потом завис… Думаю — а как они размножаются? Их дети же не могут держать голову, но уже бегают?.. У человека, условно говоря, зародыш развивается три года, один в утробе и два вне, поэтому он такой беспомощный первые два, это время, когда растут мозги. Не у всех, конечно, но у большинства. А у лошадей рождается готовый конь. Родился, охуел и сразу побежал. Короче, к утру я как-то дошел до мысли, что для кентавра фистинг — это бессмысленное занятие… — Почему?.. — все его рассуждения я бесконтрольно визуализировал в фантазии, увлеченный эмоциональным повествованием. — Погоди, сейчас все будет, — он вскинул палец здоровой руки и помахал им. — И прямо в этот момент в палату приперся Крис. Я смотрю на него и понимаю… Да он же лошадь! Ну настоящий коняка такой, с гривищей… Задал ему этот вопрос, думал, он покрутит пальцем у виска, а он давай рассуждать, как будто со своего конячьего опыта. Вроде как наоборот, удобно же. Если рука такого же диаметра, как половой орган, то партнер никогда не будет разочарован. Проблема преждевременной эякуляции решена. То есть она вообще не стояла. Я слушаю и думаю — в смысле партнер? А почему не жена? Почему не партнерша? Хм-м, значит, там есть перспектива… Я тогда еще был очень злой на него за свою шею и за Ягодку. За Ягодку намного больше. К травмам я привык, а она была единственная в своем роде. А у Криса еще по жизни такая рожа томная, глазки все время прикрытые, как будто он только и ждет, чтоб на него какой-нибудь другой жеребчик запрыгнул и… — И зафистил его, — подсказал я, глубоко вовлеченный в сюжет. — Ну да, сначала запрыгнул, потом зафистил. Он ушел. Но мою фантазию уже было не остановить. И я все оставшееся время в больнице лежал и мстительно сочинял всякие порнушные сюжеты про него в виде кентавра. И это был самый блядский кентаврик, я должен тебе признаться. Я все еще не помнил, почему он «ДМ», поэтому назвал его Деми, чтоб не спалиться случайно… И стал сочинять в голове порно-рассказы про этого маленького кентаврика-развратника, у которого бабушка была суккуб, поэтому он как магическое существо ничем не болел и не мог порвать свое конячье очко. Да, не спорю, есть в этом легкий флер зоофилии, но поскольку кентавр — существо разумное и способно на активное согласие, то не считается. И потом, когда мне разрешили пользоваться телефоном, я стал эти рассказы записывать в заметках, там получился целый сериал… Внимательно слушая, я прерывался только на приступы богатого на петухи смеха, пару раз едва не поперхнулся и вынужденно признал, что наша с Глебом фантазия меркнет перед деятельным воображением моего скучающего любовника. — Сериал начинался с того, что Деми на мосту врезался в жопу минивена, — обстоятельно и последовательно начал он пересказ своих прозаических этюдов. — Но там сидел не дикий кошак, а другой кентавр, мощный деревенский тяжеловоз с длинной гривой и еще более длинным… инструментом. Он не орал и не церемонился, спокойно оценил ущерб, оценил круп Деми, затащил его в свой фургон и все три часа, пока они ждали ментов, брал с него оплату натурой. Но он не знал, что Деми по бабке суккуб и в целом очень даже за. Потом приехала полиция и его забрали в участок для дачи показаний. И там проводили с ним групповые следственные мероприятия… Ну потому что дорожная полиция — это тоже все кентавры. Это была первая серия. Вторая про юность Деми или как он обнаружил в себе суккублядство. Кстати, ты знаешь, как на старорусском называется кентавр? Китоврас. Китоврас-пидарас. Он же Крис. Спойлер — Деми перед уроком спорта увидел в раздевалке кентавров-старшеклассников… — Это что-то из собственного опыта? — высказал я напрашивающуюся догадку. — Ага, — он скромно опустил глаза и заулыбался. — И потом уже взрослый Деми решил исполнить свою мечту и пришел на игру болеть за любимую команду по конному поло. Там как раз в команде по четыре игрока, плюс замена. Они победили, и после игры он, конечно же, напросился к ним в раздевалку, чтобы взять автографы. Но взял не только их, но и в… — Но взяли его. — Да. Далее. Три гоп-кентавра-бычка, таких здоровых, подкачанных, бандитского вида, поймали Деми в парке после работы и увезли на пустырь, где сделали с ним хоумвидео на его же телефон. Они собирались его отжать после, но Деми их вымотал, потому что он суккуб. Ему все понравилось, и когда они на прощание потребовали у него телефон, он решил, что они просят номерок, и с радостью поделился. Еще была серия, где он пошел в межвидовой гей-клуб и там попал на оргию, его выеб лось, осьминог и дельфины. Потом охранники-кентарвы Йенс и Рико утащили его домой для продолжения банкета и пригласили еще трех друзей… Кстати, у всех моих персонажей были реальные прообразы. Например, Йенс и Рико — это Дин и Роберт… — Погоди… — я схватил его за колено и все-таки закашлялся, не переставая ржать. — Это еще смешнее, потому что они реально… похожи… на коней… мордами… — Угу, — он искрился истовым живым ликованием. — А эти истории сохранились? — я неуверенно выпрямился, стараясь отдышаться. — Остались на старом телефоне, но я попробую найти, — благодарное упоение в его глазах, что я, наверное, все еще не вызвал наряд из дурки, умиляло до глубины души. — Если не найду, то напишу по памяти. Или придумаю тебе новые. Я постоянно такое придумываю. Я так в детстве себя развлекал, когда не мог заснуть. — А там был эпизод с маленьким черным пони? — я глупо хихикнул, припомнив дразнящие намеки про близкое общение Криса с Камилем. — Нет, но было интереснее! — он едва не подпрыгнул на стуле. — Я знаю, какая серия тебе понравится! Про русалочку-мурену! Знаешь такую рыбу?.. Такая похожая на угря, с охуевшей мордой. Я ночью лежал в палате, грустно дрочил и хихикал, потому что ржать было больно. Представлял, как Деми летом пошел купаться на речку. Плескался возле берега, никого не трогал, расчесывал свой красивый хвост. В это время одна голодная мурена плавала неподалеку и искала, чем бы перекусить после тяжелого рабочего дня. И вдруг увидела очень большого и очень аппетитного червячка… Эй, ты в порядке? — Да, — я вытер слезы и всхлипнул, не в силах больше смеяться. — Я предупреждал, что я ебанутый, — он погладил меня по спине в сочувствии. — А оно в нее вообще поместится?.. — Мурена — штука растяжимая, она может раздвигать кости челюстей, как змея, и заглатывать очень большую добычу… Если ты понимаешь, о чем я… Мурена долго не думала, мозгов у нее было немного, химию и биологию она в школе так и не освоила. А бедный Деми решил, что какая-то русалка захотела с ним поразвлечься. После оргии в клубе его такое не удивляло… Решил посмотреть, кто там, занырнул вниз между передних ног, смотрит — а там охуевшее лицо мурены. Которая пытается свой трофей проглотить, а оно не глотается… Пробует откусить, а оно твердое и не прокусывается… Ого, у тебя что, встал?.. — Чуть-чуть… — я удивленно наблюдал, все еще посмеиваясь, как он сполз на пол на колени и вжался лицом мне в живот, крепко обняв за талию. — Майки, я так счастлив, что ты не против вот так поржать над моей травой… И что не говоришь, что ко мне белка пришла. — Я сейчас воображаю, как они потом оба сидят такие на каком-нибудь пирсе, друг на друга косятся и нервно курят. — Ну да, они, в принципе, реально потом пошли на улицу, сидели там и курили… — Кто?.. — Крис и Чина. — Крисоконь и Чина-мурена, — я с интересом наблюдал, как он намеревается повторить опыт оконфузившейся рыбины. — Я тунец, Себ сибас, ты, по мнению Камиля, селедка… Чина — мурена, все логично. Жаль, с нами сейчас нет Роберта. Одна река была с лососями-и-и… Другая по-о-олная плотвы-ы-ы… А в волнах третьей жили окуни-и-и… — Спой еще раз! — он вскочил и достал телефон. — Скину ему, он нас давно в гости зовет… Год назад я бы застеснялся и попросил прекратить меня позорить. После почти года подле него — натянул штаны обратно и с азартом принялся вспоминать другие переделанные на рыбацкий лад песни, затем издеваться над новыми… — Ты точно меня теперь не бросишь? — переспросил он, разбудив меня среди ночи. — Точно… — я обнял его крепко, развернул к себе спиной и прижался сзади. — Ты забавный… — Обещаешь? — Представь… — я широко зевнул ему в затылок. — Я сам однажды фантазировал про тебя и еду. Рей упомянул, что ты дрочил пончиком или что-то такое… И я потом представлял, как ты взял стопку пончиков с дыркой и… — Хочешь, я так сделаю для тебя? — А куда мы их потом денем? — Сожрем… — Хочу… — Майк! — он вдруг встрепенулся с полными ужаса глазами, снова вырвав меня из дремы. — Майки!.. — Что случилось?.. — я приподнялся, слегка дезориентированный. — Йогурт! — он сел на постели, заламывая руки. — Мы не выкинули йогурт!.. — Прошло три месяца, — я устало потер глаза. — Или четыре. — Какой ужас! А что, если мама нашла и?.. — Черри… — Что она о нас подумала? Что мы два больных извращенца?.. — Черри. — Портящих еду?.. — Черри, угомонись, я его вылил в унитаз перед отъездом. — Ох, — он упал на постель и схватился за сердце. — Какое счастье… Думал, я сейчас умру от стыда… Когда я нашел в себе моральные силы снова спуститься из тени галереи, то обнаружил, что Черри с моей родительницей сидят прямо на ступенях в небольшом пролете, склонившись над его телефоном, и о чем-то хихикают. Я присел позади них, чтобы подслушать. — Я говорю, это ты мама двух ангелочков! — делился он полушепотом. — Я отец двух чертей! Крестный… И двух взрослых людей с мозгами… На фото на экране довольные и гордые собой Лили и Лола в пылу парикмахерских опытов изуродовали черного померанского шпица: бедная собака обзавелась множеством проплешин и кривым ирокезом, но выглядела не менее восторженной. — Сказал ей, если с пёселем что-то случится, я нового дарить не буду! — Ой, хулиганки!.. — Им купили британскую кошку, как бы ее не постигла та же участь… — Не бойся, милый, кошки в таких делах обычно не сотрудничают… — Это вы с опыта? — Конечно, — мама обернулась на меня насмешливо. — Запасайтесь перекисью и пластырями. — Я никого не стриг, — возмутился я справедливо. — Только Женечку, — напомнила она. — После того, как покрасил его зеленкой… — Он сам просил! — А себя марганцовкой. — А где папа? — надо было срочно отвлечь ее, чтобы прервать поток позорных историй о моих детских «победах». — Они с Рейнарчиком чинят автоклав. — Как обычно. Мы все поднялись, чтобы пропустить Эм с подносами, Черри поспешил следом, чтобы помочь ей обновить стол, и мы с мамой снова сели на ступени, обнявшись в уютном молчании. — Ты теперь счастлив, Мишенька? — спросила она с умиротворенной заботой. — Мне казалось, что после Ани я физически не способен больше испытывать счастье, — я ответил не сразу, стараясь говорить с ней открыто. — Или так сильно к кому-то привязаться. Знаешь, такое чувство… Что больше никогда не сможешь радоваться. Не то чтобы я раньше был постоянно счастлив, но… Верил, что идиллическая пенсия с близким человеком, которого ты сам выбрал… Как у вас с папой. Что это для меня теперь закрытая дверь. Я думал, что любить можно только один раз. — Любовь — это осознанное действие, милый, — она убрала упавшие мне на лоб пряди и погладила по голове. — Не только чувства, а твой каждодневный выбор. — Выбор находить смыслы в партнере. — Именно так. — Еще я думал, что невозможно так глубинно понимать кого-то, если ты не провел с человеком годы или десятилетия… Стыковки. Изучения друг друга. А он как будто уже знает меня двадцать лет. И иногда понимает лучше, чем я сам. — Может быть, вы любили друг друга в других жизнях, — предположила она, до слез растрогавшись от моих слов. В начале десятого я осознал, что несколько утомился физически, не говоря об усталости от непрерывных социальных контактов. Поймал за ремень брюк Черри и оттянул в сторону, поражаясь, откуда в нем столько энергии на непрерывную болтовню со всеми подряд. — Скажи, а мы долго еще будем тут ходить туда-сюда? — зашептал я ему на ухо. — У мероприятия будет какое-то логическое завершение? — Да, план такой! — он взял меня под локоть и отвел в сторону. — Сначала Эм споет пару песен, чтобы немного привлечь внимание… Я