Seemannsrose

— Майк! Ма-а-айк! Меня окружают дегенераты, Майк! Ты понимаешь?! Я уехал всего на три дня! Прихожу утром в лабу... А мои идиоты во главе со Скоттиной сообщают с трагическими рожами, что у нас сдох спектрометр! Ты знаешь, сколько стоит эта сучья приблуда?! Два ебаных миллиона евро, Майк! Работа всей моей лаборатории встала! И никто, блядь, не знает, что делать!.. Его плачущий голос в аудиосообщении вызывал во мне в равных долях смешливую жалость и злорадное умиление. Проблемы наши обитали на разных уровнях — в то время как мой героический избранник спасал дорогостоящее университетское оборудование, я завис в супермаркете напротив стенда с рождественскими сладостями и все никак не мог выбрать достойный его яркой персоны адвент-календарь. — Итак, полетела у него консоль, — вещал динамик несколько спокойнее пятью часами позже, когда уже дома я упаковывал двадцать четыре протеиновых батончика разных вкусов в пестрые бумажные пакеты с номерами. — Маленькая, но пиздец важная, без нее ничего не запускается. Пишем в техподдержку, а они нам в ответ... Так и так, ничего не можем поделать, присылайте к нам. Но починить мы ее, скорее всего, тоже не сможем, потому что она старая и у нас нет деталей... Сукины дети. Но мы можем продать вам новую, даже скидку сделаем... Только с вашим спектрометром она вряд ли будет работать, так что идите нахуй! Короче, пошли мы присесть на хуй к Дину. А он говорит, давайте разберем сами и посмотрим. Начали ее вынимать, а там нужна, блядь, специфическая отвертка в виде звезды Давида! Заговор, мать вашу! Хоть твоему Хлебушку звони! Ищем по всей лабе, а ее нет! То ли никогда не было, то ли кто-то ее себе в жопу засунул и там забыл! Хорошо, один из докторантов сгонял домой и свою принес. Разобрали, вынули каким-то раком эту консоль. Смотрим — блок питания не запускается! А там начинка как у компа — мать, процессор, провода... Дин говорит, ну давайте другой блок купим и поставим. И тут я вижу — один маленький сраный проводочек отошел... За кучей других мы бы его не заметили, но я ж, блядь, доебчивый! Подключили, блок заработал... Спектрометр — нет! Не может, говорит, загрузочный файл найти! Пишем опять в техподдержку, говорят, замените батарейку биоса! Мы давай искать батарейку... Далее я был вынужден снять наушник, так как голос Черри приблизился к ультразвуку. — И что бы ты думал, Майк! В лаборатории, которая занимается солнечными батареями, не оказалось ни одной ебаной маленькой батарейки! — верещал он в полную силу хорошо натренированных легких. — Обычной, как в часах! А-а-а! Я негодую! Я, блядь, озверел! Я в ярости! Я сам гнев, карающий огненный клинок, сука! Мы, конечно, заказали с гранта, но приедет она только в пятницу. Я уже думал сгонять в ближайший супермаркет, но шестой час... Мне лень... Завтра Дин сам купит. Пока конец... Но я бы хотел знать, что они делали с прибором в мое отсутствие, что у него одновременно отвалился проводок и сдохла батарейка?! Девять лет он работал без нареканий, а тут стоило отвернуться!.. И все встало! А в моем ведении стоять должна только одна штука! Вернее, две! Твоя и моя. Все, я устал, я еду к тебе. Мне надо снять стресс, разминай челюсть. Тем же вечером он согласился прогуляться со мной до гаража за рейками для подрамников — мне хотелось поэкспериментировать с нестандартными форматами, — затем терпеливо орудовал строительным степлером и в меру сил помогал проклеивать холсты желатином. — Какой у тебя красивый, ровный слой, — оценил я его навык владения мастерком. — Умница, прекрасная работа, очень хорошо. — А зачем мы это делаем? — легкий румянец, подернувший щеки на сосредоточенном лице, подсказывал, что хвалить его вслух определенно следовало чаще. — Чтобы масло не затекало в волокна, это их портит. — А что мы будем рисовать? — Тебя. — Ты собираешься в жизни еще что-то рисовать, кроме меня? — Не знаю, — я не лукавил. — Пока нет. Мелкий накрапывающий дождь поверх упрямо зеленеющей травы за окном напоминал о лете. Насмотревшись дурных снов в поздний рассветный час, я пробудился от того, что он беззвучно тряс плечами от смеха, листая в телефоне видео с дурачащимися собаками и прижимаясь спиной к моему боку. Испытал секундное болезненно-острое счастье — видеть его затылок, контур улыбки на линии скул, аккуратное ухо и мочку без плага. Он наконец-то стал снимать их при мне на ночь, и я упорно боролся с компульсивным желанием засунуть в отверстие палец или язык. Держал себя в руках, зная, что ему это щекотно, зато нравится, когда осторожно кусают за верх ушной раковины… Хорошо, что он не вставил туда индастриал. — Люблю твою диастему, — я провел кончиками пальцев по его подбородку, когда он рассмеялся вслух и повернул ко мне голову, демонстрируя вопящую хаски на экране. — Ты серьезно? — Это одна из первых черт, которая меня в тебе зацепила. — Какая ирония, — он широко зевнул и красиво потянулся. — Я в детстве носил пластинки, чтобы ее закрыть, но не вышло. В юности полтора года ходил с брекетами, потом в тридцать пять носил элайнеры, тоже не помогло, зубы опять расползлись, как было. А теперь ты мне говоришь, что она тебя и зацепила… Я где-то слышал фразу… То, что мы считаем своими недостатками — это то, за что нас полюбят. Не думал, что вот так буквально. «В тебе нет недостатков». Я не произнес это, побоявшись прослыть в его глазах неадекватным идеалистом. Надеялся, что он считает по движениям, жестам, лицу, рукам, и не зря — в ответ он посмеивался чуть смущенно, подавался назад плавным изгибом в откровенной провокации, урчал, терся, тянулся за лаской. Смелый, расслабленный и мягкий… Податливый и такой горячий. — У тебя температура, — заключил я ему в лоб полушепотом. — Походу твой спектрометр подождет еще недельку. — Ни за что, — он резко сел в постели. — Не в мою каденцию! К вечеру его стал одолевать сухой кашель, к утру среды пропал голос, ввиду чего он мучился и печатал гневные текстовые сообщения вместо аудио, повествующие о нелегкой доле несчастного агрегата и его не работающей консоли, заодно веселил меня альтернативной грамматикой. Между строк не проскользнуло ни одной жалобы на простуду, но я на всякий случай ссыпал в рюкзак половину своей аптечки и за пару часов до смены заявился к нему с кульком продуктов, дабы сварить бульона и смешать нам обоим шоты из свежевыжатого сока, имбиря и специй. — Еще один градус — и я водка, — хихикал он утомленно над термометром, с подозрительным довольством обложившись подушками и салфетками на диване перед проектором. — Зато сезон досмотрю. Зря я в понедельник в зал поперся… Но ты видел мои бока? Я не мог не пойти. Прежде чем отбыть на работу, я убедился, что он сбил температуру, поел и способен при необходимости согреть себе суп, оставил на столе все необходимые лекарства и наказал звонить при любом ухудшении и не стесняться скорой. На лице его помимо признательности за заботу читалась также благодарность за то, что я не читаю нотаций, несмотря на зудящее желание устроить небольшую лекцию о вреде пренебрежения собственным здоровьем. — Тебе следует начать щадить себя, — не удержался я под утро, когда он выдал каскад душераздирающего кашля. — С уважением относиться к своему телу, Черри, и не насиловать его в зале. Заменить кроссфит на пилатес, я не знаю, или йогу и хайкинг. Да, ты перестанешь быть сухим, как пациент анатомического театра, но зато сможешь… — Отстань, — он спрятал лицо между подушек. — Не переохлаждаться, не выходить мокрым на улицу и не игнорировать усталость… — Угу. — И не морить себя безуглеводной диетой. Кого ты пытаешься впечатлить? — Тебя! — он уставился на меня оскорбленно, резко приподняв голову. — Это ты дрочишь на мои сухожилия. Между наггетсами и сексом я выбираю секс. — Ну, на бока я тоже дрочу, — я присел рядом и стал осторожно разминать его плечевой пояс и спину, напоминая о старых травмах. — Я думаю, секс — это не про внешность саму по себе. Это про поведение. Про тебя в динамике. Голос, движения, настрой… А твоя сушеная спортивная форма — про превосходство над простыми смертными. Как будто ты считаешь, что для того, чтобы тебя любили, недостаточно тебя самого, ты должен выглядеть как фитнес-модель. Лучше всех. Или, по крайней мере, лучше большинства. — Ты сейчас описал мою нарциссическую травму, — он попытался замурчать от удовольствия, но хрипло закашлялся. — Ну вот, мы с твоей Тали в чем-то сходимся. Я не хочу менять ничего в тебе, но хочу донести, что ты мне будешь нравиться любым. — Но ты же любишь мои мышцы и когда их видно?.. — Черри, — я вздохнул с улыбкой. — Я всю жизнь учу анатомию, я их и так вижу, даже на очень плотном человеке. Мне до тебя в основном нравились женщины нормального сложения, не спортсменки. У них грудь, живот, бедра, и под этим всем тоже мышцы. Я всегда в голове делю людей на слои, если они мне нравятся. — Маньяк… — Кто бы говорил. — А если бы я был дрыщом? — он извернулся, устроил голову на моих коленях и проникновенно заглянул в глаза снизу вверх. — Если бы я был червем… — Ты бы все еще любил меня? — Да, — я положил ладонь на его грудь, согревая влажную, прохладную кожу. — Если бы твоя личность от этого радикально не изменилась. — Что это значит? — Что ты мог бы стесняться себя и тихо сидеть в углу или никогда не прийти в бар, и мы бы не познакомились. А так ты чувствовал себя уверенно и лез ко мне, и вот влез… — Я никогда не чувствовал себя уверенно. — Ты производишь такое впечатление. — То есть ты полюбил меня не за внешность? — он поймал мою руку и прижался к ней щекой. — Нет. За нее тоже, но не за состояние или форму, а за изначальные данные, которые ты не можешь изменить. — То есть?.. Я могу ходить два раза в неделю, а не пять?.. — Можешь вообще не ходить. Или можем ходить вместе. Мне одному там скучно, но с тобой я не против. Мы же уже договорились… Эй, ты куда? — пришлось осторожно уложить его обратно в постель: судя по порывистой попытке подняться, он был готов сорваться на тренировку в ту же минуту. Бурная молодость заметно сказалась на состоянии его организма. Радикально называть его плохим я не хотел, но держал в уме, что мой партнер, несмотря на впечатляющие силу и выносливость, несколько хрупче среднего и требует куда более бережного обращения. Постоянно принимает какие-то лекарства, живет с периодической спонтанной болью, которую привык игнорировать или купировать медикаментами, регулярно просит его размять и при этом совершенно не жалеет свое изнуренное тело, плюя на многочисленные переломы, порванные связки, поврежденный позвоночник и ряд операций, включая открытую, как он сказал… — А что было с твоем сердцем? — спросил я его в четверг за поздним завтраком там же, в постели. — Кокс, мет и алкашка, — он усмехнулся, закатив глаза на мгновение. — Вместе и по отдельности. Подсадили сердечко, но хотя бы не успели сильно повлиять на когнитивные функции, тут мне повезло. — А как ты завязал?.. — Никак. Ты же видел… Раз в полгода стабильно срываюсь. — Только алкоголь? — А чем это лучше? — голос его постепенно стал восстанавливаться, как и манера автономно вещать. — Крис сдал меня в рехаб в девятнадцатом, я потом пару лет был чистым, а после… Я уже рассказывал. Сначала он таскал меня по лучшим вертебрологам и физиотерапевтам, потом по наркологам. По пути сам бухать бросил. Хоть какая-то польза от меня… Недолгая. После него я пытался держаться, хотя бы из уважения, но… Все вернулось. Как видишь. До него тоже пару раз встречался со всякими «спасателями»… На таких как я другие не ведутся. Они или такие же… пожеванные. Но у них не хватало сил, и они меня бросали. Так что я пожизненно