разрешил ей выбрать на свой вкус, полиричнее. Ты не волнуйся, у нее под хоккейкой платье с вырезами, я ей сам специально купил по случаю. Потом Рей толкнет речь, чтобы языковая комиссия не приебалась… — Это же частное мероприятие. — На всякий случай. Потом я скажу пару слов, имею право как ближайшее к художнику лицо… Расскажу вообще, что здесь происходит и чьи лавры. Потом, может, еще кто-то, но это пока под вопросом. Потом мы вручим тебе диплом.. — Какой диплом? — От моей галереи, — он обвел рукой зал. — С благодарностью за позволение выставлять твои работы. Только без комментариев по дизайну, пожалуйста, я сам нафотошопил. Расскажем про грант… — Какой грант?.. — Потом объясню, это Глеб придумал. И в конце еще пару песен от Эм. — А это не перебор? — Это вынужденная формальность и необходимая информация для журналистов, чтобы никто путаницы не накатал. — Каких журналистов?.. — Вон та фифа — из журнала по искусству, — он стал указывать рукой на посетителей, никого не стесняясь. — Этот мужик пишет для альманаха, та тетка — из театра, две странно одетые девчонки — это блогеры с большой аудиторией… По нашим меркам. Ого, а вон замдиректора оперы! Наверное, с работы шел и на голых мужиков повелся. Или Глеб позвал. Оба фотографа — с новостных порталов, одного притащил Август, второй сам приперся. Джо тоже ходит с камерой, если ты не заметил, все фоткает и снимает на видео, это для твоего сайта и соцсетей… — А президент случайно не тут? — мне снова захотелось спрятаться и не вылезать из укрытия до конца вечера или даже утра. — Президент чего? — хмыкнул Черри невозмутимо. — Вики — президент своей компании, это считается? У хера Александра губа не дура, не дура… Если у него нет проблем с потенцией… — Она предложила мне Гелик за портрет девочек. — Бери, продадим, купим Ягу. — Но это же дорого… — Бери, это другая порода людей, — он фыркнул и повел головой. — Она недавно купила здание за три ляма, для нее пятилетняя машина — это как та куртка, которую ты отдал Эм. Кроме того, моя соблазнительная тушка, которую ты намалевал за полтора часа, ушла за шестьдесят девять штук. Спасибо Полу за связи и Глебушку за пинок, но все-таки. Так что теперь ты птица ее полета. Бери. Потом ей сиськи нарисуешь чуть повыше, и она будет счастлива. Суждению Виктории о вертолете для младенца и сером цвете Мерса ввиду засранства этого индивидуума я верил, так как мог лицезреть доказательства ее правоты у себя же дома. Свои вещи Черри раскидывал с такой повсеместностью, будто квадратный метр, не помеченный его скомканной футболкой, позабытым носком, одиноким плагом или опасно лежащими, хрупкими очками, становился прорехой в заборе его собственничества и повышал риски, что я вдруг позабуду, кто в доме хозяин. Титул «Король хаоса» заиграл новыми смыслами, когда он стал неделями ночевать у меня и кулинарно изощряться, оправдывая горы посуды «больной лапкой». Прятался под одеяло, когда я повышал голос, спрашивая, где наши домовые эльфы и для кого он оставил в ванной использованную зубную нить, даже гордился званием «Соплезубого тигра» после того, как я выгреб из-под дивана и кровати по горке использованных салфеток. Утешали два обстоятельства. Во-первых, в юности поднаторев в готовке во всевозможных ресторанчиках, за каких-то полчаса на кухне он выдавал кулинарные шедевры, достойные мишленовских заведений, что несколько компенсировало исключительный талант все вокруг в момент перепачкать. Во-вторых, отлынивание от уборки, изобретательные отмазки и нытье сходили на нет, стоило нацепить на него сбрую или ошейник, застегнуть на затылке кляп, оставить красный след от ладони на обнаженной ягодице и запустить на час в кухню. После — наслаждаться идеальным порядком, сияющими, как в рекламе, поверхностями и преданным блестящим взглядом. «Больная лапка» выздоравливать не торопилась, однако во второй половине апреля он уже уверенно водил, и на Пасху, в этом году совпавшую у всех конфессий, сам вознамерился ехать на кладбище для уборки. Накануне ему приснился впечатливший его сон, что лишь подкрепило благородное стремление. — Майк… Майк… Я сейчас такое видел!.. — он затряс меня лихорадочно в начале восьмого утра. — Я такое обычно почти не запоминаю, а тут как будто не до конца спал и могу восстановить по сценам… Как всегда, вроде бред, но так интересно! Я помню с момента, как сижу на работе и перешнуровываю кеды, ко мне подходит сзади Дин и говорит, ну что, пошли домой?.. Я смотрю на часы, а там почти двенадцать ночи. И он спрашивает меня, как ему отправить или вернуть спектрометр производителю, я начинаю объяснять, что он может сделать это через пакомат, если не успеет на почту, и что к пакомату он может доехать, если сядет на какой-то ночной автобус и… После я вдруг как будто в старом доме родителей, в своей комнате, напротив комнаты с пианино, и мама спит рядом, а я стою у окна, почему-то голый, и собираюсь принять душ, а потом… Эмилия в каком-то темном проходе поет песню, и там слова припева «Crawling back to you», но не как у Arctic Monkeys, мелодия другая, она так тянет ноты… И я точно знаю во сне, что эту песню написал ты. И дальше я иду по улице, здесь недалеко, возле Лидла, и уже почти темно, такие плотные синие сумерки, и мне навстречу высокий мужчина в черной шляпе с широкими полями, в пальто, лица не помню, и рядом с ним невероятно красивый фризский конь, мощный, гарцует по траве, грива длинная, волнистая. Он оббегает меня, я его глажу по морде, иду дальше мимо них, а этот человек оборачивается, мы смотрим друг на друга, и… Я не помню лица, но чувствую, что человек в шляпе — это тоже я, только другой… И они оба сливаются в черную массу, как поток энергии, обволакивают мою правую руку и тянут к себе. И зовут, я как будто чувствую, что там кто-то во мне нуждается и почти как… Стонет? И я проснулся сейчас с четким физическим ощущением, что меня держат за запястье и тянут. Во сне еще успел подумать, это что, смерть? Вроде бы нет, не она. Что-то другое. Кто-то другой. Может, я сам. И самостоятельно вышел из сна. Не то что испугался, но… Не хотел туда, в темноту. Но чувство такое реальное… Моя рука лежала вот тут, на краю, я открыл глаза и еще какое-то время видел мечущиеся тени и блики, как когда ты после яркого света попадаешь в темноту. Со мной такое редко происходит… — Иди сюда, — я сел, взял его за локоть и осторожно стал перебинтовывать запястье, ослабляя фиксацию. — Такое бывает во сне. Наш мозг — причудливый механизм. Помнишь, ты советовал мне искать подсказки в реальности? — Но этот сон был таким реальным, я как будто действительно там находился, — от возбуждения он дышал чаще. — По моему опыту это означает, что ты хорошо выспался, — я притянул его к себе в объятия и стал гладить с нажимом, заземляя. — Надо будет написать тебя в такой шляпе. — И с фризским конем. А что, я бы носил такую. Пальто у меня есть… Я похожие в Стокманне видел. Заедем? Утром — в моем представлении, для остального мира в полдень — после визита в универмаг за широпоколой черной федорой мы отправились не к Крису на Покровское, но на Лесное кладбище, на котором я не бывал со времен академии. — В смысле зачем? — Черри удивила моя «забывчивость». — Там твоя бабушка Софа, разве нет? Ее второй муж, его родня, крестная твоей мамы, ее сын… — А, да?.. — Оно даже называется так, кладбище Микеля, чтоб ты точно не перепутал, — он засмеялся. — Ты очень не любишь ходить на кладбище? — Я не знаю никого, кроме тебя, кто бы такое любил. — Мы быстренько. Потом поедем равномерно размазывать яйки по городу. Вареным яйцам я предпочитал глазунью, однако в этом году наше с ним общее хозяйство получило от окказионально религиозного окружения крашеные гостинцы в количестве около семидесяти штук, всех возможных цветов и узоров, потому мы всю неделю распределяли самопополняющиеся запасы по знакомым, тщетно пытаясь запомнить, где чьи, и не вернуть живописные шедевры их же авторам. Черри заикнулся о том, чтобы покрасить свои, затем коварно заулыбался и стал настойчиво вопрошать, нравится ли мне боди-арт, раздосадовался от замечания, что так и не выполнил обещание переодеть свое достоинство в Санту, затем передумал, испугавшись традиции ими стукаться. Лесное кладбище я помнил неплохо, так как помимо детских впечатлений от первой в жизни похоронной церемонии носил в себе балластом вдохновенные лекции историка из академии, в рамках спецкурса водившего нас «на погост» ради многочисленных скульптур. Рассказывал о поэтах, писателях, деятелях искусства, а также о художниках и архитекторах, которые оформляли места их упокоения. Я невольно замедлился, завидев издалека «Сына рыбака» — монументальную композицию темного камня, изображающую присевшего на одно колено обнаженного молодого мужчину с развитой мускулатурой, окруженного взмывающими волнами. — Слышал, его вроде хотели демонтировать, — я указал рукой в сторону скульптуры. — У мэрии денег нет ямы заделать, о чем ты говоришь? — скептически скривился Черри. — А как они вообще к этому пришли? Он что, не вписывается в политический курс? — Кто, Оскар? — взгляд его сделался ироничным. — Это персонаж романа «Сын рыбака», под ним закопан автор. Автор подписывал списки на депортацию, это главная претензия. — Ты считаешь это оправданным решением? — Я считаю, что они страдают хуйней, — он пожал плечами. — Тогда всех про-оккупантов надо поставить к позорному столбу, исключить из нации и предать забвению, а их внезапно дохрена. Тут же то немцы ошивались, то советы, то шведы, то крестоносцы… Я не знаю, не спрашивай меня, меня все стороны бесят. У бабушки Сильвии муж был немец, мой дед Эмиль, и что? Мне теперь пойти голым по Старому городу с табличкой «Позор» на груди, как Серсея? Туристов привлечь перфомансом… Кстати, хочешь прикол? Мы с тобой стали встречаться семнадцатого июня. Знаешь, что это за дата? — Ну? — День оккупации, — он хохотнул опасливо. — Ах, наш пылкий роман, пронизанный саркастическим символизмом!.. Хотя… Учитывая судьбы всех наших бабушек и дедушек… — Восемнадцатого, — поправил я педантично. — Формально ты полез мне в штаны после полуночи. — Да, это все меняет… — Когда мы с Джо и другими однокурсниками слушали тут лекцию, в том числе про этого скульптора… — я взял его под руку, уводя дальше, по залитому солнечным светом лесопарку. — Гулбиса, вроде. Нас интересовала не биография писателя там, в земле, а подозрительно скромные… Интимные части этого парня, Оскара. Особенно однокурсниц. — Зачем ему большие? В совке секса не было, — отчеканил он, пряча усмешку. — Ты бы не выжил, — я констатировал траурно. — Я бы везде выжил, — он беспечно парировал. — Если бы я там был, секс бы тоже был. Не у всех, конечно… Ты читал Сорокина? Хотя вряд ли, ты не настолько ебнутый. Мне как-то попался один его роман, там была сцена, как граф Хрущев возлюбил принца Сталина, в том самом смысле и мельчайших подробностях. Там еще фигурировал daddy-kink. — Чего?.. — я остановился, медленно моргая в непонимании, бодрствую или не совсем. — Взошла пизда полей В распахнутом пространстве! Пизда поводырей, Печаль непостоянства… — принялся декламировать он на память высокопарно. — Пизда больных ветров, Оплавленных огарков, Распиленных дубов, Пиздой накрытых парков… — Пиздой накрытых парков? — я повторил невольно. — Дико извиняюсь, но что я только что выслушал?.. — Признанного классика Владимира Сорокина, предвестника искусственного интеллекта. Он умел в AI, когда это еще не было мейнстримом. Это я его сейчас унизил, но я любя. А ты знаешь, что такое «гусеница опричная»? — Э-э… нет, а должен?.. — У-у-у… Моя невинная мотинка… Сколько нас ожидает открытий дивных… Нам с Деми до такого курить и курить. Пойдем, покажу тебе голого Райниса. Он подвел меня к огромному памятнику цельного красного гранита в виде массивного прямоугольного саркофага и привстающего с его крышки юноши, скидывающего покрывало и тянущегося вверх. — Как думаешь, сколько эта штука весит? — задумчиво спросил Черри. — Тонн пятьдесят, не меньше, — припомнил я. — Знаешь, Майк, когда я умру… Я подумал… Я не хочу никакого пафоса, сделай для меня что-то простое, скромное, лаконичное. Такой скромный надгробный камушек, вот примерно как этот, — он указал рукой на глыбу перед нами. — Самую капельку творческого подхода, может быть, огромную гранитную статую меня. Что-то легкое, незамысловатое, без излишеств. — Договорились, — я прыснул и обнял его, отбрыкнувшись от мысли, что сделаю нам общее надгробие в виде скрещенных кисточки и фаллоимитатора. — Это реально Райнис? — Нет, это модель. — Правильный маркетинг, — заерничал он. — Следует поучиться у старших поколений! Нельзя же просто так пройти мимо гигантского красивого голого мужика… А теперь, когда мы привлекли ваше внимание, давайте поговорим о поэзии! — Я так и делаю, — я осмотрел его с показательным довольством. — У меня красивая модель, в основном голая. Не самая мелкая. Все как завещали великие. Он настоял, чтобы я не помогал ему, но сидел и рисовал, как и планировал. Менее часа спустя я пожалел, что не взял с собой масляную пастель. Среди шелестящих кленов и покачивающихся сосновых ветвей в вышине, в черной широкополой шляпе, того же цвета тонком шерстяном пальто и круглых затемненных очках он напоминал мирного ангела смерти, жнеца или проводника в иной мир со странным хобби — приводить кладбища в порядок. Я обязан был это запечатлеть. Идиллический весенний пейзаж, едва заметные, прячущиеся в молодой зелени надгробия… Иногда, прикрыв глаза, я замирал и переставал штриховать — наслаждался тихими, серебряными переливами его голоса под аккомпанемент легкого апрельского ветра. Вслушивался, старался разобрать слова между шорохов редких грабель в его руках: — Це-е-еломудренно бедной зау-у-утреней… Встретить у-у-утро мое… — Что это за песня? — «Иволга», — он выпрямился, держа древко за конец вытянутой рукой, слегка развернулся плечами ко мне, оглядываясь… — Замри! — скомандовал я, схватившись за карандаш. — Стой так, сколько сможешь. — Я могу до вечера. — Пару минут. Иволга?.. — «В этой роще березовой», песня на стихи Заболоцкого. Спо-о-ой мне, иволга, песню пусты-ы-ынную… — Знакомая какая-то мелодия. — Твой папа насвистывал ее, когда мы ездили на рыбалку прошлым летом. Сказал, это было любимое стихотворение его отца. Я ее нашел, послушал и выучил на гитаре… — Деда Жени?.. — я поднял на него глаза в растерянности. — Любопытнее всего… Ты, наверно, не знаешь, да и я бы не узнал, если бы не эта песня, зачем нам эту информацию в голове хранить? Но интересно. Заболоцкого в тридцать девятом репрессировали и отправили в лагерь под Комсомольском-на-Амуре. В этом же году родился твой дед Хаджи, а спустя двадцать два года в этом же городе у них с Мейко родился сын Махмуд. Твой папа. Вернемся к Заболоцкому. После освобождения из лагеря он жил в Караганде, а что еще находилось под Карагандой? Правильно, Карлаг, и там же Долинка, где родилась твоя мама. Я так понял, потому что бывшим заключенным лагерей до пятьдесят восьмого нельзя было оттуда переселяться, — он глубоко втянул лесной воздух и поднял голову к сосновым кронам, и снова запел: — Окруже-е-енная взры-ы-ывами, Над рекой, где чернеет камы-ы-ыш, Ты летишь над обры-ы-ывами, Над руинами смерти лети-и-ишь. — Бабушка Софа рассказывала, камышом зимой топили бараки, — я понятия не имел, откуда вдруг всплыли эти ранние воспоминания. — И про казахских детей, которые их тайком пытались подкармливать… — Да, видимо, казахские дети всех пытаются накормить, — он принялся грести с двойным усердием. — Даже врагов после драки. — Ты о?.. — О Чине. А ведь… — он снова замер, глядя вдаль. — Я как будто уже не злюсь на него. Как будто для этой обиды больше нет места внутри. Слишком много другого, более важного. Пришлось выкинуть старье… Эмоционально расхламиться, чтобы влезло новое. Хорошее. Мне хорошо сейчас. Нахрена мне просроченная злость? Он стряс с грабель крупную ветку, эффектно сломал ее об колено, экспрессивно выругался и принялся отряхивать штаны. — Только давай постараемся не задерживаться, у нас и так времени поспать толком нет, — попросил я в машине по пути на дачу, когда мы повезли финальную кладку пестрых яиц родителям. — Иначе мама нас нафарширует, уложит и утром припашет грядки полоть. — Не припашет, не бойся, — заверил он оптимистично. — Весной? Конечно, припашет. — Майки, ей не нужна твоя помощь, она обожает свой огород, а папа следит за домом как хирург. Она зовет тебя помогать, потому что иначе ты вообще не приезжаешь, а она скучает. Давай так. Ездим по субботам перед твоей сменой к ним покушать, и тебя больше вообще не припахивают. Ну, кроме действительно серьезных дел, но у тебя для такого есть я, со мной веселее. Он негромко подпевал давно позабытым хитам на ностальгическом радио, выстукивал ритм пальцами по рулю и чуть ерзал, пританцовывая; я наслаждался приятной, усталой почти-тишиной, его профилем на фоне клонящегося к горизонту солнца за приоткрытыми окнами, треплющим волосы и обдувающим лицо прохладным ветром, проносящимися мимо зеленеющими полями. Отыскал в телефоне ноты к песне про иволгу, мысленно наиграл мелодию — довольно простую, я смог бы сыграть такое без подготовки. Странно, что отец никогда не просил исполнить ее… Может, предвидел, что я только испорчу ее своим неуверенным пением. — Черри? — я осмелился поделиться с ним спонтанной идеей. — Если папа починил синтезатор… — А что с ним? — Мелкие повредили контакт, Женя его обратно привез. Я мог бы тебе аккомпанировать, если ты не против спеть эту песню… — «Иволгу»? — Да, — я показал ему ноты, следя за дорогой. — Давай, — глаза его засияли смущенной радостью, словно я предложил совершить то, о чем он и сам давно подумывал, но стеснялся попросить. О том, как мы с отцом втроем в мастерской на даче паяли шнур от многострадального инструмента, я невольно вспомнил, наблюдая возле лестницы, как Эмилия в тени арки проверяет, работают ли ноутбук и электрогитара, одновременно подключенные к одному усилителю. — Ничего, если отвалится в процессе, у меня есть обычная, — устав материться, она постучала пальцами по прислоненной к стене акустической. Пока она занималась техникой, Сара сложила стопкой все подносы с остатками фуршета и скрылась на кухне, а Рейнар, Ник и Ричард — о присутствии последних двух я и вовсе позабыл — с грацией бывалых официантов унесли следом бокалы и передвинули освободившуюся стойку к стене, под «Дрейдл», соорудив подобие узкой, но длинной сцены. Все их действия оставались для меня неизвестной переменной — как для ничего не подозревающего именинника, которому друзья без предупреждения организовали вечеринку-сюрприз. Я подошел чуть ближе и с интересом наблюдал. — Только не наебнись, я тебя прошу, — попросил Ник сквозь зубы, ставя усилитель под стол позади и протягивая провода. — Я же не Печенька, — Эм аккуратно положила по бокам гитары. — А микрофон? Как ты будешь петь без микрофона с электрогитарой?.. — Спокойно, я это пятнадцать лет делаю… Заговорившись с Глебом, с которым мы обсудили наряд Августа, Черри и иных любителей выделиться из толпы, я не заметил, когда она успела забраться на стол, сесть там с акустикой в позе лотоса и тихо заиграть какую-то знакомую ненавязчивую мелодию. Взгляды гостей стали постепенно обращаться к ней, кто-то даже приблизился, вслушиваясь. Спохватившись, Рейнар догадался приглушить верхний свет и пультом перенаправил на нее все четыре прожектора с квадриптиха, образовав вокруг яркое световое пятно, заставившее ее выбеленные растрепанные волосы ярко сиять в воцарившемся полумраке. Фигуры за ее спиной стали выглядеть немного зловеще, как всадники апокалипсиса, крадущиеся к невинному ангелу… Если бы не эмоциональная пантомима возмущенного Черри, вставшего у входа, за спинами посетителей — очевидно, с целью не привлекать к себе внимания, однако эффект получился обратный. Боковым зрением я заметил, как он энергично машет ей руками, на что она стала строить вопросительные лица и позы, не прекращая играть и никак не понимания, что он от нее хочет. Он начал соблазнительно водить ладонями по своей рубашке, однако смысл призыва так до нее и не дошел. Попытался сделать вид, что распахивает пальто, и подергал бровями — она в ответ замедлилась, прищурилась и замерла… К этому моменту уже многие в аудитории притихли и наблюдали за немой сценой, которую я мысленно окрестил «Роковое недопонимание». Черри принялся изображать стриптиз, Эм — что хлопает ему, затем показала большие пальцы с широкой улыбкой одобрения, на что он в отчаянии ударил себя ладонью по лбу, возвел руки к потолку и наконец уперся кулаками в бока. — Ну что? — она не выдержала неизвестности. — Раздевайся! — он воскликнул с негодованием. — А-а-а! — лицо ее засветилось озарением, после чего она попыталась торопливо стащить с себя хоккейную майку… — Нет! — всплеснул он руками. — Теперь красиво раздевайся, на тебя смотрят наши гости! — А, хорошо, — она с хитрой улыбкой одним прыжком выпрямилась на столе в полный рост и шутливо затанцевала в манере неловкой стриптизерши под все более частые смешки из аудитории. Черри отвернулся и застонал. Даже если часть окружающих и сочла их трагикомический диалог частью какого-то юмористического перфоманса, внимание к импровизированной сцене они привлекли весьма эффективно. Эм спрыгнула со стола, на глазах у всех без всякого стеснения скинула верх и широкие джинсы прямо через ботинки, влезла обратно и уселась, снова скрестив ноги. Платье на ней оказалось бледно-розовым, из легкой летящей ткани и на тонких лямках. Бюстгальтер под него надевать она и не думала, потому смотрелось оно скорее как ночная сорочка, которую накинули поверх серых мужских боксеров. — Я вижу твои трусы!.. — завопил Черри, простирая к ней руки в запоздалом осознании, что белье к такому наряду также стоило подбирать самостоятельно. — Это шорты, не нравится, не смотри! — пожала она плечами и водрузила на колени гитару, прикрыв стилистически выбивающийся из вечернего туалета элемент. — Одному сиськи не нравятся, другому трусы, — я приобнял его за плечо, зашептав с ее интонациями. — Одним словом — пидоры… — У нее сейчас лямка свалится, — усмехнулся он. — Да какая уже разница, у нее в метре над головой твой болт во всей красе… В сконфуженном любопытстве я нашел глазами родителей: отец тактично отвернулся и о чем-то увлеченно беседовал с Дином, мама же показывала какие-то фотографии в его телефоне Роберту — несложно было догадаться, что с уловом. Я оглядел этого статного человека с легким восхищением, даже с солидарностью — имел представление, каково быть настолько увлеченным одной излюбленной темой, что не способен говорить, думать и мечтать о чем-либо ином. Для него таковой являлась рыбалка, моя же стояла рядом и помахивала на себя ладонями, постепенно успокаиваясь. Вскоре Эм запела. Перебор я не узнал, как и последовавшую за ним мелодию, тем не менее голос ее — округлый, глубокий, гибкий и разносторонний — оставался в этот раз нежным, даже мечтательным. Прежде я знал ее только как рок-вокалистку и не слышал такой — лирически-романтичной, задумчиво-умиротворенной, без кривляний, нарочитой хрипотцы и внезапных истошных воплей. — Ты знаешь эту песню? — спросил я у растерянно заулыбавшегося вдруг Черри. — Да, — он вскинул палец, прося минуту. — Крис Ри, «Little Blonde Plaits». Слегка загипнотизированный надетым на ее указательный палец металлическим слайдом, скользящим по ладам, я постарался вслушаться в слова: «Sweet December, I remember Eyes of Summer, deep as Hell. While the lazy town was sleeping — Strangest love that I ever felt»… — Она переделала текст! — встрепенулся Черри во время неторопливого проигрыша между куплетами, подергав меня за рукав. — Там в оригинале были синие глаза… — О, Алекс танцует даму, — я фыркнул ему в ухо, указав глазами на Вики. — Я думал, они уже в нумерах. — Feel the wind blo-o-ow, see the sha-a-adows, kiss the breeze of a su-u-udden shore, — Эмилия снова запела, насильно перенося меня в летние воспоминания о море и прохладных поцелуях под вечерний прилив. — Of my life's lo-о-оves and fascina-а-аtions… The only one who left me wа-а-anting more… — Эта