в терапии. И всегда старался избегать «опекунов». Слишком большой соблазн сложить с себя ответственность. Я о себе знаю, что способен себя со дна вытащить только сам. — И сейчас? — Нет. Ты не такой. Ты не тащишь меня сам. Но страхуешь. Веришь в мои силы. Это самое эффективное. Но я все время фоном боюсь… — Чего? — Что разочарую. Что ты устанешь от меня. Заменишь на кого-то попроще. Какую-нибудь девушку. Потому что… Всегда проще идти по течению, и потому что я такой проблемный и психованный… И потому что… — Черри, — я запустил пальцы в кудри на его затылке и стал массировать голову. — Тебя невозможно заменить. — Да, другого такого долбоеба не существует… — Я хочу именно тебя. Ты понимаешь? — Нет. — Значит, ты пока недостаточно хорошо меня изучил, но у тебя все впереди. — Расскажи. — Я никого никогда не меняю. В этом моя, если хочешь, основная романтическая драма всей жизни. Если бы Аня… — я споткнулся о ее имя, не уверенный, уместно ли упоминать бывших в такой откровенной беседе, но один Крис, наш третий партнер-призрак, давал мне индульгенцию на любое количество рассказов об экс-пассиях. — Если бы она меня не оставила, я бы все еще был с ней. Она была для меня самым близким человеком. И если бы все сложилось, я бы не променял ее ни на кого и никогда. — Даже на меня? — уязвленность в его глазах мешалась с надеждой. — Я бы тебя не увидел. А с тобой сейчас я не вижу других. У меня очень туннельное зрение, если мы говорим о романтике. Я сосредоточен на тебе, мои мысли о тебе, я всегда держу в голове, что есть ты, принимаю решения, исходя из того, как это повлияет на тебя. Так было с ней и теперь с тобой. Между вами я был один, даже если с кем-то встречался. И мне немного жаль, что раньше я не имел достаточно опыта и мозгов, чтобы это сформулировать ей в лицо. Но теперь имею. И говорю это в лицо тебе. Я не держу тебя, ты волен уйти, и если ты уйдешь, я справлюсь, потому что уже справлялся. И тогда, может быть, увижу кого-то еще. Но пока есть ты, мне никто не интересен. — Ты меня не заменишь? — Не заменю. Не выгоню. И не брошу. Если только на постель, чтобы прыгнуть сверху. Когда выздоровеешь. Договорились? — Да, — он уткнулся лбом мне в ключицы, продолжая жевать банан, и я невольно улыбнулся тому, как трогательно двигается его височно-нижнечелюстной сустав. — А теперь мне страшно, что с тобой что-то случится… — Черри, — я рассмеялся ему в макушку. — Со мной точно когда-то что-то случится, потому что это часть жизни. Или с тобой, и тогда это будет уже моя проблема. Но если ты сейчас остановишь настоящее для того, чтобы бояться будущего, и будешь думать о том, что когда-то тебе будет плохо, и поэтому тебе станет плохо уже сейчас, а заодно и мне… То мы уже сейчас не будем жить. Давай просто постараемся быть осторожными, разумными и внимательными, но жить в настоящем. После смены я снова вернулся к нему, номинально чтобы проследить, что он не изобрел новый способ навредить собственному здоровью, на деле… За минувшую неделю я так привык к его теплу и дыханию под боком, что сам испытывал иррациональный страх остаться в постели одному. Не желал признавать даже перед собой, что тем утром он озвучил мои собственные опасения, не поддающиеся никакой рационализации. Вымотанный неожиданно людной сменой в баре, перед отходом ко сну я долго стоял в душе и смотрел на стекающую воду, снова уплывая в отстраненно-тревожное состояние дереализации. Разглядывал мраморные разводы на кафеле, матовый металл черной решетки, в недоумении касался руками стекол… Эмилия наносила на них какой-то состав, чтобы не оставалось следов от капель, и те стекали резче и быстрее, чем с обычной стеклянной поверхности. Каждая отражала мир вверх ногами, извращала его суть, затягивала странной, сбивающей с толку дымкой, отчего он казался ненастоящим, как криво склеенная диорама. Всю ночь я промаялся в полуосознанной беспокойной дреме, полноценно так и не отдохнув. Разум метался меж сюрреалистических образов, объемных и ярких или плоских, будто покрытых краской из крадущих весь свет углеродных нанотрубок. — Майк? — Черри коснулся моего плеча, возвратив меня в осязаемую реальность. — Майки? На экране лежащего на его коленях ноутбука прямо на уровне моих глаз в нескольких окнах залезали друг на друга… Наверное, студенческие работы, судя по периодическим тяжелым вздохам, которые я отмечал в полусне. Нижний правый угол подсказывал, что за окнами еще не хмурый полдень, но всего лишь девятый час утра. — Кошмар? — он погладил меня по голове. — Ты тяжело дышал. — Похоже на то. — Хочешь рассказать? — Так странно, — я приподнял подушку и сел рядом с ним, удивляясь, как ярко возбужденный мозг запечатлел кадры, которые я обычно старался забыть сразу по пробуждении. — Я видел, как… Мы с тобой сидим в машине. Я тянусь, чтобы поцеловать тебя, ты тянешься в ответ, это происходит и… Я чувствую счастье и нежность. Обнимаю тебя, прижимаю к себе и… Ты начинаешь рассыпаться. Как в «Мстителях» после щелчка Таноса. Или как Волдеморт. Нет… Как… Как сгорающая бумага, обугливаешься, потом остается череп, черный, хрупкий, и он тоже распадается на пепел. И я во сне говорю, сам себе или чему-то выше — нет, так не пойдет, я не согласен. Хватаю тебя… Не уверен, как, за плечи и талию, и делаю шаг в сторону, из машины, и мы оказываемся в другом пространстве, где много света, и ты целый. И там только слепящий свет и как будто берег позади, дорога, какие-то пальмы, и свет настолько яркий, что все вокруг белое, и… Ты опять начинаешь рассыпаться, и я снова ухожу оттуда, держа тебя, и ты снова целый. И теперь мы в белом кубе, но свет не такой яркий. Потом мы в круглой каменной башне, хотя там нет окон, это больше похоже на колодец, очень широкий и с лестницей спиралью по стене. Серый камень, как в каком-то древнем храме. И все снова повторяется, и я опять куда-то делаю шаг, держу тебя, и это вдруг стеклянная клетка, как твой душ. Вернее, стеклянные только грани, а стен нету… И я смотрю в стороны, вверх, вниз, по бокам ряды таких же клеток, как в зеркальных тоннелях. Их грани сияют на черном фоне. Больше всего похоже на четвертое измерение, как показали в «Интерстелларе». И я держу тебя, перемещаюсь по этому измерению вперед, или назад, или куда-то в бок и понимаю, что не могу остановиться. Как только я останавливаюсь, ты начинаешь распадаться на пепел и исчезать, и я опять делаю шаг… Назад во времени? Или в другую реальность. Где ты еще есть. И обнимаю тебя там, и не могу найти ту, где ты останешься… — Майки, — он отложил компьютер, подсел ближе и притянул меня к себе. — Я тут. С тобой, в этой реальности. Целый, смотри, не обуглился. Я не собираюсь рассыпаться. — Я еще просил тебя в машине… Пожалуйста, не бросай меня. Не оставляй меня тут одного, — сказать это ему в шею было гораздо проще, чем в глаза. — На самом деле, я считаю, наши сны подсказывают нам о прорехах в эмоциональной сфере. О местах, над которыми нужно поработать, чтобы укрепить их. Надо просто понять, что в жизни вызывает такие же эмоции, как в этом сне. Наверное, я сам тоже… Просто боюсь тебя потерять. — Это нормально, когда кто-то дорог тебе, — он говорил со мной тихо и ласково, будто утешал ребенка. — Но ты же сам сказал, нельзя позволять страху перед будущим портить настоящее, да? Оно еще не предопределено. — Ты прав, — твердость его костей и упругость мышц под ладонями внушали оптимизм и замедляли пульс, как и заложенный нос с мокрым кашлем. — Твой сон напомнил мне… — он вдруг прыснул и щекотно заухмылялся мне в ухо. — Я как-то в Берлине мощно заглючил после… Даже не знаю, что это было. Скорее всего, ДМТ с алкоголем, но я до сих пор не уверен. Не знаю, сколько я реально провел времени в этом состоянии, но… Ты смотрел «Inception», с Ди Каприо? Вот я как будто оказался в таком сне и прожил целых семь лет в своей голове за один приход. Причем я в этом мире не существовал сам, я… Как будто умер, растворился в пространстве и стал наблюдателем. Хуй знает, как мое сознание народило таких антиутопий, но я посмотрел сотню сценариев, как мир рушится, и… Самый тупой, абсурдный, бездарный и бытовой оказался самым вероятным. А потом проснулся в какой-то квартире на полу, довольно приличной, не как притон. И долго не мог поверить, что я все еще… Это было незадолго до Криса. В семнадцатом? Я был уверен, что уже какой-нибудь двадцать второй, четвертый или пятый, и мир захватила кучка чокнутых злодеев как из паленого комикса, технологии превратили всех в рабов, чтобы отуплять, стравливать и эксплуатировать… Везде войны, катастрофы и секунды до полуночи на часах Судного дня. И я уже собрался сам стереть этот мир нахуй, чтобы никто больше не страдал, но не успел, потому что очнулся. Так что у них там еще есть шанс. Вот такой семилетний трип в параллельную реальность. Ты никогда не пробовал психоделики? — Нет, только траву. — Страшно представить, что бы ты наглючил с твоим художественным видением… А недавно я как-то задремал на работе… В прошлом году, зимой. На пару минут всего, но мне приснился Крис, мы с ним проговорили пару часов, — он потянулся за салфеткой, высморкался, сполз ниже и улегся головой мне на грудь. — Я прямо по репликам мог бы пересказать. И в конце он говорил мне, как любит меня. Я сказал, что не могу это больше чувствовать, потому что он не здесь, а он ответил, что он теперь — часть меня самого, потому что я все еще помню, как сильно он любил меня, а значит, он продолжит делать это из моей памяти. Светлая, но еще живая грусть в его голосе уколола ошметками вновь всколыхнувшейся ревности, конец которой, как я полагал, должно было положить наше недавнее путешествие в безрадостное прошлое. С возвращения минуло меньше недели, но рядом с ним время искажалось и в нашей осязаемой действительности: столь частой и интенсивной смены экстремальных по силе эмоций я не испытывал за всю жизнь, и оттого считанные дни воспринимались как долгие месяцы. Невольная зависть одолевала меня еще в конце лета, когда он без тени недовольства или внутреннего напряжения откопал в ряду старых холстов небольшой портрет отвернувшейся от зрителя девушки в алом платье. — На нее как будто давит весь мир. — Это Аня, моя… — я не успел заготовить формулировки, не ожидая, что придется «знакомить» их так скоро. Экс-муза? Первая любовь? Бывшая девушка? Сбежавшая невеста? Несостоявшийся спутник жизни?.. Я все еще не мог смотреть на нее без зудящей тоски, но тот факт, что картину держал в руках мой Черри, превращал это чувство из фрустрирующего в ностальгическое. — Лучший друг. Когда-то. — А сейчас? — Сейчас она замужем, растит детей и пишет очередную книгу. Наверное. Мы давно не общались. — Почему? — Не знаю… Разошлись пути. Он смотрел на нее с интересом, на меня — с сочувствием; я на него — размышляя, что со мной рядом вдруг оказался тот редкий человек, перед которым я не желал играть, замалчивать и храбриться. Ему хотелось верить и рассказывать о том, что прежде ни с кем не обсуждалось. — Я даже собирался сделать ей предложение, — я старался звучать непринужденно. — Можно сказать, меня опередили. — Да… я так и подумал. Что она была дорога тебе, — он почтительно вернул картину на место и пробежался пальцами по углам других холстов. — Ее тут довольно много. Я не сразу понял, что это одна и та же девушка, у нее все время разные прически и цвет волос. Решил, что твоя бывшая. — Мы встречались. Какое-то время, — я не стал озвучивать цифр во избежание ненужных сентиментов. — Ты ее пишешь иначе, чем остальных, — он безошибочно подцепил и вытащил другой ее портрет, в тускло-синей, «подводной» гамме с яркими