часть как в оригинале, — заметил внимательный Черри. — Интересно, что будет вместо белых косичек?.. — Sing to yo-о-оu, love, sing to me-е-е, love… — В оригинале было «drink», а не «sing», ха-ха… — Sun burned bo-о-оdies on the si-i-ilver sand, — голос ее усилился на чистых верхах и окрасился бархатистым расщеплением на низких нотах. — Evening waves tha-а-аt turned in twi-i-ilight… — Как тогда, на море, — я улыбнулся застенчиво, случайно коснувшись губами его мочки с янтарным плагом. — Caught forever by his delicate hand… — Боже, как это мило, — заурчал он тихонько. — Она одной строчкой превратила эту песню про влюбленность в песню про твою картину… Поджаренные тушки на серебряном песке. У-у-у, у меня в голове опять играет «Интерстеллар». — О-о-о, я знаю, что вам пойдет! — она подпрыгнула и склонилась к ноутбуку, будто находилась не на полусветском мероприятии, но в компании друзей, и этим очаровывала. — Печенька, знаешь «Daylight» Кушнера? Там про винишко и про вас двоих, naughty boys… Сейчас найду бит. Это тоже медляк, хватайте тех, кто вам нравится… Почувствовав, как Черри обвил мою шею, я едва не заржал ему в лицо, когда позади него Джо сгреб в охапку Глеба и вознамерился унести от обеих их законных половин. Адия открыла было рот и уже шагнула за ними, но Алиса схватила ее за талию и показала ее парню средний палец. Ричард в углу у лестницы наконец дожал ломающегося Ника на робкие поцелуи в губы, Алекс догадался подхватить свою замученную «лабутенами» даму на руки, Дин и Роберт галантно предложили потоптаться Тали с подругой, Ленозавр положила голову на плечо Исайе… А ведь прекрасная пара, подумалось мне. Спокойный, уравновешенный парень и взбалмошная, непоседливая девица. Знают друг друга с детства, дружат, обитают в рамках одной семейной системы. Их отцы были лучшими друзьями… — Майк! — зашипел мне в ухо Черри с нескрываемом восторгом. — Чина!.. — Что с ним?.. — Увел Августа в туалет!.. — Не могу сказать, что удивлен… — Как же я его теперь застебу-у-у… Я пытался вслушаться в суть песни, но вокруг происходило слишком много всего, и концентрации едва хватало, чтобы упрямо продолжать держаться за бока Черри, пока он вертелся, хихикал, выдавал мне на ухо очередное пикантное наблюдение, терся об меня и строил глазки до сих пор не свалившим с нашего хаотичного праздника жизни фотографам. — Can you spare any mercy that you might fi-i-ind… If I'm down on my knees agа-а-ain? — поинтересовался он мне в губы в унисон с Эмилией, затем раскинул руки, едва не свалившись назад из моих объятий, и попытался покружить меня, без стеснения подпевая во весь голос. — Deep down, way down, Lord, I try-у-у… Try to follow your light, but it's night time… Please, don't leave me in the е-е-end… …чем опять столкнул в чувственный флешбэк недельной… Или двухнедельной — все спуталось в голове в этом стремительном мае — давности, когда Эм позвала нас на свое воскресное шоу в небольшой ангдеграундый клуб под именем «Черная пятница». Я бывал там нередко в эпоху не слишком бурной юности, не считая ряда ее же выступлений, поддерживал в меру сил металлистов из группы Глеба, заглядывал на пробы пера других соучеников по музыкалке и все равно, приобнимая сзади скачущего Черри, слегка опасался встретить знакомых. И он, и Эм чувствовали себя в таких шумных, темных и многолюдных заведениях как рыбы в воде: пока она ковырялась на сцене после предыдущих представителей реинкарнировавшего жанра готик-метал, он успел пообщаться с персоналом, выклянчить у бармена вишен в свой тоник, расцеловаться с кем-то в толпе и, как полагается, наткнуться на актуального студента. Мне в целом было плевать на обстановку и мельтешение вокруг, я любовался его подкрашенными угольными тенями веками и тесными, сидящими на уровне начала интимных зон кожаными штанами, ремень в которых дразняще впивался в основание как будто полувозбужденного органа. Радовался тайно, что настоял на белой футболке с чернильным принтом вместо тонкой сетки, и чувствовал себя неуютно от его бесстыдных попыток прижаться ко мне сзади. Оглядывался в поисках оскорбленных рож блюстителей морали и… Не видел ни одного. Никому из присутствующих, включая самых агрессивных на вид рокеров, не было дела до двух обнимающихся мужиков. Будто публика за пару десятков лет то ли подобрела, то ли сменила весь личный состав. Пришедших интересовало происходящее на сцене — скримы и гроулы Эмилии, ее симпатичная клавишница и оглушительные гитарные рифы. Она исполняла как свои песни, так и каверы, репертуар был мне смутно знаком и приятен, кроме того, я наслаждался пением Черри у моего затылка, пока он не начинал вопить так, что переставал попадать в ноты, так как более себя не слышал. Я морщился и прикрывал ухо, и тогда он целовал меня в шею в извинении и возвращался в человеческий диапазон. Даже позволял себе откинуть голову на его плечо, прикрыть глаза и наслаждаться любимым тембром во время спокойных композиций. И все же в полной мере оценить мощь его легких сумел только в суматошный вечер, когда эта пара певчих пташек силой затащила меня в доисторический караоке-бар, где без травы и алкоголя расшумелась так, что я почувствовал соблазн забиться в липкий от пролитого угол и завопить, что я не с ними и их не знаю. — Давай Kiss! — она трясла его за плечи, как шейкер. — О! Led Zeppelin! — он агрессивно стучал пальцем по каталогу, будто собираясь проткнуть ламинированный лист. — Тут даже есть Rammstein… — А слабо «Dream On» Aerosmith? — Легко! О-о-о! Я хочу AC/DC! — Давай «I Don’t Want To Miss a Thing»… — Давай лучше «Highway To Hell»… — Я хочу Aerosmith! — А я Kiss! — Не-е-е, лучше что-то другое, они… — Kiss-Kiss-Kiss! — Я с тобой разговариваю! — Не ори на меня, ты мне думать мешаешь!.. Местный бармен видел их явно не в первый раз, потому выдернул из рук Черри каталог и пригрозил включить им «Lady Marmalade», если они продолжат без помощи микрофона перекрикивать прочих посетителей. Перетерпев что-то из репертуара любимца Эм «Куртки Бейна», я удостоился награды за страдания и как будто влюбился в свою музу заново с превышающей в разы пылкостью, когда на крошечной сцене среди хмельных завсегдатаев небольшого и забитого, как банка шпрот, подвального заведения он отвоевал себе право снова посоревноваться с самим Клаусом Майне и исполнить «Still Loving You». Схожий лирический тенор с широчайшим диапазоном верхних нот, нежнее в низах и пронзительнее на высоте, но с таким многообразием филигранно управляемых текстур… Я восхищался до мощных волн мурашек не только пластикой, артистичностью и едва выносимыми старенькой техникой децибелами. Иногда он приправлял главное блюдо перцем из необъяснимой диффузии, словно разделяя свой голос на три субноты с одной слегка лидирующей. Прикрыв веки, я мог это расслышать и пребывал в убеждении — если записать его и разложить на дорожки… Парень, ожидающий своей очереди за ним, поднял ладони в превентивном поражении: — Нет, я не пойду после него, я же не псих. Подобное чувство аудиальной эйфории накрывало меня и прежде, в тот же День Валентина. Навешав Дину на уши кружевной лапши, что отравился оливками и прочитает лекцию когда-нибудь потом, в неопределенном будущем, Черри поволок меня в тот же молл, где месяц спустя повредил руку на катке. Кинотеатр на втором этаже располагал особенно комфортными креслами с личными столиками, потому я весь сеанс грыз свои и его острые крылышки, пока он подпевал каждой композиции из экранизации бродвейского мюзикла про зеленую ведьму, адекватную, как Исайя в компании друзей, а также певицу Ариану Гранде, роль которой я мысленно обозвал «волшебной тетей Сракой из страны фей и единорогов». Почти каждую реплику он знал наизусть и искренне болел за персонажей, но в конце начал ругаться, что нельзя так резко обрывать повествование на середине, лучше бы показали сразу весь сюжет, даже если бы он занял четыре часа… — Так ты не смог оценить и прочувствовать нутром всю трагичность образа! — сокрушался он горестно, поднося к моему носу бумажки с самыми отвратительными творениями нишевой парфюмерии. — Там же самая кульминация, когда ее любимого схватили и утащили в поле пытать, а она, как обычно, намутила какой-то необратимой магической хуйни с помощью этой книги, хотела, чтобы он не чувствовал боли и чтобы его кости невозможно было сломать и… В общем, превратила его в соломенное чучело. — Ты что, ищешь духи с запахом сена? — я с опаской покосился на флакон в его руке, напоминающий придорожный булыжник, и нервно мнущуюся рядом с нами консультантку. — О, пахнет прямо как наш уайт-спирит, хочешь, я тебе дома в бутылочку отолью? Той же степени восторг охватил его в конце марта от того, что я назвал его своим соломенным чучелом, помогая снять ортез перед походом в душ. — Ты запомнил?.. — он прекратил изображать умирающего лебедя и засиял с той же силой, с какой рвал на себе кудри в под финальные титры мюзикла. — Тебе правда понравилось?.. Следовало все отрицать, но осознал я это только после принудительно-добровольного просмотра оригинальной постановки и недели, прожитой под непрерывные музыкальные цитаты в его полном витиеватых вокализов исполнении. Арию главной героини про несчастного любовника, дважды прослушанную от начала и до конца в пустом зале, мы с Рейнаром почти выучили. — Ты привыкнешь, — заверил меня тот, похлопав по спине тяжелой рукой. Я так и не привык, но научился наслаждаться звуком и зрелищем, когда широкополая шляпа, зонт или кладбищенские грабли превращались в сценический аксессуар в пылу минутной музыкальной миниатюры с отточенной, словно бы многократно отрепетированной хореографией. Перестал, как и мой артистичный партнер, робеть от внимания случайных свидетелей, прохожих или посетителей мест упокоения, явно не ожидающих повстречать на своем пути пританцовывающего черта из табакерки с загадочной улыбкой и обгоревшим свитком под полой пиджака. К началу краткой вступительной речи Рейнара на улице почти стемнело, и «маяк» в центре зала сделался в несколько раз ярче, создав вокруг себя густо-фиолетовую интимную тень, откуда Сара, бродящая теперь с подносом, полным бокалов с остатками шампанского, спугнула пару неизвестных голубков. Рейнар направил свет двух из четырех прожекторов чуть ниже, попросил публику слегка отступить от стола и минут на пять разошелся в радушном приветствии собравшихся… Я не мог слушать, так как давился злорадными смешками, наблюдая как Камиль бочком незаметно передвигается к центру зала со стороны туалетов с видом невиннейшим, будто только что пятно его капитанской формы не засветилось в тени лестницы, как в ультрафиолете. Следом оттуда же явилось еще одно, повыше и поуже, не менее белоснежное… — Как спорадический галерист, я не смог пройти мимо такого таланта, ведь этот человек рисует только самое прекрасное, — кокетливые интонации хорошо поставленного родного голоса, одобрительный смех аудитории и спровоцированные невозмутимым Августом несмелые аплодисменты приковали мое внимание к Черри, сменившему Рейнара на посту оратора, а заодно алую рубашку — на солидную бордовую, с тем же галстуком. — Это было не так просто, как вам могло бы показаться при взгляде на картины в этом скромном зале… Делов-то, постоять часов двадцать в одной позе!.. Раньше я думал, что натурщик — это работа мечты. Лежишь себе, отдыхаешь, а тобой создают искусство. Как бы не так. За год работы с таким перфекционистом, как Майк, я, кажется, научился замирать на часик-другой в прыжке, ведь проще преодолеть гравитацию, чем отвлечь его от внезапной идеи. Весь окружающий мир слился в размытый и такой не существенный фон из тусклых мазков, тогда как в центре, в фокусе, с круге света, в приоритете — остался он один. Привыкший вещать на большую аудиторию, ни капли волнения, поза расслабленная, руки летают, придавая колорита словам… Вместо круглых затемненных очков — узкие прямоугольные. Всего два аксессуара превратили чертенка-соблазнителя в уважаемого, несколько вальяжного правителя бала. — Когда я в первый раз волей случая… Ладно, не буду скромничать, это всего