огненными всполохами. — Нежнее. И она всегда выглядит так, как будто знает о конце света и не может никому рассказать. — У нее было… непростое становление, — пришлось замедлиться, чтобы остаться деликатным с давно чужой историей. — Ее… близкий родственник сел по тяжелой статье. И мне иногда казалось, что этот факт как бы… Стал одной из основ ее идентичности. Ей потом диагностировали комплексное ПТСР, годы терапии, психологи. А она решила переиграть судьбу. Взяла все в свои руки и написала книгу. Вложила свои чувства в персонажа, нашла в себе силы прожить все еще раз. Но уже с пониманием, как это преодолеть и самоисцелиться. Я многому у нее научился. Позже… Кажется, в ноябре — я рассказывал про нее что-то еще, упоминал, что не знаю, почему она стала отдаляться и отчего в итоге все так резко и неожиданно закончилось. Он снова вытащил тот же портрет с алым платьем и долго разглядывал его, прежде чем заговорить неуверенно: — У меня есть предположение… просто мысль. Может быть, ей не нравилось это, — он указал на ее чуть сжавшийся силуэт. — Мои работы? — я усомнился и допустил, что понял его неверно. — Она всегда поддерживала меня в выборе творчества перед… — Нет, — он замотал головой. — Она. Может быть, она просто не хотела быть такой. Ты видел и любил ту ее часть, от которой она пыталась исцелиться. Я надолго задумался, усмотрев в его словах простую и столь очевидную логику, которой прежде никогда не замечал, ища причины все глубже и глубже, строя многоэтажные модели ситуаций, причин и скрытых мотивов. Не обязательно правдоподобную, но… — Твоя версия намного менее обидная, чем куча тех, что я придумал, — усмехнулся я ему с невеселой благодарностью. — Ты мог бы ее спросить, — он ободряюще улыбнулся в ответ. — Я бы хотел спросить тебя, — я дождался, пока он подойдет и заглянет в глаза, весь внимание. — То, что ты сейчас сказал… Ты чувствуешь то же самое? — Нет, — он смотрел предельно серьезно. — Я чувствую себя увиденным и услышанным. Впервые. И что со мной впервые обращаются бережно. — А как же Крис? — Он не заглядывал внутрь. Просто любил, что получил, не задавая вопросов. Может, если бы задавал, нам было бы не так… Легко вместе. Ого… Это странно, — он взял меня за руки и хмыкнул удивленно, чем помог удержаться от вопроса, легко ли ему со мной. — Я не привык думать о нем без боли. — Может, потому что наконец смог выговориться. — И я очень благодарен тебе, Майки, что разрешаешь мне говорить о нем. — Ну… Он мне точно не конкурент, — я решил не поправлять его, понадеявшись на общий пиетет к черному юмору. — По крайней мере, до ближайшего зомби-апокалипсиса. Но у меня больше шансов выглядеть посвежее. Его идея о том, что я мог бы спросить ее прямо, как научился делать с ним, несколько дней не оставляла мои мысли после той беседы. И я, и она — оба давно уже перевернули страницы, и такой вопрос не обрушился бы неподъемной тяжестью. По крайней мере, я на это надеялся. Она всегда была добра ко мне, до сих пор поздравляла с днем рождения и Новым годом… Даже несмотря на то, что я ни разу не ответил. «Царевич вел переписку с Вольтером, но тот никогда не отвечал ему, семя дьяволово», — прозвучало в голове голосом Черри. Наверное, мой адрес просто значился в рассылке. Соблазн написать ей щекотал нервы еще сутки. Нам обоим всегда было комфортнее писать, но голос и мимика рассказали бы гораздо больше. В письме она рассказала бы мягкую полуправду, чтобы не ранить, подстелила бы столько соломы, что я в жизни не отыскал бы в ней иглу истины. Однако готовности и желания встречаться я не чувствовал. Не знал, как ответить себе, зачем. Что я получу от сокровенного знания? Какую-то конкретику? То, с чем смогу смириться? Потому что без этой конкретики мириться приходилось со всем, что я из себя представлял, всеми принятыми решениями и всем, что когда-либо делал и создавал. Всем, что было отвергнуто разом по неясной мне причине. Тогда как я до сих пор не нашел в нашей истории своей ошибки. Ей нравился этот портрет в красном, написанный на ее двадцатипятилетие. Она выглядела немного разочарованной, когда я подарил его, будто ожидала другого, что я списал на общее психологическое состояние. Но когда попросила собрать и переслать ее вещи по новому адресу, ждала и эту картину. Я отписался, что не знаю, куда сунул ее, и пришлю, когда обнаружу. Не хотел отдавать. Вложил слишком много себя самого. Она больше не спрашивала, а я так и не «нашел». А теперь, с появлением Черри, это как будто перестало быть важным. Просто акрил на недорогом холсте с легким подрамником. Двадцать евро за пересылку на пару тысяч километров на запад. Она не злопамятная. Я мог бы написать, по возможности кратко, что отыскал при уборке и, если еще нужна… Судя по тому, что знал о ней, такой жест вызвал бы максимум сентиментальное умиление. Мог бы даже надавить, сказав, что ощущаю вину за прошлое и хотел бы встретиться, извиниться за свое поведение, закрыть эту тему для себя, оставшись в добрых отношениях. Немного нечестно. Мои признания абстрактной вины всегда были ее слабостью, даже когда я не знал, за что извиняюсь. То был ноябрь. Теперь, в декабре, расчесывая невидимые, не заживающие раны от острых раковин и кораллов, я просил не корыстного, манипулятивного прощения, но помощи. Как и договаривались в день отъезда из родного города Черри, мы созвонились по видеосвязи через три дня, утром той же среды, когда он слег в неравной борьбе с технологиями. — Я столько раз сочиняла у себя в голове, что и как скажу, если ты все-таки однажды спросишь, — она смотрела с прежней теплотой, будто только вчера я ободрал себе бока в безуспешной попытке взобраться к ней на самую верхушку старой раскидистой яблони в соседнем дворе, ныне давно уже срубленной. — Как мне остаться честной с тобой и собой и вместе с тем не поранить тебя. — Я не хрустальный, — я поставил телефон на подоконник в надежде, что видеосвязь не подведет. — Ты стеклянный. Как высокий замок из тонкого стекла с острыми башнями и пиками. Зря я наивно полагал, что сам изобрел это сравнение для Черри. Сколько еще ее мыслей нечаянно присвоил?.. Она сидела в ярких солнечных лучах и чуть щурилась, улыбаясь, как старому другу — ничуть не изменилась, только волосы завила холодной волной, теперь черные с красновато-золотистым отливом. Домашняя растянутая футболка, белая с вытертым принтом. Яркая помада. Тот же острый нос и губы сердечком. Милая, знакомая асимметрия. — Я не согласен. — Хорошо. Мы никогда долго не спорили. — Не замок. Сложный стеклянный механизм со множеством хрупких деталей, которые очень легко сломать и заодно изрезать руки, — она, как и всегда, глядела на вещи иначе, через призму своего творчества. — Уже нет. Это мир вокруг — этот твой замок, — я устало потер глаза, не привыкший бодрствовать в девять утра. — А мы с тобой всего лишь осколки. Просто кто-то красиво откололся, а кто-то пытается собраться в кучу. — А кого-то раскрошило. — И развеяло. — Я скучала по этому, — она наклонилась ближе к экрану, заставив на долю секунды пожалеть, что я не могу обнять ее, хотя бы по-приятельски. — По нашим диалогам. Никто кроме тебя так не умел. Подхватить осколок образа и повести… Дорисовать все вокруг, буквально из ничего. Легко, как ветер бумажный самолетик. — Но этого оказалось недостаточно, — я не скрывал упрека за усмешкой. — Это было нашим клеем. — Я верил, что не только это, — мы явно выруливали куда-то не туда, все дальше отклоняясь от вектора намеченной беседы, и я постарался скорректировать русло. — Будь с нами Сильвестр, он бы выдал что-то в духе… Дай дураку стеклянный хуй, он и его разобьет, и жопу порежет. — Верю, — отсмеявшись, кивнула она. — Расскажи, какой он? — Он… — я прикрыл глаза, стараясь не улыбаться. — Алкоголик. Со стажем. И торчок. Вроде бывший. Нервный. Тревожный. Очень эмоциональный. Говорит, что нарцисс, но по мне — истеричка. Настоящий, махровый истероид, которому критически важно быть главной звездой везде и всегда. Его психологиня говорит, что у него черты ПРЛ. Не знаю, может быть. Жертва насилия. Сексуального. В детстве. Я писал. Из селфхарма если только тату и тоннели. Любое напряжение снимает либо спиртом, либо сексом. Но я не пью, поэтому… хромаю. Либидо как в семнадцать. Заместительный тестостерон не замечал, может, это нервное. Мозги в некоторых аспектах тоже как в семнадцать. Ездит бухой, и это невозможно исправить. Жду, когда опять потеряет права. Экс-психомаз, как сам говорит. Просто маз. Хотя боль не любит. Ходячее противоречие. Ебанутый вконец, если не знать контекста. Натуральный отморозок. Я иногда смотрю на него и думаю — как тебя вообще земля носит, чудо в перьях?.. — Можешь продолжать, но я уже вижу, что ты пропал, — скрывать понимающую улыбку она даже не планировала. — С концами, — отрицать очевидное я не видел смысла. — Он лучший из живущих. Абсолют. Я все не мог понять мозгами, как можно так сильно кого-то любить? Это точно предел, сильнее уже невозможно. А потом на следующий день просыпаюсь, смотрю на его опухшую физиономию и понимаю — нет, возможно… — Я немного завидую, — она подперла подбородок ладонью и смотрела с почти родительским умилением. — Масштабу твоих чувств. Тебе нравится рассказывать про него? — Да… Кому угодно. Всем. Всему миру. — Я так долго могу. Давай попробую к сути, — я сцепил пальцы, собираясь с мыслями. — Извини, если будет сумбурно… Последние дни — это какой-то бесконечный трэш. Основной косяк — вопрос доверия. Моего собственного к самому себе. Я до этого много рефлексировал, собирал информацию по крупицам, составлял цельную картину. Но я о себе лучшего мнения, чем есть, наверное. Смотри… На конец ноября у меня в наличии были следующие моменты. Его активное согласие. Мое желание быть поддерживающим партнером. Понимание, что его становление — это жизнь в постоянном прессинге, напряжении и стрессе. И если резко убрать давление, он будет теряться. Он сам говорил, что его штормило в начале от перекоса от боли к заботе. Ему плохо, когда все хорошо. Когда не с кем бороться, он перенаправляет негатив на себя и борется с собой. Он уже взрослый, психика гибкая как кость. Можно, конечно, сломать и срастить заново, но это слишком радикально, и я не хочу ничего ломать. Да, с ним работает мягкое, постепенное давление, но это в долгой перспективе. На такое уйдут годы, а у него запас прочности максимум на полгода, потом форсированный рестарт. Запой или что похуже. И я пытаюсь понять… Что я могу сделать сейчас? Как помочь. Не переламывать заново, но как-то адаптировать среду под его потребности. Создавать управляемое напряжение и закреплять положительный результат поощрением… Потому что если все долго будет хорошо, его психика сама создаст «плохо». Сама себя подожжет. Помнишь мем про рыбу-каплю? Я как-то провел аналогию, что он как глубоководная рыбина, не может нормально существовать в недостаточных атмосферах… — Май, — она прервала меня осторожно. — Пока все звучит так, как будто ты ищешь рациональное оправдание, чтобы отдоминячить другого мужика. Комплексная посттравма так не работает. Не надо экспериментировать с этим без подготовки, ты рискуешь все только усугубить. Если это так серьезно, как ты писал, ему нужен психиатр, таблетки и отдых. Много, много отдыха и изоляция от ретравмирующих факторов. Но я так понимаю, для вас это не вариант… — Да, — я поднял ладонь, прося возможности закончить мысль. — Погоди. Я так рассуждал до прошлой недели. Я не собираюсь лечить ему голову поркой или конским дилдаком, на это он и так согласится. Он активно демонстрирует свою потребность, так сказать, в БДСМ, но это уже