лишь история страстной любви с первого взгляда и попытки проломить лбом ледяную глыбу. Я в тот дивный вечер думал, что он позвал меня на свидание, но вынужденно изображал статую почти одиннадцать часов подряд в его мастерской… Голый, голодный и растерянный. Но должен сказать, оно того стоило. Вон там, слева от вас, результат. Тогда я еще не знал, что работы этого маньяка можно найти не только у частных коллекционеров по всему миру, но и в коллекциях многих известных музеев, включая Музей Современного Искусства в Лос-Анджелесе, «Тейт Модерн» в Лондоне… Так он их в итоге достал?.. Что за ушлый тип… — Фонд «Палаццо Строцци» во Флоренции, «Шефертаун» в Копенгагене и так далее… А в этом году одна из его работ была продана на аукционе Christie’s за… Посмотрите на него, как он моргает оху… Ошарашенно. Сюрпри-и-из! Вовлеченная аудитория захлопала, кто-то свистнул, другой закричал — явно свои, здесь ведь собрались все, кто мне дорог и кто дорожит мной… Далее я уже не слушал, так как снова выпал из реальности, недоумевая, как всего за год сумел преодолеть путь с самого дна моей почти издохшей карьеры до высот, о которых прежде не смел даже помыслить. Это ведь снова его махинации, ухищрения и заговоры. Не мой чистый талант, потому что индустрия искусства — такой же бизнес, как и прочие, а мой Черри — талантливый делец с шилом в крепкой, вечно обтянутой заднице, такие и двигают мир вперед. Возможно, эти навыки — результат кошмара, из которого он выбрался, боли, вытесавшей из него сверхгибкое, адаптирующееся ко всему существо, способное отыскать путь под любым камнем, пробить любую стену, растопить любую глыбу. Если дать ему опору. С самых жутких событий своей жизни он стряс компенсацию в виде… Нет, это не наглость и не отсутствие страха. Это понимание, как устроен мир человеческих взаимоотношений. Мышление за рамками. А мне как художнику просто повезло оказаться на его пути и суметь дать ему то, что он так долго искал. Я чувствовал себя рассеянно моргающей Золушкой в этом мире сделок, финансов, многоходовок и блефа. Не худший из творцов современности, но не настолько, чтобы… — Майки, когда он уже захлопнется? — Эмилия неожиданно ткнула меня локтем в позвоночник. — Как можно так долго пиздеть? Я переназову его из Печеньки в Пизденьку… — Не знаю, — я словно очнулся, осознав, что «два слова» превратились в гибрид лекции и его личного стендапа, а публика явно соскучилась по зрелищам, наевшись ее канапе и тарталеток. — Самое прелестное, что там рядом висел один портрет руки Уорхола, — доверительно делился с присутствующими Черри, подхватив свой любимый мотив. — Я не посмотрел, за сколько он в итоге ушел, но у меня есть скрин прямо перед окончанием торгов, где Майк висит на треть дороже, хотя он определенно еще жив… O-o-oh Mikey’s darling que-e-en, Cherry-y-y… An angel with a broken wi-i-ing… Да, конечно, могу скинуть! Какой же он разный… В алом и бордовом перед публикой раскрывались два образа, различных, как элементы «Дрейдла». Я не задумывался осознанно, даже многократно наводя порядок в его перегруженном гардеробе, что все эти костюмы, рубашки, драные джинсы, ремни с заклепками, скромные свитера, кожаные брюки, пугающе бесконечное количество туфель — все это не последствия непреодолимого шопоголизма, но коллекция масок. К каждой прилагался свой пирсинг, от граненых насыщенно-синих камней до скромных плагов светлого дерева; свои очки из десятка, не менее, все с диоптриями, чтобы не щуриться на один глаз; свое белье — некоторые экземпляры я до сих пор считал несколько непристойными… Своя укладка, длина и густота бородки, форма усиков под настроение… Я ведь не так часто видел его с гладким лицом. Каждая маска — как отдельный персонаж. Их множество, многие десятки, из числа коих я потрудился ухватить лишь четверку. День за днем он открывался мне с новой стороны, играя в бесконечные догонялки, с озорством предлагая угадать, какой сегодня за этой хитрой ухмылочкой прячется процент от моего, истинного? Два года назад, в нашу первую встречу, слишком обессиленный для масок, он явил мне себя без брони и защит, обнаженный, как плачущая «Блудница» над его головой. Теперь набрался сил и разложил передо мной свою масштабную коллекцию, похваляясь, прося выбрать любимые, предлагая поиграть с каждой… «Хрестоматийный погранец», — окрестила бы его размытый образ себя рубящая с плеча Тали с ее нежеланием церемониться. Могла бы пояснить, может быть, что он не понимает, что представляет собой, строит идентичность на основе запроса извне, подстраивается под того, кто ему дорог, переписывает «я» под эфемерный идеал, в котором его хотят видеть. Никто ведь не лез в глубину, а поверхность сменить легко. Крис желал видеть его дорого одетым и элегантным, чтобы соответствовал кругу, уровню и образу жизни, и Черри перенял это, сделав частью себя. Хотя это — не его. Его — это драные кеды, рваные джинсы и косуха… Или… Нет, кеды и джинсы — это тоже не его, это Рейнар. А до Рейнара Амир, от него остались ошейники и кожаные штаны, футболки рок-групп и майки с провокационными принтами. От Кевина… Или Августа — все эти прозрачные рубашки, сетки, странное нижнее белье. Скромные свитера и вязаные жилетки в ромб — для матери, холодно глядящей на своего «хорошего мальчика в огромных круглых очочках». Для студентов — строгие двойки с рубашками нейтральных цветов. А его собственное — мечты о Бродвее. Пластика актера мюзиклов, искусные вокализы и черная широкополая шляпа среди уютных надгробий. Под каждый этап жизни он переизобретал себя, ориентируясь на реакции других, может, оттого и стоял впервые в моей мастерской — разоблаченный, без привычных личин, растерянный без ориентира. Не понимая себя-настоящего. Разглядев на «Первом портрете». Со мной он — без одежды. Без образа. Какой есть. Притихшая уязвимость, уткнувшаяся лбом в стену с бережно связанными за спиной руками. Со мной он — муза художника, а значит — разный и переменчивый. Как актер, нуждающийся в частой смене декораций, способный вживаться в сотни образов и срывать аплодисменты. Я достаточно натренировал руки, чтобы не уставать. Муза — требовательная роль. Ради которой придется снять маску Мефистофеля, под которой маска Пьеро поверх маски Магдалены, поверх маски го, поверх другой, и еще одной, и еще… А под всеми этими масками — тихий мальчик, обожающий животных, нормальную еду, тепло объятий, просящий внимания и любви, подаренной без всяких условий. Надежной и не грозящей в миг испариться от его неверного вздоха. Вся итоговая экспозиция, как результат годичной работы, объединена только одним персонажем. В разных образах, и те — как этапы, вехи его пути, вплоть до первых шагов по моей жизни. В этой коллекции — вся его прошлая жизнь. Дальше — с чистого листа. Он уступил место под «софитами» — вот так сюрприз! — самому критичному из моих экс-преподавателей, и теперь я намеренно слушал вполуха, не слишком напрягаясь, чтобы вычленить понятные лишь из контекста слова на неродном языке. Что-то о том, что искусство — не только замысел, что мы наелись концептуализма, как и пустых декораций, устали метаться между визуальным софизмом и изощренным ремеслом… И, наконец, вернулись к истокам, где искусство — снова союз идеи и эстетики. Без идеи — всего лишь декорация, приятная глазу, но природу в красоте не переиграть. Без эстетки — просто высказывание, одноразовое сообщение, не цепляющее глаз. Чтобы захотелось посмотреть снова — необходима эстетика… «Любопытно, любопытно… Так вы говорите, использованием объектов вместо картин вы были бы не способны донести сообщение до вашей аудитории?.. Так что же это за сообщение?..» — передразнивал я его мысленно цитатами из ироничного пассажа Черри. — Подумать только, — приобняла меня мама, посмеиваясь тихонько. — Это же тот самый, который тебя гонял? — Ага, — я хмыкнул, понимая, что разглагольствующий о прекрасном уже несколько подшофе и оттого, вероятно, всем так доволен. — Купился на мой паштет, — хохотнула она негромко. — Я же говорил, в художке коррупция. — Майки, — схватил меня за руку Черри, наклонившись к уху. — Сейчас мы тебя выдернем на свет, постарайся выдавить улыбочку для фотографа, всего на минутку! Я быстро расскажу про грант… — Так что это за грант вообще? Это же надо будет… — Не надо будет! Это наш грант, нам надо было отстирать немного налика… — Глеб сказал мне не влезать с тобой в финансовые авантюры, — вспомнил я об этом, конечно, поздновато. — Твой Глебушек это все и придумал! — заверещал он шепотом. — Вернее, не он, а Робби. Сказал — учредите грант от имени юрлица, дайте пару объявлений в академии, потом Майк его выиграет и будет творить. Для нас это вклад в развитие, для тебя формально не прибыль… — Для кого — нас? — Нас с Глебом! Майки, ну не ломайся! Сколько стоит у тебя портрет заказать? А сколько ты мне их нарисовал? Сотню? Две? Я с тобой до конца жизни не расплачусь… Если только натурой, но я не знаю актуальный курс. Получив из его рук диплом, я не удержался и фыркнул в понимании, почему он просил не комментировать дизайн. Золотые вензеля и выпуклые блестящие буквы фотошопил как будто не он, а Роза-Сюзанна собственной персоной, и в комплекте с ними шли корона, соболь, скипетр и держава. Эту претенциозную грамоту я отдал папе — первому, кто подошел обнять меня после. Он бережно собирал в нескольких плотных папках все печатные свидетельства моих успехов, даже самых малых и смехотворных, вроде похвалы за участие в стихотворном конкурсе детсадовских времен. Теплые слова, сказанные им мне на ухо, я сохранил в памяти как одно из ценнейших сокровищ, доказывающих резонность моего существования. Другие также подходили поздравить нас в царящем романтичном полумраке, в то время как Эмилия снова влезла на стол с гитарой и запела что-то на приятную, смутно знакомую мелодию. Когда Вики заметно радушнее обычного, но все еще в своей сдержанной манере поцеловала меня в щеку и пожелала творческих успехов, дохнув ароматом неизвестно где добытого коньяка, я покосился на Алекса в хмуром подозрении. Тот состроил недовольную физиономию и повернул ко мне телефон с картой, по которой к нам медленно приближалось заказанное такси. Провожая их к выходу, я заметил, как Камиль с Августом в унисон отчитывают медленно моргающего Ленозавра, а доблестный Исайя пытается возражать им, загораживая поддатую подругу широкой грудью. Выше ее отца на голову, он сжался от испуга, но не отступал. — В эфире шоу «Давай поженимся», — шепнул я Глебу на ухо, указав на их компанию. — Я свожу бывших ебарей моего ебаря, чтоб не путались под ногами. Вернее, они сами сводятся… — Но ты бенефициар, — ехидно хмыкнул он в солидарности. — Майки, что ты людей выпроваживаешь, иди потанцуй со мной, — Черри подкрался сзади и ухватил меня за талию, утянув в полумрак под маяком. — Где мы еще так беспалевно пожамкаемся? Вымотанный бесконечными разговорами, реверансами и расшаркиваниями, я был только рад закрыть глаза, уложить голову ему на плечо и перестать думать, концентрируясь на негромком в этот раз, окрашенном меланхоличной нежностью голосе Эмилии. Переводил в голове слова, отстраненно размышляя, что в ее и Черри устах их родной язык звучит как бесконечная песня в прозе даже в самой бытовой беседе. «На вечернем ветру ты нежно прильнула ко мне, Произнесла тихо: прислушайся, как звучит этот вечер». — Vakara vējā, — пела она с полуопущенными веками, лениво скользя слайдом по струнам. — Lēni dejo mēness, zeltsudrabā vīts… — О-о-о, Махмуд Хаджиевич послушал меня и пригласил свою даму на танец, — зашептал Черри мне в ухо восторженно. — Надо было ему тоже сделать диплом за выдержку. Есть Капитан Очевидность, а он — Капитан Невозмутимость. Зато мама счастлива… Ты видел ее прическу? Сделай ей потом комплимент, она так готовилась и помогала во всем… Интересно, Август уйдет от мужа к Чине или нет? У них общая жилплощадь, это будет непросто. Хотя, зная Камиля… Он Жана тоже выебет. Удачи им обоим с диетой, с его-то шашлыками… Бедный Алекс, на самом деле. У него патовая ситуация. Если он трахнет Вики, это будет некрасиво, она