отдельный вопрос, там свои нюансы, я еще не разобрался. Но у тебя я попросил помощи не потому, что не справляется он. В этом нет смысла, ты с ним не знакома лично. Кроме того, у него-то как раз сейчас все более-менее стабильно. — Проблемы у тебя, — констатировала она. — Да. — Вот это поворот. — Ага, — я проигнорировал иронию, уперся локтями в колени и опустил голову, не уверенный, может ли она меня теперь видеть, затем снова сел прямее. — Нашла коса на камень. Валун. Скалу, чтоб ее. Это странно, на самом деле, ты не задумывалась? Кто-то всю жизнь проводит в стагнации и внутреннем штиле, а кому-то достаются все камни, ямы и кочки. Я даже думал сделать ему футболку, как у тебя, с надписью «Why me?». — Я не настаиваю, но мне кажется, ты не совсем прав, — она смотрела прямо и без сомнений, несмотря на выбор слов. — В плане? — В тебе никогда не было штиля. Ты просто мастерски отключаешься от своей боли. — Потому что в моей жизни ее было не так много, она не успела серьезно навредить. — Я слежу за твоим творчеством, Май, — от ее не моргающего взгляда делалось не по себе. — Гений сублимации. — Вся драма в моей жизни происходит не со мной и мною не контролируется, — я не собирался сдавать оборону, сбитый с толку осознанием, что теперь со мной говорит почти незнакомый человек, многое в своих убеждениях пересмотревший. — Я все еще здоров, моя семья в порядке, у меня хватает денег, работа мне в целом нравится, есть друзья, меня ничего не беспокоит и не бесит… — Кто-то получает колющие удары ножом, — она улыбнулась, но только губами. — Кто-то сотни мелких порезов. То, что ты не осознаешь боль, не значит, что тебе не больно. Показать? — Попробуй, — я неуверенно поежился, не представляя, с чем предстоит столкнуться. — Ты перекати-поле и ничему и никому не принадлежишь, хотя это твоя болезненная потребность с детства. Ни стране, ни нации, ни социальному срезу, ни человеку. Ты всегда хотел быть частью чего-то. Принадлежать чему-то. Тебя никто никогда не любил так, как ты этого хочешь и, по твоему мнению, заслуживаешь. Твои друзья не знают, что у тебя происходит в голове. Никогда не знали и не понимали, ты боишься показать им свое лицо. Ты ничего стоящего, как сам считаешь, еще не оставил и не знаешь, оставишь ли когда-нибудь. У тебя все меньше времени и сил. Ты не понимаешь, кто ты и для чего живешь, зачем ты здесь и кому вообще все это нужно. Думаешь, что все тобой разочарованы. Заранее уверен в этом. Рос под жесточайшим давлением и запретом чувствовать. Состоишь на девяносто процентов из страхов, тревоги и неуверенности в себе, и эта твоя скромность и склонность самоизолироваться — это не ты, а твои комплексы. А ты — это тот, кому нужно внимание, признание, аудитория и великое наследие. То, чего не стесняется твой Сильвестр. Он — твое зеркало, Май. И ты думаешь, что ты весь такой независимый и самостоятельный, все сам, но чтобы к чему-то прийти, тебе нужны одновременно плечо рядом для опоры и поджопник для мотивации. Но ты уверен, что никому не нужен и не интересен. Что не стоишь внимания. Довольствуешься малым. Просираешь потенциал. Ты ведь о себе высокого мнения. Живешь под странным девизом, «не ошибается тот, кто не ничего делает», а ты панически боишься ошибиться, потому что привык делать сразу все идеально или не делать вообще. Но постепенно начинаешь понимать, что не делать ничего от страха — это еще худшая ошибка. И никогда ни у кого не просить помощи — тоже. Ну как? Не больно? — Раунд, — я засмеялся от неожиданности. — Уау. Это было жестко… — Скажи, если я где-то не права, — она нахмурилась в ответ и подсела ближе к камере. — А еще у тебя перманентный недотрах, но ты научился это в себе душить и убедил себя, что у тебя «слабая половая конституция». Потому что слишком гордый, чтобы кого-то добиваться, поэтому ждешь, что будут добиваться тебя, хотя эта роль тебе по статусу не полагается. — Погоди, я сейчас, — я поднялся и прошел на кухню, давая себе передышку, чтобы переварить услышанное в уединении и не выдать реакций, о которых позже пожалею. В чем она не права, я мог бы подробно расписать, если бы увидел эту обличительную речь на бумаге или экране и мог бы вычленить претензии попунктно. Первым порывом и был соблазн попросить ее изложить то же самое письменно, чтобы дать мне возможность проанализировать сказанное, а не отбиваться, как от роя пчел. Следом — понимание, что она не враг и это не претензии. Она не злилась на меня и не желала мне зла, не собиралась меня унижать или оскорблять, но отозвалась, чтобы помочь. Далее — напоминание, что мы формально чужие люди и ее мнение не сыграет никакой роли, если не повлияет на мое поведение или отношение важных для меня людей, в свете последних событий — непосредственно Черри. Последний раз схожие ощущения я испытывал, когда брат с яростью в глазах тщетно пытался столкнуть меня с пирса в море без весомой причины, сугубо из желания навредить. Но ему было семь, а не сорок, и он за тот случай так и не извинился, как и за все прочие. — Прости, это правда было резко с моей стороны, — она изменилась в лице за минуты моего отсутствия, словно действительно сожалела. — Но до тебя по-другому не достучаться, а у нас не так много времени. — Мне уже не тридцать, лобная доля доразвилась. Видишь, я же попросил помощи? — я улыбнулся в знак примирения. — Ты мне сейчас напомнила Женю, он как-то без предупреждения на ровном месте укусил меня за большой палец на ноге… — Я по-о-омню, — она рассмеялась, откинувшись на спинку кресла, и долго не могла успокоиться. — Твоя мама рассказывала. До крови… Как маленькая акула… — Про недотрах было в точку, остальное я не запомнил, — я взял телефон с подоконника и ушел в мастерскую, где поставил его на мольберт, после чего уселся на диван. — Я боюсь своих мыслей, Ань. Мне тяжело оставаться одному. Мы ведем себя так, как будто не было этой поездки, но я перестал нормально спать и не могу расслабиться. Меня успокаивает только физический контакт с ним. Не секс, но просто… Обнимать или спать вместе. Это пугает. Я хотел быть опорой. Но не могу справиться с эмоциями и чувствую себя обузой. И не понимаю, что с этим делать. Он, наоборот, как будто скинул ношу и задышал. А я фигурально раздавлен этим всем… Вернее, своей беспомощностью. Я не знаю, как помочь, что сказать, как продолжать. Я уже ничего не знаю… — Помочь ему или себе? — она заговорила, когда пауза затянулась. — Ему не нужна помощь, Май. Ты правильно интерпретируешь, он задышал. Считай, с него сняли удавку. Одну из. Твоя задача в этой части — не превратить свою великую любовь в новую удавку. С твоей потребностью все контролировать. Не бери ответственность за него на себя. Позволь ему справиться самому. — Он сначала твердил, что я спасатель, а потом что-то типа… Ты другой, ты не тащишь меня, но страхуешь и веришь, что все получится… Как-то так, — я в который раз поразился ее проницательности. — Все верно, — она кивнула. — Ты все правильно делаешь. Но тебе стоит выкинуть из головы этот образ пассажира. Ты не пассажир, и вы не в машине, не упрощай. Ключевая разница в том, что ты сейчас являешься активным участником этой истории, полноправным со-творцом. У вас есть шанс на совместное будущее, на которое ты можешь и будешь влиять. Я знаю, что для тебя самое ужасное — это отсутствие возможности починить и проконтролировать исправность, но… Там, где тебе кажется, что ты не имеешь власти и бессилен, ты на самом деле можешь очень многое. Ты в буквальном смысле соавтор следующих глав. — Спасибо, — я отозвался не сразу и не таким ровным голосом, как планировал. — Мне вроде легче. — Пожалуйста, — она улыбнулась с участием и заботой. — Всегда рада помочь. — Почему с тобой это не сработало? — вопрос вырвался прежде, чем я успел оценить его уместность, однако страх, что дискуссия перерастет в запоздалый конфликт, на мгновение уступил измучившему меня за десяток лет любопытству. — Потому что мы оба были зеленые и глупые, — она опустила глаза, словно бы пряча от меня вину с толикой злости. — У нас не было достаточно опыта и понимания, как справляться с… Теперь, как ты сказал, лобная доля созрела до адекватности. Если тебе станет легче от этой информации, по последним данным у вас, парней, эмоциональный интеллект развивается нормально только к сорока двум. Так что тебе еще два года эволюционировать… — Внушает оптимизм, — я попытался состроить напыщенное выражение, после чего мы оба засмеялись. — Давай кратко по делу, — она села прямее и приобрела вид благосклонного, но строгого доктора. — Первое. Адаптировать среду — отличная идея, но делать это следует с крайней осторожностью. Не переоценивай свои возможности, не будь к себе строг и не жди чуда. Второе. Нет, с твоих рассказов он не истероид, это не расстройство личности. Может быть, акцентуация, но больше похоже на защитный механизм. Пограничка… Может быть. Не уверена. Но такие диагнозы должны ставить квалифицированные врачи. Лучше не вешай на него ярлыки, это будет сбивать с толку. И не ориентируйся на шаблоны и инструкции извне. Человеческая психика — это не механизм отлаженного серийного производства, там на каждом этапе сбои и каждый случай индивидуален. Считай, что учишь его, как новый язык. Уверена, у тебя получится, ты умный, восприимчивый и скрупулезный. — Не факт, что достаточно, — я скривился с сомнением. — Я по одному этому разговору вижу, как сильно ты вырос. И знаешь… — ее улыбка изменилась, смягчившись, а в глазах промелькнула неожиданная грусть. — Я к этому не причастна уже, но все равно испытываю за тебя гордость. — Гордость? — после этих слов я на несколько секунд выпал из беседы, польщенный и изумленно-недоверчивый. — Серьезно?.. — Ты совсем другой теперь, — она глядела оценивающе. — Внимательный, чувствительный, более открытый, настроен на диалог. Не так зациклен на своих демонах. Не боишься быть уязвимым. Я удивлена уровнем твоей сознательности. — Спасибо… — Теперь третье, самое критичное, — взгляд ее снова сделался серьезным. — Это только твоя ответственность — позаботиться о себе. Ты всегда исправно ходил по врачам, но психическое здоровье не менее важно, чем физическое. В твоем случае ключевой момент — не бойся своей головы. Твоя психика на твоей стороне, ее задача — защищать и сохранять тебя. Мозг — такая же часть тебя, как и рука. Может, я прозвучу как очередной коуч из Инсты, но все ответы уже есть в твоем сознании. Заглядывай в себя. Вытаскивай страхи, рисуй, проговаривай. Даже то, что ты сейчас смог рассказать это мне — гигантский прогресс… — Ты правда гордишься мной? — я все никак не мог переварить ее мимолетное признание. — Да, — она покачала головой уверенно. — У тебя всегда был жесткий моральный стержень. Такие люди, как Сильвестр, кто видел в жизни много несправедливости, часто цепляются за таких как ты. Погоди… Отодвинься. Что там за огромной портрет лучника?.. У тебя за спиной. Покажешь? Я показал ей несколько законченных новых картин — не самых откровенных, по-прежнему страшась демонстрировать нутро даже самым близким. Вероятно, также из опасения, как легко могу увлечься и проговорить о них и Черри несколько часов без остановки. Мы закончили беседу на мажорной ноте, тепло попрощавшись: держа в уме, что эта «встреча» может быть последней, я постарался высказать максимум слов благодарности и признательности за участие, в итоге развеселив ее рекордным для себя «красноречием». После на меня не снизошло откровение, я не достиг просветления и не исцелился от душевных метаний, да и ничего подобного после одного в целом краткого разговора и не ожидал. Результатом стало смутное удовлетворение, хоть я и сознавал, что проблема не решилась и волшебной пилюли или пенделя мне не выписали, но… Она будто развернула меня лицом к искомой тропе. Или, скорее, еле заметному пути. Это у Черри в голове темнел сумрачный лес, в моей простиралась все та же оранжевая закатная пустыня с вычурными архитектурными экспериментами и редкими причудливыми оазисами. Узкая, кривая, уходящая вдаль по гребням острых скал дорожка… Но теперь я видел вектор, слившийся из трех выводов-заветов от той, на кого я всегда смотрел снизу вверх. Разумно оценивать свои возможности; не вешать ярлыки и не действовать по шаблону; моя психика — союзник, а не враг. Странная идея, с которой следовало свыкнуться. Моя экс-избранница с юных лет могла похвастаться завидной способностью к языкам, и не только в сфере лингвистики. В нашем союзе она была эмоциями, я — разумом, но именно она отвечала за наведение мостов, всегда знала, как перевести идею со своего чувственного на мой рационализаторский и наоборот. Но главное — умела выразить все словесно, в отличие от меня, своего «немого» партнера, и потому казалась мне существом высшего порядка. Правя ее тексты, я не уставал поражаться — увы, не вслух — вербальной светотени высочайшей детализации. Ее таланту пугающе точно отобразить чувство, мотив, мысль… Самые мелкие нюансы. И все же я не ожидал, что встреча, даже онлайн, которой я подсознательно так долго ожидал, которая снилась мне столько раз и которую, изредка поддаваясь искушению, я прокручивал в голове с разными сценариями, покажется… Хоть и важной, значимой в рамках целого отрезка прошлого — четверти всей жизни, на самом деле, — но такой бытовой. Почти тривиальной, словно я и вправду в рамках привычного повседневного маршрута посетил сеанс у психотерапевта или пообщался со старым другом. Несмотря на подлинную радость видеть ее, этой эмоции не хватало места в груди на фоне иных, тяжелых, давящих и злободневных. Зато послевкусием подступил странный зуд где-то на периферии мыслей, твердящий, что мы не окончили диалог. Еще многое следовало обсудить. В первую очередь нас самих, но захочет ли она? Объяснять, аргументировать и доказывать? Или слишком устала от такого когда-то? Каждый год, под конец декабря, в праздничный промежуток между Рождеством и Новым годом она приезжала навестить родителей на пару дней. Вдруг бы выкроила час или пару для страницы из прошлого? Может, даже не самой ужасной? Мы бы посидели за чашкой чая в уютном кафе, пообщались о жизни или… Вывалили друг другу запоздалый фидбек. Что мог бы предъявить я? Кроме финального абзаца нашего романа, у меня не было к ней ни единой претензии. То же тотальное принятие, что и с Черри, но почему-то не сработавшее. Я и сейчас, с высоты лет, мог бы назвать ее идеальным партнером. Творческим, понимающим, глубоко эмоциональным и заботливым. Не помнил о ней ничего плохого. Хотел бы только объяснения, что подтолкнуло в одночасье принять столь радикальное решение за нас обоих. Поставить точку и договориться со старыми демонами. Я снова поблагодарил ее за разговор в сообщении, добавив, что буду рад пересечься в конце месяца, если она навестит наш прибрежный город. Если будут силы, время и желание. Она лайкнула сообщение, но ничего не ответила, и я не намеревался настаивать, параллельно отвлекаемый другой перепиской, с лицом куда более оперативным. Вывод о том, что горло и связки подвели моего словоохотливого любовника, напрашивался ввиду количества забавных, длинных и нетипичных для него сообщений с драматическими жалобами и грамматикой, хромающей на пятую ногу. «Ja ahujevaju majk nu Tī prikiņ, na ļekciju prišlo poltara magistra, ja im skazal idite nahuj, nu ladno, net, ja skazal pojdemte vse jebatsa s spectrometrom, potomu što nam s dinom nužno boļše rabov. Žopoj čuju, oni v Raždestvo pribegut takije, professor Bēniņčik, milīj horošij, gani naši points sukāāā, a ja im PAŠĻI BĻATJ NAHER ATSIUDA, ja vam srazu skazal, ja do 2. janvārim buhatj budu ūūūūū negadūju kāk ja negadūūūūju majkīīīīīī». Напоминая себе, что, и без того уже свободно владея двумя другими языками, он никогда не учился заковыристому и далеко не всегда логичному правописанию, да и не обязан был, я все равно не удержался и ответил насмешливым «Рождество от слова рОды. Я даже не знаю ни одного слова, начинающегося на «раж-», кроме самого слова «раж», а это заимствование». В ответ посыпались справедливые ругательства и угрозы: «Oj Tī tože idi nahuj našolsa mne grammar nazi» «Na moj baļšoj tviordij tolstij huj» «Vastavšij v Tvoju čestj motina Tī ohujevšaja» «Izvoļte sudar ogalitj špagu, ja brasaju vam v lico cumshot oj ja hotel skazatj perčatku» «Budte muščinoj i primite moj člen oj pardonnez mon français moj vīzov» «Ja sražu vas žemčužnīm vīstrelam priama v glaz» «Chocolate one if you know what I mean» «Oooooh fuck reaļna vstal nu jobana, apiatj dročitj» «ON ZARABOTAL MĀĀĀJK SPECTROMETER ZARABOTAL» «Ložnaja trivoga, nihuja on ne rabotajet» Остаток недели я провел у него в квартире, отлучаясь надолго только на работу, пичкая его витаминами и переняв на себя часть бытовой рутины, дабы облегчить постельный режим. Он вяло отбрыкивался от заботливых жестов и ворчал, что грипп проходит за семь дней, если его не лечить, и за неделю, если лечить, бормотал сквозь зубы «Вот, дали ему год, а он отсидел двенадцать месяцев и вышел досрочно», но поглядывал тайком с таким преданным упоением, что я готов был сутками носить ему чай в постель и выгребать из-под одеяла скомканные салфетки. Стряпню мою он ел стоически и без жалоб, хотя почти все досаливал и изрядно перчил, но разразился пространным монологом, когда я эксперимента ради поставил перед ним тайский кокосовый суп с аутентичным количеством острых специй. — Знаешь, почему я у Капучины бутеры брал? И к Санте домой напрашивался. Мама мне каждый день вечером наливала огромную тарелку супа, чаще всего из капусты, я им давился и не имел морального права отказываться или жаловаться. Потому что у нас же денег нет. Она мне прямо с горкой наваливала из литровой банки, в меня столько не лезло. Я над тарелкой по два часа вздыхал и ложкой возюкал, потому что ее недовольный вид страшнее капусты. Она сама обедала на работе в больнице и приносила мне оттуда каши и супы бесконечные в литровой банке. Гороховый, фасолевый, из гречки с молоком. И блевотный кофе из цикория. Смотрела все эти два часа, как я давлюсь, и бросала так… Ну ничего, у папы дома колбасы поешь. Не знаю, почему, но мне от этой фразы становилось так стыдно. Как будто я должен был… Даже не знаю что. Добыть оленя в лесу. А сама она при этом с таким жертвенным видом демонстративно не ела ничего на ужин. И потом рассказывала соседкам, я слышал… Что боится себе котлетку положить лишнюю, все сыну, мальчик же растет. И я чувствовал такую ненависть к себе… Физически не мог ничего нормального на вкус просто так есть. Мама же не ест, как я себе такое позволю? Даже если в классе у кого-то был день рождения и раздавали по конфете… Я пробовал приносить ей, но она с гордым видом не брала. С таким превосходством на лице. И эта сраная конфета лежала неделями на полке. Потом я не выдерживал, брал ее и получал опять такой… Снисходительный взгляд, как будто она со мной соревновалась в силе воли. Я не понимал, зачем. Зачем ей унижать меня, я же ее ребенок. Хотя иногда мне казалось, что все ее действия направлены на то, чтобы показать отцу, какой он мудак и какая она несчастная, святая и обиженная. И сын должен работать Гермесом. Приходить на выходные к бате и косвенно транслировать, слышь, а ты тут жируешь, мудак, — он глубоко вздохнул и с несчастным видом подцепил ложкой креветку, через секунду уронив ее обратно в бульон на кокосовом молоке. — А бабушка Санты меня кормила курицей и пюре с грибами. У них были свои куры, она мне с собой часто яиц давала. Мама каждый раз ругалась, что не надо у них ничего брать, нельзя быть должным, и вообще, это унизительно, мы не попрошайки. А еще мы с Сантой ходили на озеро и ловили рыбу, потом там же жарили на огне. Вернее, она ловила, а я собирал ветки и разводил костер. Боялся их убивать, а она так быстро камнем бошки им проламывала и потрошила со злодейским смехом. Так что я сам, когда вырос и понял, что могу выбирать, стал питаться в основном мясом, рыбой, молочкой, овощами… Или фастфудом. А крупы, каши и супы не могу есть, прямо до тошноты. Кроме лапши из пакета. Все это он рассказывал, отчаянно гипнотизируя тарелку перед собой, но схватился за края обеими руками, когда я попытался забрать ее. — Нет, я буду! — он поднял на меня испуганный, виноватый взгляд. — Это же ты сделал… И он густой. Это как второе с подливкой. — Черри, ты чего? — не пытаясь бороться с его упрямством, я поднес кастрюлю к его порции и черпаком перелил часть жидкости обратно. — Все, теперь это лапша с морепродуктами, почти как твой бомж-пакет. — Эй, верни жижу, — он насупился, опустив голову. — Я не собираюсь два часа смотреть, как ты давишься, — я сел за полуостровок стойки напротив. — Это мой любимый суп, я его лучше сам сожру. Зачем мучиться? — Я не мучаюсь. Просто вспомнил… — Мы как-то в середине девяностых месяц питались картошкой и хлебом с маргарином, когда отца с завода сократили. Потом мама нашла работу, но я пару лет драники не мог есть, — я погладил его по руке в утешение. — Хотя люблю их. А маргарин до сих пор не перевариваю. Давай ты попробуешь одну ложку? Если не понравится, я пожарю тебе вок. Или закажем суши. Глядя, как понурое лицо расплывается в счастливой улыбке, я невольно засмеялся сравнению, что на слово «суши» он реагирует так же восторженно, как собаки на слово «гулять». Его разморенное «Happy sushi brain» в сочетании с довольными прикрытыми глазами и поглаживаниями обнаженного живота стабильно вызывали у меня умиление с нашего первого недо-свидания. Между строк легко считывалось, что в неприязни к жидкой пище на самом деле присутствовало не так много непосредственно вкусовых антипатий на фоне реальной первопричины — деструктивного поведения несчастливой женщины, вынужденной в одиночку растить сына в эпоху нестабильности, экономического кризиса и тотального краха устоев. Невольно… Или сознательно вовлекающей его в войну с бывшим мужем. Я гнал от себя невеселые выводы, что в пылу своих сражений она не только определила здоровье ребенка в категорию сопутствующего ущерба, но упустила из виду нечто куда более критическое. Или закрывала глаза на?.. Спрятала голову в песок? Образ ее слегка реабилитировали его рассказы мимоходом, как она чуть ли не за шкирку вытянула его из потенциальной подростковой наркозависимости, когда сдала на день в хоспис помогать выносить за больными утки и судна. — Ни хрена себе, как остро, — он беспомощно округлил заслезившиеся глаза. — Так в этом же суть, — я пододвинул ближе очередную пачку салфеток. — Ты сейчас пропотеешь, и все сопли вытекут. Только смотри чтоб не в тарелку. — Я огнедышащий дракон, — замахал он на себя руками, а я запоздало понадеялся, что жирное кокосовое молоко обволакивающим действием не позволит специям чрезмерно раздражать воспаленное горло и желудок. — Не зря ты их в таком количестве набивал, — я хмыкнул от тихой радости, когда он взялся за ложку с неожиданно пробудившимся аппетитом. — Сколько у тебя их? Пять? — Шесть, — он завертелся, приподнимая майку и штанину одновременно. — Два на плечах, два на лопатках и два на ноге, один был старый, страшный, я его сам сделал лет в тринадцать, а второго лет пять назад поверх, чтобы эту срань прикрыть. Ого, нос разложило… — А почему именно драконы? — я присел возле его ноги, разглядывая