же накидалась. Не без его помощи. Если не трахнет, она к нему потеряет интерес… Узнаем утром. Вот зачем было спаивать даму?.. Джо, кстати, споил всех ваших преподов. Кто не любит бесплатное просекко?.. Но это благородное дело, я считаю… А почему Роб всегда приходит без своей пары? У меня такое ощущение, что он мутит с Глебушком… А ты видел, что Дин и Роберт ушли с Тали и ее подружкой в кафе? Они же обе замужем… И Роберт одной ногой… А одна девочка-блогерша взяла мини-интервью у твоих родителей, ты видел? Она вроде как снимает для какого-то квир-паблика. А чей наряд тебе понравился больше всего?.. Ну да, это же ты, о чем речь, какие наряды… Ничего, потом на фотках покажу и еще раз спрошу. Мне Сарин, она как намазюкалась, сразу такая хорошенькая стала… А почему ты ничего не ел? Понимаю, я тоже нервничал… Первые пару минут… Как затейливый парадокс, он оставался единственным в мире человеком, от чьей непрерывной болтовни я не уставал. — Один из моих магистров тоже накатил… Я их не звал, они сами приперлись. Он накатил, тычет пальцем в моей хрен на картине и такой — профессор Бенинчик, я вас теперь еще больше зауважал. Я стою, думаю… То есть за то, что я твой диплом косячный реанимировал, как амбуланс, перед предзащитой — не зауважал, а за вот эту штуку, в которой у тебя нет никакого корыстного интереса — да?.. О, какая песня!.. Иди ко мне, моя сладкая мотина, — он обнял меня крепче и ткнулся носом мне в висок, замолчав. — One day you’ll meet a stranger… And all the noise is silenced in the room, — рассказывала нам Эмилия о нас же, сменив электрогитару на акустику. — You’ll feel that you're close to some mystery… Почти год назад мне повстречался незнакомец, в свете которого прочий мир померк. Необъяснимо, почти мистически знакомый, будто и вправду из другой жизни. — In the moonlight and everything shatters… You feel as if you’ve known her all your life, — пальцы ее перебирали и пощипывали струны в ритме быстрого, легкого вальса. — The world’s oldest lesson in history… И все-таки ему не стоило целовать меня перед фотографами. Надеюсь, это всего лишь Джо… — Фу-у-ух, как свадьбу организовали, — часом позже, когда Сара мягко, но настойчиво выпроводила последних гуляк, а Эм включила верхний свет, Рейнар уставился дикими глазами перед собой, стоя по центру зала с руками на бедрах. — Я не понимаю, как можно за один вечер так засрать пол?.. Он никогда не был такой грязный, даже когда я делал ремонт… — Что ты как Филч? — толкнула его плечом Эмилия, помахав широкой метлой. — То про кота, то грязно… У нас для этого все с собой. — У тебя что, бизнес? — Теперь да, это была идея Печеньки. — И как идет? — Вон, — она кивнула на свою гитару. — Купила телек, как у Джимми Пейджа. На следующий день, в разгар субботней смены, Черри приземлился к нам с Эмилией за стойку с видом чрезвычайно возбужденным, даже взбудораженным. — Итак, мои укротители огненной воды и иных легковоспламеняемых веществ, вы готовы уделить минутку светской хронике и обсудить последние сплетни нашего городка? — он с удивленным любопытством уставился на розово-оранжевый монстр-шейк, который Эм начала готовить задолго до его визита в рамках хулиганского эксперимента и теперь поставила перед ним. — Ты сегодня кролик для опытов, — самодовольно сообщила она. — У-у-у, кролик?.. — он поиграл бровью. — Резиновый? Это что за новинка в меню? — Алекса нет, поэтому я за главного, — она похвасталась с гордым видом. — Делаю что хочу! — А где он? — Лежит, обессилевший от страсти, — я подмигнул ему незаметно для других. — Мы ему звонили, интересовались, собирается ли он вообще на работу, он сказал — пусть Эм встает за меня, я не приду. — Босс саботирует свой же бар, — с притворным недовольством проворчала Эм. — У него уважительная причина! — Черри расплылся в широкой улыбке. — Он уменьшает для меня риски быть отпизженным матерью моих детей… Крестных. — А где они, кстати? — уточнил я. — Лола в концлагере, Лили у бабушки. — Конц?.. — Спортивном, с них там шкуру дерут, я был против, но кто я такой… — Она сама с кого угодно шкуру сдерет. Они случайно не дружат с Ленчиком? — Какой ты догадливый! — съехидничал он. — Я чувствую, что искупаю свои грехи, Майк! Вики злилась на меня, что я превратил ее брутального жеребца в ласкового щеночка, а я не превратил, он изначально такой был, просто скрывал, он же мужик… А тут, понимаешь, мужчина размером со шкаф с антресолью, доминантный доминант, прямо как по заказу… — При этом интересный факт, — вставила Эм. — Он ни разу эту доминантную доминантность не показывал на своих сотрудниках. — Это да, — я согласился, секунду поразмыслив. — Ну раз он, по-вашему, хороший парень, можем принять его в наш не очень узкий семейный круг! — подытожил Черри. — Главное, чтоб не получилось, как в том фильме… Где муж так грустненько — я буду в доме хозяин!.. Когда он узнает, кому присунул, хе-хе… — А Лена с Исайей официально встречаются? — спросив без задней мысли, я не ожидал такого всплеска негодования. — Кто?.. — он вылупился на меня в ужасе. — Ты с ума сошел?.. — А в чем проблема? — Чтобы мой идеальный мальчик!.. — завопил он, почему-то с одесским акцентом. — Встречался с этой… Этим… С этой катастрофой на ножках?.. Она же Елена Мудачиновна! Что скажет его мать!.. Дуэль века… Мама Санта против мини-Чины… Однажды она уже влепила макси-Чине леща мухобойкой… Хотя… Такие мамы-курицы, как она, иногда, наоборот, ищут для своих корзиночек девочек с характером… Ладно… Это он просто ее впервые в платье увидел и охуел, что она не кореш, а целая девушка… Что вы ржете?! Мой лапочка, мой сынулечка, как я могу отдать его в когти этого дракончика?.. Знаешь анекдот? Дракончик-дракончик, ты маму сожрал, папу сожрал, кто ты теперь после этого?.. Хнык-хнык, сироти-и-инушка… Ладно, пускай ебутся. Если что, папашка их поженит. — Не волнуйся, — обнадежил его я, отсмеявшись. — История Яши научила их правильно открывать резинку… — Это факт… Так, я не за этим сюда пришел! — он хлопнул ладонью по стойке и достал телефон. — Вот! Смотрите! На новостном портале, открытом в браузере его телефона, сиял заголовок опубликованной утром статьи: «Наши художники продаются в Лондоне дороже, чем Уорхол». На фото под ним Август и сам Черри преданно смотрели в глаза друг другу с торжествующими улыбками, как херувим в розовом страусином пуху и заправский чертяка. — Чего я и добивался! — горделиво вскинул он голову, указав на себя. Затем он продемонстрировал нам присланные Джо материалы. Тот не потрудился — да и не успел бы за едва ли сутки — отобрать и обработать их, потому половину составлял технический брак вроде смазанных кадров или перекошенных физиономий, зато другая напоминала профессиональный репортаж со свадьбы. Джо понимал, что делает: действительно снимал происходящее будто семейное торжество, сумел запечатлеть всех пришедших, имеющих ко мне прямое или косвенное отношение. Вот Алекс с Вики на руках — интересно, сколько она выпила, чтобы позволить такое незнакомцу? Смеющийся Камиль, кружащий дочь. Женя с Лиене, шепчущиеся о чем-то с улыбками коварных заговорщиков, Глеб и Роберт с шокированными лицами, силуэты держащихся за руку Ника с Ричардом, светящая симпатичной грудью Эм с упавшей лямкой, гитароподобная спина ее подруги, Адия в обнимку с Тали, Рейнар, хохочущий с Дином… Столкновения таких разных миниатюрных вселенных. Много улыбающихся родителей, отцовский растроганный взгляд, их медленный танец. Однако на большей части удачных снимков присутствовал «жених», теперь трепетно разглядывающий собственные фотографии с тихими комментариями, где надо бы замазать морщинку, где убрать складочку, вот здесь подтереть блеск со лба, а вот тут, рядом с этой шаболдой в перьях, подбелить бы улыбочку… — Я хочу такое голубое платье, как у твоей мамы, — поделилась Эм, и я собирался сказать, что она сшила его сама, если попросить, она может сшить такое же на… Внимание отвлек мой собственный почти черно-белый портрет в полупрофиль, драматично пойманный на границе тени и света. Человек на нем стоял со скрещенными руками, прислонившись плечом к арке, и смотрел в направлении сцены — я даже помнил этот момент, когда заскучал с брезгливым злорадством, слушая своего бывшего преподавателя. Другим внимал с улыбкой, свидетельств имелось достаточно на следующих кадрах. На этой взгляд, который изнутри ощущался как отсутствующий, объяснял, почему Алекс когда-то сказал мне, что я смотрю на Черри угрожающе. Вроде бы это называлось «Resting bitch face»?.. Или, в моем случае, «Resting Stafford face». Заодно сделались объяснимыми комментарии Черри про андеркат и викингский пучок: свои волосы, прямые и гладкие, я иногда расчесывал на бегу, но в основном игнорировал, как накрапывающий дождь, и в пылу творческой беготни не заметил, что сзади они уже полностью скрывают шею. Черри не вторгался в мои стилистические — на самом деле отсутствующие — предпочтения, но мимоходом вносил легкие, малозаметные извне штрихи: развесил одежду сочетаемыми комплектами, включая аксессуары, педантично вычистил всю обувь, приучил в прохладную погоду мазать руки кремом, подпиливать ногти, подщипывать нижнюю линию бровей, о которых я непрерывно беспокоился после беседы с бывшей. — Ты перестал выглядеть бесхозным, — еще в марте сообщил мне Глеб, с которым мы виделись не так часто. — Я имею в виду, внешне. Мнение его в данном вопросе я почитал авторитетным, потому смолчал в ответ с благодарной улыбкой, адресованной больше своему партнеру, а не наблюдательному другу. — Научи меня нормально рисовать людей? — однажды попросил Черри, наблюдая за стилусом в моей руке, стучащим по экрану планшета. — Я хочу попробовать нарисовать тебя. Он показал себя весьма способным учеником, вот только с удручающе малым терпением и повышенным уровнем критики в свой адрес: швырялся скомканными листами, витиевато матерился, хныкал и рычал, но таял, стоило мне заметить минимальный успех. Я разрешал ему использовать фотографии для облегчения работы с пропорциями, рассказал про роль камеры обскура в живописи и другие упрощающие процесс ухищрения, когда он со вздохами называл себя «убогим бесталанным читером». Утешал, что невозможно за пару недель догнать в навыке того, кто потратил на его обточку почти тридцать лет. Он самостоятельно помогал мне прописывать детали многих своих портретов, где требовалась монотонная и кропотливая точность. Мы даже вместе одновременно корпели над Чининым «Всадником»: пока я трудился над кожей, он педантично наносил тончайшие блики на гриву и хвост коня — длинные и волнистые, как у фриза. Позже, увлеченный мелкими деталями, он взял на себя проработку песка и отблесков волн с нетипичной для меня фотографической резкостью. Утверждал, что подобное занятие его успокаивает. — А где тот скетчбук с ангелом, которого я тебе нарисовал на прошлый день рождения? — полюбопытствовал он в один из вечеров, когда я делегировал ему право вырисовывать полупрозрачные волоски на теле «Блудницы», показав технику и посоветовав ориентироваться на его же кожу. — С ангелом?.. — я с трудом сообразил, о чем он, затем припомнил, что поначалу собирался передарить тот альбом матери, затем в порыве фрустрации закинул его на самую верхнюю полку шкафа в коридоре. — Это библейски точное изображение ангела, — он скромно опустил глаза. — У тебя же имя ангела. То есть архангела, но такое звание появилось только в христианстве. Это я так схитрил, потому что не умею нормально рисовать лица, а крылья и глаза по отдельности умею. Он завопил — сначала испуганно, затем радостно, — когда в попытке выудить искомый предмет я опрокинул одну из коробок и на нас обоих посыпались сотни разноцветных бумажных журавликов. — Я знаю эту примету! — он скакал по коридору, подкидывая их, как листья. — Если собрать тысячу, сбудется заветное желание! Ну как, сработало? — Ага, — я любовался им, беспечным и беспричинно счастливым, стоя на той самой табуретке и даже не представляя, что именно загадывал. Складывал их в прошлом феврале, полный яда и фрустрации, когда не мог рисовать без него. Но что бы ни загадал — тогда, сейчас или прежде, — оно явно сбылось на исходе минувшего года. — У тебя в лице есть что-то монголоидное, но не глаза, — он упрямо продолжал попытки перенести мои черты на бумагу, снова и снова, на собственный взгляд, неубедительные. — Они у тебя европейские, но как будто немного… азиатские. На самом деле, я такие лица видел на старых фотографиях высшего сословия Японии. Самураев всяких. Чуть длинные, европеоидные лица с выступающими чертами. Но у них к нашему возрасту обычно скулы торчат, а у тебя очень гладкое лицо, как у юноши. Если бы не борода, я бы дал тебе лет на десять меньше. А потом просто дал. Ну я и дал… Такая плотная кожа без морщин почти… Это типично для Азии. Густая борода, нетипично… — Ты говорил, не очень густая, — я слегка робел от такого пристального разглядывания. — Все относительно, — он прищурился. — Рядом с моей — очень густая, а с Чиной — даже редкая… Хотя он вроде нормальный азиат. — Ты что, евгеникой увлекался? — пожурил я его, заглядывая через плечо, где вместо наброска с моим предполагаемым портретом красовалось сердечко с моим именем внутри, ниже надпись «Я хуйня», и еще ниже набросок с цветком магнолии и исходящим от него комиксным пузырем с репликой «Ja pomīlsa, mamoj kļanusj». — Да, это я на самом деле свастоны и имперских орлов закрасил после того, как меня пару раз штрафанули в Германии, — он покосился на струи дыма на своих запястьях. — Серьезно?.. — Нет. Там был лес браслетом, а на правой всякая мелкая срань, которую я набивал себе бухой. О происхождении прочих его татуировок я узнал в начале мая, когда он ультимативно потребовал, чтобы я лично набил ему надпись на японском, еще и на ребрах. — Маленькую, рукописную, ну давай, Майки, — настаивал он в ответ на мой однозначный отказ. — Я хочу подарок от тебя, это будет символично, ну пожалуйста… — Но я не умею. — Ты все умеешь, это просто другой инструмент! Несколько вечеров мы потратили на мои опасливые потуги не проткнуть насквозь свиную шкуру, которую он добыл в мясном павильоне на рынке. Машинка, которой с нами поделился Рейнар, вопреки опасениям не походила на советский зубодробильный аппарат — формой как крупный маркер, она тихонько жужжала и почти не вибрировала в ладони, а главной проблемой оказалась отнюдь не уверенность руки, но стабильность глубины прокола. — Никаких гарантий, — предупредил я, под его руководством наклеивая чуть ниже и левее сердца подготовленный им же эскиз. — Ты сам отвечаешь за грамматику, я понятия не имею, что пишу… — What good is this cha-а-аnting? I don't even know what I'm re-е-еading… — запел он вдохновенно, но тут же получил приглушенный денимом шлепок по ягодице. — Надеюсь, это не «Google translate», — я известил его пессимистично. — Это цитата с памятника Тиунэ Сугихары, — успокоил он. — Я скопировал ее без изменений из японской версии Википедии. — Великий воин меча? — Нет, великий дипломат. Посол Японии в Литве, — он разлегся на кушетке и закинул руки за голову. — Спас шесть тысяч человек. А фраза означает «Кто спасает одну жизнь, спасает целый мир». Давай так, я вдыхаю, ты делаешь пару линий, потом я дышу… Потом опять. — Это что, иероглифы? — разочарованно хмыкнул Рейнар, подойдя к нам сзади. — Да, да, я в курсе, что опоздал с трендом на двадцать лет, — отмахнулся от него Черри. — Майки, не ссы. Хуярь! Долго не решаясь приступить, я пробовал растягивать кожу, примеривался, ища опору для руки, и внимательно изучал мудреные символы, чувствуя ответственность за точность исполнения. Ни один из присутствующих не знал, изменится ли смысл от развернутой запятой или позабытой черточки. — Ты мягче, чем мертвая свинья, — поделился я впечатлением после первой линии, удивленный, как легко игла прошла по коже. — Благодарю, это твой лучший комплимент, — он будто и не почувствовал боли. — За сегодня… — Ладно, я, наверное, справлюсь… Рейнар снова подошел к нам, когда он с кошачьей улыбкой вертелся перед зеркалом, а я сел за стол в осознании, что ни при каких обстоятельствах не смогу работать мастером татуировки, если после каждого стонущего от боли клиента буду сражаться с мощным непрошеным стояком. — Это он за два вечера? — изумился Рейнар, наклонившись и внимательно разглядывая скромные линии моего авторства. — Ебаный ты хирург, не хочешь к нам в команду? — Не-а, — я выкатился из-за стола и продемонстрировал свою неловкость, указав на нее ладонями. — О, это проходит после первого вонючего клиента, — заверил он. — Я сдохну от ревности, если он будет щупать других людей, — развернулся к нам возмущенный Черри. — А что это значит? — Рейнар помог ему приклеить защитный пластырь. — «Повторно не замораживать», — хихикнул тот. — Инструкции для патологоанатома. — О, пока вы тут, давай быстро, поправь мне каллиграфию… Или он. — Ма-а-айк? — оба обернулись на меня. Экспериментировать на груди Рейнара оказалось не так совестно и страшно, однако лежать неподвижно и молчать он был физически не способен и раз в пару минут порывался что-то начать рассказывать. — Я ему сейчас по щам съезжу, — без особой надежды я покосился на рассекающего по кабинету верхом на стуле Черри. — Хуем. — Молчу, молчу! — Рейнар испуганно притих. — А он бьет нежнее, чем ты… — В любом из смыслов, — загадочно добавил мой любовник. — А зачем тебе столько драконов? — я понадеялся, что болтовня одного заставит заткнуться другого. — Это мои защитники, считай, как доспехи. — А женщина-змея? — Это тетя Агата. А хризантемы — это символ траура, — он снова стянул с себя футболку и стал поворачиваться разными сторонами, игнорируя тот факт, что ни один из нас не может перевести на него взгляд. — Розы на груди в честь прабабушки Эстер, поэтому они похожи на колючую проволоку, у нее была фамилия Розенталь, я рассказывал про ее судьбу. Клен и пагода — это для бабушки Расы, клен стоял возле дома, где я вырос, и дом детства в жизни человека — это как храм… Не всегда, но часто. Он им и был до ее смерти. А для бабушки Сильвии и дедушки Эмиля маски на локтях, они обожали театр. — А для мамы роза на спине? — Нет, она же еще жива. Это чтобы шрамы скрыть. — Ты что, кладбище? — удивился Рейнар, приподняв голову и едва не испортив мне… вернее, себе контур. — Я думал, это все… — А самурай? — я схватил его за подбородок и уложил обратно, запоздало укорив себя за неуместное применение почти привычного в последние полгода успокоительного приема. — У самурая нет прототипа, — произнес Черри пафосно. — У самурая есть только путь. — А надпись? — не уверенный, что хочу знать ответ, я все же решил устранить неопределенность. — Камиль сказал, это по его душу. — Нет, это я для себя, — скромно заметил он. — Предупреждение над вратами в мой ебанутый внутренний мир. Понимайте как хотите… — Но ты же еще жив, — начал было Рей, но послушно затих при виде моего замаха. Я прервался и молча вручил пару перчаток и машинку Черри, когда он в очередной раз попытался без предупреждения выдать философскую сентенцию. Гораздо больше мне нравилось не дырявить чью-то хрупкую кожу пучком игл, но разрисовывать черной краской для боди-арта обнаженное тело своей музы — медленно, аккуратно и терпеливо выводить на нем сложные узоры поверх посветлевших чернил. Предварительно облить маслом, размять всего, прогнать его тревоги, добиться отключения от внешнего мира. Как и шибари — процесс ради процесса, творческий диалог, акт интимной коммуникации. Не имеющий смысла без эмоциональной отдачи. За почти двенадцать месяцев мы научились понимать друг друга без слов. За пару дней до первой годовщины мы столкнулись в четвертом часу утра возле ванной и, не сговариваясь, отправились на кухню, где сами не поняли, как принялись трапезничать. Я нарезал салями, он открыл банку маринованных огурцов, все это в свете фонаря за окном, перед которым мы молча стояли, жевали и пританцовывали, глядя друг на друга. — Что мы делаем? — я не выдержал и рассмеялся. — Едим, — он радостно заулыбался в ответ. — Я просто шел воды попить, почему я ем? — хохотнул я в недоумении. — Я тоже просто встал в туалет, но увидел тебя на кухне и… Движения его стали напоминать импровизацию в стиле диско. — У нас неслышимая музыка, — поддержал его я неумело. — Хруст огурчиков — это бит… — Водочки только не хватает. — Твоя бывшая президентка сказала, что к водке нужна вобла. — Твоя тоже. Порежешь еще? — Хлеба? — Черненького… Самого черного. Майк… — он не позволил мне сдвинуться с места и решительно посмотрел в глаза. — Я хочу жить с тобой. — Тут? — Мне все равно где. Я хочу, чтобы так было всегда. — Как?.. — Как сейчас. Салями с огурцом в четыре утра и танцы под беззвучную музыку. Логистику жилья мы робко начали обсуждать еще в декабре. Триггером стало мое высказанное вслух по его же наставлениям недовольство: — Нет, золотой мой, мы к тебе в квартиру на выходные больше не поедем. — Но почему?.. — Потому что на твоей прекрасной спине засохла вся трапеция, а я собирался с ней еще работать, а у тебя я на трое суток, считай, оторван от своего главного приоритета. — Я твой главный приоритет! — Именно! И на твоей спине засох слой масла, ты понимаешь? Это же надо постараться, чтобы оно полностью высохло… Он как-то поделился, что приобрел эту квартиру в кредит в свои тридцать пять, когда смирился, что никуда из родных краев навстречу лучшей жизни уже не уедет. Располагалась она на улице с ироничным в контексте его истории именем Церковная, в реновированном здании. Отделку от застройщика он так и не потрудился персонализировать, за исключением черной спальни. Я же свое жилье получил в подарок от родителей на двадцать третий день рождения, когда они окончательно переехали из нашего семейного гнезда в достроенный загородный дом, а брат отправился учиться за границу. Таким образом на конец минувшего года мы с Черри на двоих — оговорюсь, что по имеющейся у меня информации — владели двумя холостяцкими гнездами с отлаженными алгоритмами быта. В декабре мы почти не расставались, но январь обрушился на плечи Черри выматывающей сессией и очередным отчетом по гранту, на меня — дамокловым мечом близящегося открытия эфемерной выставки. — Мне не хватает тебя всего один день в неделю, — признался я ему в середине месяца. — Могу я претендовать хотя бы на два? — Майки… — он устало вздыхал, потирая виски пальцами. — У меня нет сил позировать два дня подряд… — Полтора? — Мы торгуемся? — Ты можешь приезжать ко мне после работы по понедельникам, и я обещаю не мучить тебя. В смысле, рисованием. Другим — не обещаю. Мы будем тебя мять и жамкать, смотреть кино и заказывать суши… — Звучит соблазнительно, — его слабый, хрипловатый голос говорил об обратном. — Или давай ты будешь приходить ко мне после пятничной смены и спать до полудня, пока я с детьми, а потом я буду приносить тебе завтрак в постель, потом страстный секс, потом немного кино и снова секс, потом ты сходишь на работу и мы поедем к тебе в воскресенье?.. — Это значит, в субботу всего пару часов с тобой… Я чувствовал горечь и вину одновременно от как будто бы безвыходной ситуации, но уже готов был согласиться даже на его условия, так как лучшего решения не изобрел. Всерьез рассматривал вариант поговорить с Алексом, чтобы тот нашел кого-то еще на субботнюю смену. Она, конечно, самая людная, но можно компенсировать ее отсутствие парой заказов… — Майк… Я подумал, — он также выглядел виноватым, и от этого становилось только хуже. Худшим развитием событий из возможных в моем представлении оказывался сценарий, в котором я навязывался партнеру, уставшему от непрерывного контакта. Он ведь буквально только что сказал, что устал… Судя по болезненным ощущениям внутри, я мог отследить свое самое больное место и не позволить себе привычным манером спрятаться в ракушку, заслонившись обидой. Возможно, он был прав, и меня в его жизни стало многовато… — Извини меня, хорошо? — я перебил его. — Я обещаю не давить. Давай оставим воскресенье, это очень удобно. Мы просто будем иногда пересекаться на неделе, если у обоих появится возможность, договорились? — Я хотел сказать… — У нас все нормально, ни о чем не беспокойся, я