детально проработанную чешую. — Мама шестьдесят четвертого года, первый в честь нее, — он дернулся от щекотки, когда я провел кончиками пальцев по полупрозрачным волоскам на голени. — Но он ей, разумеется, не понравился, она мне лекцию прочитала, что я теперь как уголовник, мог умереть от сепсиса и никогда не смогу ходить в шортах… Как обычно. — Она родила тебя в восемнадцать? — я невольно сосчитал в уме разницу. — Это у нас семейное, — он прыснул сконфуженно и уткнулся в остатки супа. Расспрашивать подробнее я не решился, допуская, что свадьба его родителей могла проходить в формате «shotgun wedding», что в наших краях звалось «по залету». В таком случае резон ставить свое отцовство под сомнение у Карла имелся несколько более серьезный, но зато эта деталь снимала с Розы-Сюзанны подозрения, что та когда-то намеренно изменила законному супругу. Помогая Черри преодолевать детские гастрономические травмы, я никак не ожидал, что столкнусь с главной героиней этой мелодрамы в конце той же недели. К выходным, окончательно стабилизировав температуру и слегка оживившись, он устал сидеть в четырех стенах и сообщил, что воскресным утром мы поедем ко мне рисовать, потому как у меня дома теплее, а еще мягкий ковер и его незаконченный шедевр «Маяк-хуяк». Только по пути заберем рецептурные лекарства, которые мать достает ему по своим каналам. — Погоди, мы с ней что, соседи? — изумился я, когда мы заехали во двор типичной девятиэтажки неподалеку от противоположного склона моего холма. — Она сюда переехала в девятнадцатом, ей сестра тут квартиру оставила, — он отстегнулся, но продолжал сидеть, не двигаясь. — Я не знаю, как поступить. Думал попросить тебя подождать в машине, но я давно у нее не был, так что визит может затянуться, а я не хочу, чтобы ты тут один… — Давай я тебя спасу, — предложил я доброжелательно, испытывая любопытство от замаячившей возможности узреть генетический исходник моей музы. — Двоих у нее меньше шансов задержать. — Не лучшая твоя идея, — он нервно рассмеялся. Точно такой же недоверчиво-безысходный смех пробрал его еще летом, когда я в шутку поинтересовался, когда он почтит меня ответной любезностью и повезет знакомиться со своими родителями. На сопроводительный комментарий, что не настаиваю быть представленным как жених, сойдет просто «очень близкий друг, если вы понимаете, о чем я» он засмеялся тише и опасливее, заодно чуть побледнел. Ироничное дежа вю охватило меня при виде хрупкой женщины с несмываемым пафосом классицистической трагедии на припудренном челе. Дамам схожего психического склада я четыре года подряд сдавал экзамены и презентовал работы в художке и потому напряженного опасения своего спутника не разделял. Сходство их, очевидное и логичное, все-таки не достигало степени «одно лицо» — ограничивалось формой скул, треугольным изломом редких бровей, тонкими губами и легкой, птичьей конституцией. Глаза, нос и лоб ему достались то ли от кого-то поколением ранее, то ли от истинного виновника скоропостижного забега под венец едва совершеннолетней невесты. Политик, он говорил? Репутация?.. Роза-Сюзанна не уступала колоритной Санте в интенсивности образа и выглядела как увядающая кинозвезда, вызывая ассоциацию с Одри Хепберн, если бы та вдруг решила перекраситься в платиновую блондинку. Двигалась легко и грациозно, точно как Черри в нашу первую встречу в баре; ступала неслышно, держала спину ровно, говорила высоким тихим голосом с томным придыханием и даже в домашней обстановке носила легкий макияж и тонкую жемчужную нить на сухой длинной шее. — Твоя мама балерина? — уточнил я у него нарочито громким шепотом, разуваясь, когда она пригласила выпить чаю в гостиной. — Я прямо как в Версале. — Хитрая мотина, — произнес он одними губами с беззвучным ехидным хихиканьем, оценив мою стратегию. Четырехкомнатная планировка, первый этаж, ажурные решетки на окнах, массивная мебель, тяжелые ткани и удушающая доминанта вязкого молочно-белого с вкраплениями золота и серебра. Одного взгляда на подобное гнетущее великолепие хватало для представления, отчего дома у Черри царит преимущественно лаконичная безликая пустота. Я балансировал на тонкой грани сдержанного фальшивого восхищения и рвущегося наружу, как приоткрытая взболтанная газировка, сарказма, Черри же вовсе не пытался скрыть нервозное молчаливое недовольство. — Блядь, с-сука-а-а… — прошипел он панически, ногой случайно задев кофейный столик на колесах и тем опрокинув содержимое чашки с узким донышком на ткань скатерти, напоминающей перламутровую парчу. Пока он в ужасе озирался, считая секунды до возвращения отошедшей на кухню родительницы, словно перед расстрелом, я быстро поменял местами наши напитки и рассыпался в громогласных извинениях — с одной стороны, удивленный такой экспрессивной реакцией, с другой полагая, что переживу недовольство чопорной хозяйки без всякого ущерба, в отличие от ее любимого сына. Пристыженная признательность в его глазах поселила в груди необъяснимый дискомфорт. Мать его обращалась с нами исключительно учтиво, с внимательной заботой и живым участием, как с самыми дорогими и долгожданными гостями, он же сжался на диване рядом, словно заранее признавал себя виноватым в первородном и всех последующих грехах человечества. Безотчетная внезапная жалость к нему побудила меня перенять инициативу в беседе и настойчиво сводить фокус внимания на оппонентку. — Скажите, а вы раньше профессионально занимались бальными танцами или, может быть, художественной гимнастикой? — неприкрытая лесть на базе объективного зачатка достоинства, по моему опыту, действовала на бальзаковских дам как дезориентирующее успокоительное. — У вас такие изящные руки и королевская осанка. Персона с подобным ремонтом явно нуждалась в подтверждении собственного августейшего статуса, потому на комплименты я не скупился. Она вздыхала с полуулыбками, поводила плечами и переставала курсировать, как чартер, меж гостиной и кухней, присаживаясь рядом, слушала и сбивалась в многословных рассказах; я же по паре сантиметров придвигался все ближе к столику, загораживая собой Черри. За весь наш визит, кроме приветствий, еле слышных ругательств и кратких благодарностей он не проронил ни слова, только цедил свой чай по микроглотку и напряженно за нами наблюдал. — Все, все, выдыхай, — я обошел его и стал массировать плечевой пояс, когда мы притормозили под козырьком подъезда, чтобы переждать краткий ливень. — Я ее люблю, но с ней пиздец тяжело общаться, — он потер пальцами виски с достойной старика усталостью. — Почему? — Представь твоего Глеба, только по жизни в пять раз недовольнее. Это она при тебе молчала… — Разве? — я не стал парировать, что она-то как раз в основном и глаголила, прерывая эфир, только чтобы милостиво выслушать очередной плохо завуалированный, нагловатый дифирамб. — Она меня всегда хает. За дырки в ушах, за тату, что не вожу к ней внуков, что не женился на Санте… Хотя должен был, что за мужчину она вырастила?.. Санта сама не хотела, но я же мужик, должен был ее добиться. Зачем уехал, зачем приехал, зачем усыновил чужого… — Так вот откуда… — Да, — он не дал мне закончить, загодя подтвердив догадку. — Поэтому и не вожу. Почему не женат? Хватит пить… Что я делаю со своей жизнью? Что за поганые дружки? Ей только Август понравился, потому что он такой же любитель всех обосрать, но она и его потом назвала провинциальным попугаем. Хорошо хоть не петухом. Так что я ей стараюсь ничего о себе не рассказывать и держать дистанцию. Мы говорим о погоде, культуре, о каких-то новостях… — Я правильно помню, что она вроде как в курсе твоей ориентации?.. — Мы об этом не говорим, — он помотал головой, постепенно успокаиваясь. — Она же верующая католичка. Ходит исповедуется. И всегда добавляет: я же тебе добра желаю. Я даже верю, но у нас добро какое-то разное выходит… При этом при чужих она меня не ругает никогда. При чужих я идеальный сын, заботливый отец, Санта неблагодарная женщина, но зато внук золотой мальчик. — Один? — Один. Не веришь? Хочешь, покажу? С выражением заранее победившего в одностороннем споре он вытащил телефон и набрал ее, включив громкую связь без всякого страха, что дождь или случайный свидетель может помешать звонку. Я вскинул брови заинтересованно, все еще под впечатлением, что только что имел дело со полусвятой, добрейшей и безобидной женщиной с ангельским терпением. Разве что немного самовлюбленной, однако ее это не портило, скорее даже наоборот. — Я забыл сказать спасибо за таблетки. У тебя все хорошо? — заговорил он тише и ласковее привычного. — Как тебе Майк? — Хороший мальчик, — в диалоге с ним голос ее сделался на несколько градусов прохладнее и ниже. — Вежливый, воспитанный. У тебя таких не бывает обычно. Женат? Нет? Оно и видно… Неряшливый такой, господи. Ты ему на какой-нибудь праздник приличную рубашку подари, подороже. Что это на воротнике? Сопли? И бритву хорошую. Ну ничего, девушку найдет и она сделает из него человека. Но как же он ее в таком виде найдет? Бритву обязательно. А он не ремонтником работает?.. Нам бы стенку на кухне подровнять. — Да есть у него девушка… — еле сумел вставить он. — За собой хоть ухаживает? За ним недоглядела. — Да, шаболда одна… — Следи за языком. — Вся в татухах, по барам шлялась. Он ее подобрал, обогрел… — Вот поэтому на себя времени и не хватает. У него есть какое-нибудь образование? У нашего кардиолога дочь недавно развелась, страшненькая, конечно, но зато с квартирой и без детей, ему пойдет. В вашем возрасте уже перебирать не приходится. Хотя мальчик-то красивый. На одного актера турецкого похож… Жаль, черненький только. Шея как будто грязная. Намекни ему, чтобы потер мочалкой. — Почему жаль?.. — Ну какая приличная образованная девушка за такого пойдет? Если только цыганка какая-нибудь. Я бы не пошла… — А я-то все думаю, зачем я такой красивый уродился? — не выдержал он, с постепенно взлетающего уровня раздражения перейдя на фальцет. — Блондин голубоглазый, истинный ариец! Весь в отца! Ты блондинка, он блондин, а я кучевая черноглазка. Это успех, мам… — Не хами матери. Ей-богу, полчаса способен вести себя как приличный человек, а потом отцовское свинство лезет… — Это ты про которого?.. Ответа узнать нам было не суждено, потому как на линии раздались короткие гудки. — Прости, пожалуйста, — он взглянул на меня жалобно и отвернулся. — Видимо, этот вопрос ее смущает по жизни, оттуда такие евгенистические преференции, — я обнял его сзади, стараясь не смеяться в ухо. — Да ладно, я привык к такому со школы. Правда, не так прямо, но это даже забавней. — Поехали мыть тебе шею, — проворчал он утомленно. — Заправишь меня чернилами, моя хачина-тунчина… — Твоя каракатица. А ты мой принтер. — Ага. То сломался, то глючит, то бумага застряла… С опозданием сообразив, что из решетчатых окон ее пышного жилища с определенного угла видна та самая, темная сторона горки, где мы с ним когда-то впервые в обнимку валялись на траве, я позлорадствовал мысли, что ее драгоценный отпрыск в прямом смысле демонстрировал на мне свое оральное мастерство не просто у нее под носом, но в непосредственном поле зрения. — Получается, ты уже был там до меня? — я кивнул подбородком в сторону зеленеющей густым газоном даже в серый декабрьский полдень вершины холма, когда мы встали рядом на светофоре. — Нет, это же бывшая свалка, — он все еще выглядел немного взвинченным. — Туда свозили отходы со всяких заводов с пятидесятых годов, насколько мне известно. Потом накрыли глиной и закопали. Пару лет назад. А, нет… Не пару. В тринадцатом… Одиннадцать лет, охуеть… — Для одного свалка, для другого