тебя слышу и не… — Майк, — он повысил голос. — Я хотел предложить выбрать оба варианта. Чтобы ты приходил в пятницу после смены и оставался у меня, мне будет приятно в субботу ехать домой, если меня там кто-то ждет сонный. Потом ты сходишь на работу, мы поспим и утром в воскресенье поедем к тебе. Потом утром в понедельник я от тебя поеду на работу и вернусь, и мы будем смотреть кино, суши, жамки и вот это все. План? — План. В феврале он снова поднял эту тему. — Ты один раз сказал что-то вроде… «Я знаю свое место». Я никак не ответил, мы говорили о другом и я боялся потерять мысль… Но меня это резануло по живому. И я с тех пор об этом думаю, мне больно от этой фразы. Ты же не собака, которая знает, где ее подстилка. Ты мой любимый, твое место рядом со мной. В идеале я бы хотел, чтобы ты всегда был тут, со мной, чтобы я возвращался домой не в тишину, а к тебе, чтобы ты готовил то, что сам хочешь, чтобы переставил все как хочешь, покрасил или нанес холстов, или превратил гостиную в мастерскую… Мне все равно, как все это выглядит, мне тут важны только мои книги на полках, остальное можешь переделать, как тебе нравится. Тут ужасно пусто одному. Я бы хотел, чтобы ты жил со мной. Тебе же тут рядом на работу… Засыпать с тобой каждый день. Ты же видишь, я не всегда ебанутый и с мотором в жопе. Иногда спокойный. С тобой я все время хочу спать. И обниматься. И заниматься любовью. Твое место — у меня в кровати. Я тогда не ответил, испытав сильнейшую эмоциональную перегрузку. От меня требовали решений, к которым я не был готов. — Майки, просто знай, что в любую ночь после смены я тебе рад и ты можешь прийти, не спрашивая, — он верно интерпретировал мое молчание, проявив деликатность. В начале марта речь снова зашла о любовном гнездышке. — Майк… А что, если мы все переиграем? — казалось, он был в восторге от своей идеи. — Ты привезешь ко мне вещи, которые тебе нужны для бара, и будешь в рабочие дни ночевать у меня. Я не говорю «жить», я понимаю, это очень радикальное слово. Просто тебе тут близко, это же экономия времени. Оптимизация. А в воскресенье мы будем ездить к тебе… Я сражался со страхом внутри себя, в панике мысленно напоминая, что просил всего один дополнительный день, а не пять. Мне нужны были мои ночные прогулки с музыкой, мое время наедине с собой, в своем тихом убежище за закрытыми блэкаут-шторами. С другой стороны… В нем тихо только ночью. Я потому и привык бодрствовать в темное время суток, что стремился избегать шума и ненужных контактов. У него дома тишина стояла всегда. Много света, хорошая вентиляция. Все это следовало обдумать. Апрель он провел у меня, изображая, что у него «лапки», одна из которых еще и ранена. В середине мая, выходя из туалета и глядя, как он ругается сквозь зубы в попытке завязать мусорный пакет плохо слушающейся рукой, я поймал себя на забавной мысли… — Знаешь, это такое странное чувство, — я придержал одну из петель, помогая справиться с непростой задачей. — Когда я помню, что кончается рулон бумаги, захожу по делам, а там уже новый висит. И я каждый раз думаю — уау, магия. Потом вспоминаю… Я же тут не один. К середине июня, в воскресенье, пятнадцатого числа, я, видимо наконец-то свыкся с идеей бытового сожительства, оценив демо-версию, своего рода пробный период, имеющий гораздо больше плюсов, чем можно было предположить. И далеко не такой страшный. Мы доели колбасу и мирно хрустели маринованными огурцами в унисон, каждый в своих мыслях. Снова не сговариваясь, распахнули окно настежь, впуская свежий ночной ветер, доносящий откуда-то снизу запах цветов, вроде бы жасмина. — У меня тут такое ощущение, что я в отпуске, — заговорил вдруг Черри. — В смысле, не перестал работать, а уехал куда-то в теплую страну вроде Хорватии, снял квартирку у местных и сижу ночью на кухне, нюхаю цветущую магнолию… И от твоей шеи сзади еще немного пахнет санскрином… Как будто завтра с утра мы проснемся и пойдем завтракать в кафе на пляже, останемся валяться там на целый день, и вечером я буду ныть, что обгорел, а ты — мазать меня лосьоном от ожогов… — Никто не мешает нам завтра утром поехать к морю, — я погладил его по пояснице. — Кроме переменной облачности, — хмыкнул он беззаботно. — Завтра плюс двадцать шесть, — напомнил я. — Встретим утро понедельника в кафе на пляже. За пологим холмом, в теплых огнях ночного города, шум редких машин напоминал прибой. Мы тихо переговаривались о чем-то, но больше молчали, соприкасаясь плечами, наслаждаясь ночным покоем и блаженной прохладой после душного вечера в мастерской. — Можешь напеть ту песню, которую пела Эм? — я попросил его, не в силах избавиться от вертящегося в голове мотива. — Что-то про ветер. Простые и как никогда уместные слова. «На вечернем ветру вдохни глубоко и прислушайся, как звучит… В небесах и на земле тебе принадлежит все, чем я владею. На вечернем ветру в молитвах о тебе мой голос надломился… Останься со мной, сердце никогда не замерзнет». Через день, на год отношений, мы спонтанно сорвались на три ночи в Грецию, без брони и планов, воспользовавшись промежутком между его экзаменами. Просто взяли билеты, накидали в спортивные сумки каких-то вещей и в тот же вечер улетели к теплому, в отличие от нашего, морю, к жаркому ветру, беспрерывно палящему солнцу… К ледяному водопаду, под который он, разумеется, влез с воплями и проклятиями, к сыру с пряностями, противной баранине и приторной, как херес, баклаве… К белым скульптурам, колоннадам и монастырям высоко на скалах… — А если краску провозить в самолете нельзя, — подергал он меня за рукав на досмотре в аэропорту на обратном пути. — Как мы полетим на твою историческую родину?.. Нет, три дня ты продержался без своих тюбиков и кисточек, но две недели?.. Не уверен, ох, не уверен… — Обычно летают с пигментом, — успокоил я его, невольно засмеявшись. В минувшем феврале, на мой сорок первый день рождения, он вновь поразил меня широким жестом: вручил два билета в Токио, купленные на ноябрь, чтобы, как он сказал, застать красные клены. Их он приобрел спонтанно, когда искал перелеты во Франкфурт и случайно зацепился взглядом за удачный вариант. — Туда мы летим через Амстердам, пересадка всего пять часов, успеем спокойно пообедать в аэропорту и закупиться всякой херней, — потирал он руки в предвкушении. — Зато обратная — семнадцать часов в Париже. Зачекинимся в какой-нибудь буржуйский отель с видом на Эйфелеву башню, поужинаем в «Мулен Руж», склеим кого-нибудь в Булонском лесу и устроим ему «Лондонский мост»… Все организационные моменты он взял на себя, потихоньку выбирал и бронировал гостиницы в разных городах, узнавал детали логистики, неторопливо выстраивал маршруты с интересными для обоих остановками. Прятался в этих долгожданных планах, как в ментальном укрытии в особенно непростые дни. Его маленькие срывы, предвестники эмоционального истощения, я научился ловить на лету и купировать крепкими объятиями с тихой рационализацией. Разматывать клубок тревог до исходной точки, находить незаметный маленький триггер — истинную причину, собравшую вокруг себя напряжение, как ядро снежного кома, заставляющую его психовать и орать, что «все заебало, бесит, пошло по пизде и жить больше незачем». Я приучил его в таких случаях петь во все легкие магические строки «Пошло все в жопу, сяду на коня и ускачу куда-то в ебеня», после чего он неудержимо начинал смеяться и в конечном итоге расслаблялся. — У меня есть гипотеза, — я осторожно ступил на тонкий лед, поглаживая кокон из одеял, в который замотал его по сопящие ноздри, чтобы помочь успокоиться. — Что твои запои раз в полгода могут быть связаны с периодами сессий. Это ведь тройная нагрузка. Он высунул голову и возмущенно воззрился на меня, затем нахмурился и поник. — Если во время зимней у тебя отчеты по всем этим грантам, а в летнюю надо подавать налоговую декларацию… Макушка скрылась в одеяле с жалобным хныканьем. — Это не говоря о науке, салоне, детях, их соревнованиях и выпускных, твоих дипломниках и докторантах… Унылую беседу с одним из последних я слышал прямо в день отлета в Афины: — Оставьте меня в покое, я вас прошу, — ныл в трубку мой затраханный, увы, не в желаемом смысле, любовник. — У меня скоро очередные три дедлайна, параллельно идут защиты, еще наш прекрасный декан понавешал бессмысленной суеты, я так устал, я хочу есть, а ваша статья — как ребенок на восьмом месяце, только еще булькает при ходьбе. Как порядочный человек, я отказываюсь акушерствовать, пока не отойдут воды. Наши торопливые сборы со стороны смотрелись как скорый побег. — Если честно, Майк, я иногда не понимаю, я вообще нравлюсь тебе или нет, — заявил он прямо в самолете, за пару минут до взлета, в полный голос, не стесняясь окружающих нас других пассажиров. Я неверяще уставился на него, затем медленно открыл галерею телефона и продемонстрировал фотографии мастерской. — Да, но все эти картины… — он вел себя как дошкольник, от усталости начинающий капризничать. — Это твоя работа. То есть… Твое искусство, призвание, если угодно. А я — удобная модель, с которой ты привык работать и… — Черри, работа с моделью обычно происходит не так, как у нас с тобой, — я сообщил ему доверительно, понизив голос. — Я к тому, что… Я даже не знаю, как ты ко мне относишься. Жалобный оттенок в его интонациях подсказывал, что он говорит неискренне и совершенно точно знает, как я к нему отношусь, однако чего-то хочет и стесняется сказать прямо. — Я отношусь к тебе очень хорошо, — я принялся гладить его по предплечью на подлокотнике. — Да, но… Ты почти никогда не говоришь об этом. И я каждый день просыпаюсь и думаю, а сегодня он все еще любит меня? А почему он вообще меня любит? Почему он так хорошо ко мне относится? Помнит о моих болячках, просьбах, предпочтениях… Не упрекает, и вообще. Это же абсурд. Тебе это не выгодно, от меня больше проблем… То есть я стараюсь, чтобы отношения со мной приносили не только убыток, но какие-то плюсы, хотя бы материальные, но ты… — Черри, что ты?.. — Ты странный. Я не понимаю твою логику. Почему ты до сих пор со мной? — Потому что люблю тебя. — Но любовь — это такая ненадежная причина. Сегодня она есть, завтра прошла… — Моя — нет. — Но как я об этом узнаю?.. Ты же не говоришь… — Черри, — я рассмеялся. — Это ты просто хочешь комплимент? — Я хочу не один выстраданный комплимент, который я выпрашиваю полчаса, — он явно преувеличивал. — А чтобы ты постоянно говорил мне, что любишь меня, какой я хороший и так далее… И я знаю, что для тебя это нетипично и трудно, ты молчаливый и в себе, но… Но я хочу. Если честно, я в тупике. — Ты в отчаянии… — Да. — Ты негодуешь? — Да!.. — Ты карающий огненный клинок? — Поощряющий кожаный, но — да. Пока самолет поворачивал на взлетную полосу, я поглядывал на его насупленную физиономию и соображал, как решить эту забавную проблему. Даже не проблему, а милый дисбаланс в вербальной экспрессии. Он не мог не понимать, не видеть и не чувствовать, как безумно я его обожаю. Нашел новый способ напроситься на похвалу? Может, каждое утро начинать с гимна его неотразимости? Или закидывать его одическими сообщениями, сидя рядом? — Если честно, мне легче писать о таком, — я растерянно уставился в спинку кресла перед собой. — Тогда напиши мне love letter, — он прильнул к моему плечу, заурчав. — Такое огромное… Длинное… Как конский дилдак. Чтоб я охуел от счастья, пока читал… — Ты серьезно? — Да. Я очень люблю читать. Я не привык печатать на планшете — не самая удобная клавиатура, но приемлемая, чтобы набрать всего пару страниц, так что… Первое предложение — всегда самое сложное. За овальным окном — поздний, но все еще солнечный летний вечер, изумрудное поле аэропорта, за ним — темнеющий лес и следом ясный закат. Зелень все ниже и ниже, насыщенная, как в парке у подножия горки под моим окном, похожей на ту заставку от «Windows». Кажется, ее официальное название — «Безмятежность». Я занес руки над экраном, подумал с минуту и начал, доверившись интуиции: «Лет семь назад на холме в двух шагах от моего дома выкорчевали небольшой лес с довольно дурной репутацией…»