волшебный лес… — С бомжами и наркоманами. — И красивыми корягами. — Местом для стрелок… — Лыжными трассами… — Трупами-подснежниками… — Заросшими мистическими тропками… — Выбросами токсичного газа… — Счастливыми воспоминаниями, — меня рассмешил его скепсис. — Что? Я люблю эту горку, я туда все детство сбегал. Меня жутко ругали, но… Там раньше был лес наверху, у меня там были штабы, схроны, даже что-то вроде домика на дереве. Я там после дождя из глины всякую хрень лепил. Стрекоз ловил. Ты видел, как они трахаются? У них хвосты так сгибаются, как сердечко. В позе шестьдесят девять. Я в детстве ржал, что они ебут друг другу мозги. Кстати, а почему мы такое не пробовали?.. — Ебать друг другу мозги? — Шестьдесят девять. — Не знаю… Потому что мне нравится смотреть на твои губы в процессе. Можем попробовать. Пообедав и перебравшись в постель, вопреки оптимистичным планам, ставить интимные эксперименты мы так и не стали. Вместо того открыли окно, закутались в одеяла, слушали дождь и его редеющие сморкания, тихонько переговариваясь. — Знаешь, на самом деле я удивлен, — угрюмо признался он, задумчиво разглядывая потолок. — Ты ей понравился. Санта профурсетка гулящая, Тали глупая дармоедка, Рейнар деревенщина и уголовник, Крис был мой нечесаный собутыльник, Дин психопат с самомнением, Чина двоечник и вот уже двадцать лет «скоро посадит судно на мель»… Страшно подумать, что бы она сказала про Эм. А ты хороший мальчик, если отмыть и приодеть. С ее стороны это лучшее, что я вообще слышал про своих знакомых. А я даже не вынимал козырь, что ты художник. Может, она растаяла из-за того, что ты ее захвалил? Ах, какая девушка за него пойдет?.. Ах, я бы не пошла… Не пошла, а побежала бы. Даже решила твою личную жизнь устроить. Извини за это, я не… — Черри, — я остановил его, мягко погладив по чуть колючей щеке. — Зачем ты ее воспитываешь? Ей же шестьдесят, да? Что ты хочешь ей доказать? — Ничего, — он вздохнул удрученно. — Просто тяжело разговаривать и не психовать. У каждой фразы всегда три дополнительных подтекста, у меня мозги устают. Мне нравится болтать с твоими родителями, они говорят то, что имеют в виду, без дополнительной смысловой нагрузки. И ты такой же. Хотелось сказать что-то ободряющее, позитивно закрыть непростую тему. В конце концов, его поступок в ее отношении также сложно было назвать этически корректным, она ведь была уверена, что разговор приватен и не дойдет до посторонних ушей, в особенности самого предмета обсуждения. Черри был прав в отношении того же Глеба: наедине мы с ним засирали окружающих без всякой вины так, что Роза-Сюзанна сочла бы нас парой злобных гиен. — Это ты ей ремонт делал? — я попытался удержать смешок, но он повернулся ко мне насупленно. — Без комментариев. — Я подумал, нам выдадут мантии, — внутреннего бестактного юмориста уже было не остановить. — Из соболя… — Иди в жопу, — невольная улыбка выдавала, что он не возражает поворчать. — Она такая любезная, гостеприимная. Мне неудобно теперь, что мы приперлись без даров… — Наоборот, с ней лучше материально не взаимодействовать, — лицо его снова сделалось серьезным. — Это как? Он закатил глаза и медленно выдохнул через нос. — Я ей просто молча деньги на счет кидаю, и мы делаем вид, что этого не происходит. Как раньше было с бабушкой. — А как было с бабушкой? — Мама всегда показательно от всего отказывалась, потому что ей жизненно необходимо быть самой бедненькой и несчастной, поэтому бабушка Сильвия просто молча почтой посылала ей по триста баксов каждый месяц, сколько я себя помню. Они это никогда не обсуждали, иначе все. Драма, как в бразильском сериале. Всегда, значит, и в девяностые? Когда ее сын от «нужды» питался одной капустой? Я не любил считать чужие деньги и тем более лезть в чьи-то финансовые отношения, но самоконтроль регулярно начинал давать сбои после столкновения с его старшими родственниками. — Объясни, пожалуйста, я никак не могу это понять, — бередить старые раны, наверное, было жестоко, но осколки его прошлого в моей голове никак не складывалась в логичную картину. — Бабушка каждый месяц присылала твоей маме триста баксов из… — Германии. Бабушка Сильвия, да. — Твой отец об этом знал? — Конечно, они же были официально женаты. — Но при этом тебя кормили супом из больницы? — Нет, почему, я в школе обедал, — он осторожно вывернулся из моих рук и прижался спиной к боку, будто стушевавшись. — Там всегда было какое-то мясо… — Но домой мама еду не покупала, только из больницы приносила суп? — я обнял его со спины и заговорил тише, когда он так и не ответил. — Черри, я спрашиваю, потому что из твоих слов складывается следующая ситуация. Твои родители развелись, отец женился, а мать вольно или невольно играла в жертву и морила себя и тебя голодом, чтобы отец видел, как ей тяжело, и чувствовал вину? При этом ей не мешало, что он знает о ее стабильном доходе в триста баксов. Я извиняюсь за сравнение, у моего отца в девяностых зарплата была сто двадцать или около того, у матери не больше сотни, и мы жили впятером, они, двое детей и бабушка с пенсией в тридцать долларов, потому что вот так ей после развала союза посчитали. Еще две кошки и овчарка. И у нас всегда было нормально с едой. Да, у меня не было компа и видика, как у Глеба, не было так много кассет, как у Роба, но… — Ну мы снимали квартиру, и она откладывала на всякий случай, — глухо отозвался он. — То есть она считала, будучи медиком, что активного подростка достаточно кормить супом из капусты? — Так она же знала, что я хаваю где-то еще, — он словно цеплялся за любую соломинку, чтобы защитить ее и оправдать, не то в моих, не то в собственных глазах. — А потом, наверное, удивлялась, что это у ребенка переломы?.. — я остановился на секунду и запретил себе столь язвительный тон. — Если это был спектакль для отца, а он был в курсе, что ей помогают родители, какой в этом смысл? Демонстрировать дистрофичного пацана как знак того, что… — Ну так его жена ему мозги ебала! — его нарастающая злость играла мне на руку, так как отключала информационный фильтр и побуждала выдавать подковерное и неприглядное. — Она меня видела, пугалась и пыталась откормить, а ему капала на голову. Собирала мне еды с собой. Мать ее демонстративно выбрасывала, потому что от нее же, а я тайком приносил обратно с мусорки. И она потом видела и как бы не возражала, потому что уже выразила свое отношение этим поступком, а то, что дитеночек ищет покушать в мусоре — это же мы такие бедненькие, самые несчастные, смотрите все, что этот предатель и подонок с нами сделал… А ты удивляешься, что я читаю Достоевского. Я не читаю, я в нем живу, блядь… Жил. Майк, это сложно… — Что сложно? — я сжал его крепче, не позволяя вырваться и скинуть одеяло. — Психологическое издевательство над ребенком? Манипуляция едой и чувством вины? У нее с головой вообще все в порядке? — Видимо, не совсем, — он перестал дергаться и обмяк, перейдя на шепот. — Поэтому я и не держу на нее обиды. Знаешь… Когда мне было одиннадцать, она нашла мой личный дневник и прочитала. Ну бывает. Интересно же, что там в голове у ребенка. Это же твой ребенок. Часть тебя. Физически. Но ладно бы она просто прочитала и положила обратно. Нет, она положила, но предварительно взяла красную ручку и исправила все ошибки. Мне захотелось расхохотаться и заплакать одновременно. Квинтэссенция трагикомичности бытия. — Но… Майк, — вновь встрепенувшись, он развернулся ко мне лихорадочно. — Ей тогда даже тридцати не было. Я знаю столько уродов и долбоебов в нашем поколении, они же прямо сейчас растят новое поколение психованных детей. Меня немного утешает, что с возрастом некоторые виды шизы как бы… утихают. У нас с ней в отношениях даже наметился прогресс. Ну вот например… Сидим этим летом на кухне. В августе вроде. Я ем, она смотрит. Жарко, я в футболке. И тут она как выдаст… Ни с того ни с сего, вообще без предупреждения. Вот, Силинь, если бы ты меня хоть каплю уважал, ты бы не сделал все эти татуировки. Я спрашиваю, в чем дело? Я последнюю сделал лет пять назад. То есть пять лет все было нормально, а сейчас вдруг не уважаю? Она — ты же знаешь, как я отношусь к татуировкам. Нет, ты меня совсем не уважаешь. Если бы ты меня хоть во что-то ставил, ты бы… Я спрашиваю, для чего ты это говоришь? Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал? Свел их лазером? Или у тебя напряжение накопилось и ты хочешь поссориться? Если да, то тогда сама свои кредиты закрывай. Она замолчала. Обиделась. Ушла в гостиную. Я пошел за ней и говорю, во-первых, мое тело — мое дело, во-вторых, какой у тебя сейчас был мотив это говорить? Я всегда пекусь о твоих интересах, приезжаю по первому зову, помогаю во всем, и ты мне это вдруг выдаешь? Для чего? Ты знаешь, что их нельзя просто так вытащить из кожи и выбросить, это насовсем и я не могу это быстро исправить. Что ты хочешь от меня сейчас? Чтобы я при тебе в водолазном костюме ходил? Говорю ей… Прямо. Как ты. Я никогда так раньше с ней не говорил. Говорю, ты меня обидела. Мне больно это слышать. Я ради тебя все делаю, а ты мне выдаешь в ответ на что-то, что тебя вообще не касается, что я тебя ни во что не ставлю. Ушел обратно, сел, ем. И тут она сама подходит ко мне и говорит, ладно, Силинь…. — Силинь?.. — Соечка. Птица такая наглая. Говорит, считай, что этого разговора не было. И принесла мне шоколадку. Это у нее такой способ извиниться. Ну хоть так. Какой-никакой прогресс. — А почему ты соечка? — я пропустил руку ему под шею, второй обнял за талию и снова притянул к себе. — Потому что посмел в ответ дерзить, — он послушно уткнулся носом мне в щеку. — Ты видел соек? У них глаза как под спидами. Что ты улыбаешься? — Мне бабушка говорила, увидеть сойку — хорошая примета, — я стал гладить его по волосам, успокаивая скорее себя. — Если выйти из дома и пойти за ней, она может привести к счастью. Походу бабуля была права. А еще они умеют разные звуки прикольные издавать и поют красиво. — Ты опять, — он вдруг заулыбался и отвел глаза. — Что? — Переписываешь ассоциации. — Пересмешник, — потянулся к нему за поцелуем. — Я хотел назвать тебя Мизинец, как в сериале, но ты скорее фак. О другой королеве драмы из той же ветви семейства я узнал уже спустя пару дней, в рамках новой серии их с Эмилией регулярного подкаста. Оба уселись прямо напротив меня на почтительном расстоянии в тридцать сантиметров друг от друга и размахивали руками, создавая, как выражался Алекс, «движ, бардак и энтропию». Эм пару раз умудрилась пролить свою «Корону» прямо на коктейльную карту, и я на всякий случай придвинул к ней подставку с салфетками, Черри же выпросил вишневого сиропа в свою безалкогольную «Стеллу» и теперь кривился, заглядывая в бокал, как в литровую банку супа. — Хочешь милкшейк? — подмигнул я ему, но намека он в кои-то веки не считал: сначала опустил взгляд на свой пресс, горестно вздохнул, пожал плечами и хлопнул по столу с бравым «Наливай!». — С травы на кокс, с кокса на бухло, с бухла на сахар, куда же дальше свернет кривая дорожка нашей нервической Черешни? — полюбопытствовал он голосом сказочника-повествователя. — У моей тети были глаза — настоящие черешни, сорта «Бычий глаз». Красивые, как у… Почти как у тебя, Майки. — С маминой стороны? — уточнил я, припомнив его слова, что сестра оставила ей квартиру за горкой. — Да, тетя Агата. История из серии «нарочно не придумаешь», — он развернулся ко мне боком, декламируя в сторону Эмилии и случайных слушателей. — Она умерла у себя в квартире, как та девушка, Джойс, и никто не понял, как именно. Может, отравилась. Такая статная женщина была… Красотка. Настоящая звезда! Вышла замуж за капитана дальнего плавания, он любил ее безумно, а она его в лицо мудаком называла. Завела себе любовника, а тот… Еще более drama queen, чем все женщины в моем роду, вместе взятые. Муж терпел это годами, пока любовник не повесился. Но как! Как истинный поэт. Он не собирался, на самом деле. Она как-то шла к нему, он смотрел в окно и думал, что она сейчас зайдет и вытащит его из петли… А она ключи забыла. Потом страдала по нему, страдала… Муж не выдержал и ушел. Построил дом у озера, женился на тихой блондинке и обрел покой. В смысле, душевный, он еще жив, ему сейчас около семидесяти. Их дочь уехала на Мальту и вышла там замуж, а она, тетя Агата, замкнулась в себе, перестала выходить из дома и в восемнадцатом году померла. Как в драматическом романе. Угадайте, кто ее нашел? — Мама? — с надеждой предположил я, на что он отвесил небольшой поклон и витиеватым движением руки указал на себя. — Красивая женщина, даже в смерти, и не воняла особо. Я думаю, она это сделала сама, потому что завещание было составлено за неделю до этого. Оставила квартиру нам с мамой напополам в обход дочери, я отказался от наследства в ее пользу, потому что… Как-то нечестно в отношении кузины. Мама мне потом год плакалась, что я ее злодейкой выставил. А вообще у меня в семье все женщины по этой линии дивы. Бабушка Сильвия — театральная дива, она всегда для меня была как праздник. Ярко одевалась, вкусно пахла, привозила игрушки и конфеты… Если я манерничаю, это от нее, — он повел плечом кокетливо и помахал на меня рукой. — Ее дочери Агата и Сюзанна — дивы драматическая и лирическая, как два сопрано. Бабушка Эстер — дива трагическая, царица и легенда. — А ты — главная дива, — ткнула его кулаком в ребра Эмилия. — Вишня на этот торт. — А следующее звено в цепи див — это Себ? — поинтересовался я смешливо. — Нет, он лапочка, — он закинул ногу на ногу жеманно. — Все мужчины с этой стороны тихие и прилежные, это я отличился. Следующие — это дива-принцесса Лили и дива-воин Лола. — А разве можно вытащить человека из петли? — Алекс бесшумно возник позади меня, отчего я едва не подпрыгнул. — Там же позвоночник ломается? Хотя, смотря с какой высоты… — Нельзя, — отрезал Черри категорично. — По крайней мере, без серьезных последствий для нервов и кровеносной системы. В кино можно. Он ей отказал, она решила, что не может больше жить и прыгнула с подоконника с петлей, он передумал, ворвался, перерезал веревку… Она встала, отряхнулась и пошла с ним трахаться. Увы, в жизни это так не работает. — Откуда ты знаешь? — прищурилась Эм. — Я любопытный. В том же джиу-джитсу есть приемы, как вырубить противника за секунды, если поймать голову. Вот тут проходят сонные артерии, — он провел пальцем по шее, наклонив голову. — А дальше там ряд крупных нервов… Не помню, как называются. Майки, ты же знаешь анатомию?.. — Блуждающий нерв? — Да, наверное. Это очень быстрая смерть, если все правильно сделать. В мозг перестает поступать кровь, человек почти сразу теряет сознание и через минут пять умирает от асфиксии. Но если процесс кто-то прервет, очень высокий шанс, что получится овощ. Или псих. И почти всегда инвалид. Во-первых, из-за острого кислородного голодания, во-вторых, из-за механических повреждений. Мы же хрупкие, на самом деле. Один крошечный инсульт выводит из строя половину тела. А тут… Сдавил не так пучок сосудов и нервов — и в результате нейрогенные воспаления, проблемы с застоем крови, лимфатическая система выходит из строя, множественный парез. Это мышечная атрофия, когда нервы повреждены. В том числе голосовых связок. — А зачем ты все это узнавал? — не унималась встревоженная Эмилия. — Из-за хлыстовой травмы, — успокоил он ее. — Попал в аварию, потом кучу литературы изучал про травмы шеи и реабилитацию. — Звучит больно, — подвела она итог. — Если бы я хотела убиться, я бы угнала мотоцикл и разогналась до максимума, на такой скорости ничего не успеешь почувствовать. А вы? Майк? — Отравился бы вином, как Цицерон, — хмыкнул я удивленно. — Алекс? — Спрыгнул бы с парашютом без парашюта, — хохотнул тот. — Черри? — Передоз, — пожал он плечами. — Хотя если вешаться стоя, то умрешь как мужик, со стояком. — Как мужик — это в бою с мечом, — поправил его Алекс. — Почему со стояком?.. — снова ткнула его Эм. — Потому что у нас так устроена система кровообращения, — он поймал ее за руку и приобнял за талию во избежание дальнейших побоев. — Ты слышала легенду, откуда берется мандрагора? — Откуда? — Прорастает под виселицами из семени повешенных. — А как еще повеситься, если не стоя? — вернулся к нам курсирующий вдоль стойки Алекс. — Лежа? — Можно лежа, можно сидя. Можно принять форму морской звезды или свастики, если ты гибкий. Это же вопрос перекрытия кровотока, а не повисания. У меня на группе… В смысле, на групповой терапии… Я туда ходил пару раз, когда Криса не стало. Там была женщина, я ее историю до сих пор иногда вспоминаю и вздрагиваю. Вот у нее муж повесился на двери, и она не могла поверить, что он сделал это сам, пока не поговорила с несколькими судмедэкспертами. — А что за история? — устав сидеть неподвижно, Эм высвободилась из его объятия и стала раскачиваться на стуле. — Не помню ее имя, — он прищурился, глядя вверх. — Элина или Эрика, что-то на «Э». Такая милая маленькая блондинка с добрым лицом, лет сорок с хвостиком, моя ровесница. Пришла на группу с тем, что у нее муж покончил с собой. Там у всех кто-то умер или выпилился, но ее случай — это полный пиздец. Она говорила, у них была счастливая семья, дети, собаки, дом, достаток. Не без своих трудностей, как и у всех, но они как-то сплоченно справлялись со всем. И все было нормально до дикой ситуации, когда старший сын… Не ребенок, а взрослый парень, уже за двадцать. Он вроде был с какими-то особенностями в развитии, но высокофункциональный, учился, работал. Короче, он в какой-то момент обвинил отца, что тот его домогался. Причем не прямо, в лицо, а так, намеками, в беседах. С ней, с родственниками, с друзьями. И отец после этого повесился. И больше всего эту женщину мучило, что, во-первых, муж ей рассказывал, что сам в детстве подвергался сексуальному насилию и… И она склонялась на сторону сына, что логично, если это твой ребенок, я не осуждаю и могу ее понять. Но для нее факт пережитого мужем в детстве был свидетельством против него. Логика такая, что насильники часто сами — это бывшие жертвы. — И таким образом берут свою травму под контроль? — допустил я, не сразу сообразив, что слушаю его, замерев. — Нет, контроль — это был мой случай, когда ты ее повторяешь снова и снова, но по своей инициативе, — без всякого стеснения поправил он. — У насильников другие механизмы, я не особо изучал вопрос. В общем, когда он повесился, этот пацан тут же сменил пластинку и начал отрицать, что такое говорил, и обвинять мать и каких-то родственников, что они его убили и подстроили все как самовыпил. — Ни хуя себе, — выдала Эм низким голосом. — Похоже, у него реально была шиза, — нахмурился Алекс. — Или, может, он хотел добиться внимания и не думал, что все к такому приведет, — подкинул я версию. — И стал гнать на них, чтобы переложить ответственность, потому что принять, что отец сделал это сам — это признать свою роль в этом. — Может, и так, — покачал головой Черри. — Короче, до нее тогда дошло, что про домогательства он напиздел. — Он мог не пиздеть, — возразила вдруг Эмилия. — Иногда дети, которых абьюзят, хотят рассказать, но показывают не на настоящего абьюзера, а на кого-то из близких, кто «безопасный». — Мы уже не узнаем. И вот она осталась жить в этой ситуации, когда любимый супруг почил, любимый сын по сути довел его до ручки, и его даже невозможно винить, потому что он изначально ущербный. И остается винить только себя. И знаете… Она это все рассказывала, а я слушал и думал… Блядь, платок забыл, за салфеткой встать неудобно, она же говорит и говорит, я не хочу перебивать, а сопли с носа стекают либо на брюки, а они светлые, либо на пол, и там, сука, лужа уже внизу. Ей дали выговориться и утешали как-то, а я молчал в тряпку, хотя обычно много болтаю, потому что… Легко мог представить, что творилось в голове у этого мужика. У меня же два сына того же возраста, и если бы я оказался в такой ситуации… Я бы поступил так же. И на любые обвинения, что это слабость, эгоизм и так далее просто показывал бы из ада факи всем и слал бы нахуй. Не хочу даже представлять, какая это пытка — получить такое от людей, которых ты любишь больше всего на свете и ради которых по сути живешь, пашешь, зарабатываешь, заботишься, защищаешь, поддерживаешь… И из тебя делают чистое зло. В такой ситуации никакой ад не страшен, потому что ты и так в аду. Она там еще что-то рассказывала, но я немного отключился, сижу такой и про себя пою… «Tru-u-ust in my-y-y self-righteous suici-i-de»… — Черри, — я потянулся через стойку и взял его за руку, заглянув в повлажневшие глаза. — Посмотри на меня. Я уверен, ты бы так не сделал. — С чего ты уверен? — Потому что твой эгоцентризм проигрывает отцовским чувствам, — я произнес это медленно, как внушение. — Если бы один из твоих такое отмочил, ты бы не думал о себе. Не купался бы в жалости к себе. Ты бы пересрал, что упустил что-то критическое, какой-то серьезный ущерб, который получил твой ребенок, если он теперь так поступает. — Думал бы, что я ужасный отец… — Ты и так это думаешь, — возразила Эмилия, поддержав меня. — Ты бы вцепился в сына и потащил его за шкирку к психиатру, — я продолжил мысль. — Или психологу. Вытянул бы из него, что случилось и почему он это делает, чего хочет добиться от тебя или от окружающих, какой реакции ждет, в чем его мотивация. Такие обвинения — это не поведение здорового. Ты бы положил все, чтобы найти, что у него болит. — А если против тебя все в семье?.. — Ты бы не сдался. За своих сыновей ты бы боролся до последнего. — Если бы это произошло сейчас, то да, — он наконец согласился неуверенно. — Я с тобой стал намного спокойнее. Но я пришел на группу через месяц после того, как… В том состоянии я был на сто процентов уверен, что это уважительный предлог… Закончить все. Что его поступок оправдан. — Крис бы не поддержал это, — тихо заметила Эм. — Знаю. — Где ты сейчас? — она погладила его по плечу. — Сейчас я думаю, что никогда бы в трезвом уме этого не сделал. Я уже прошел через столько дерьма, этой херне меня не согнуть. Эмилия внепланово попросилась к нему домой, обещая разобраться с накопившейся стиркой, потому я дал ему ключи от квартиры, записав в телефон напоминание сделать дубликат. Вернулся около пяти утра, рассчитывая быстро принять душ и залезть в нагретую постель под его теплый бок, но обнаружил его на диване в мастерской с ноутбуком на бедрах. — Это вредно, — с его разрешения я переставил компьютер на стол и сел рядом, увлекая его к себе на колени. — Знаю, — выдохнул он, привычно укладывая голову мне на плечо. — Мне хочется пошутить, что я готовил тебе яичницу на завтрак, но нет сил. — Опять сбил режим, пока болел? — Сверг. Вы же решили, что я Феликс Эдмундович. Думал о том, как… Я пару раз пытался, но… Смелости не хватило, — мысли его, кажется, все еще занимал наш вечерний полилог о жизни и смерти. — В том отеле, с ванной? — Да. И с отцовским табельным, когда вся эта хуета с судом была… И с Кевином… — Это?.. — Ричард Гир с АлиЭкспресс, это было очень давно, — он хихикнул безрадостно. — Я сидел тут… Ждал тебя, рассматривал твои работы и думал. Представлял. Если бы хватило, я бы никогда тебя не встретил. Я не могу это представить. И не хочу. Я бы тогда не увидел всех этих работ. Их бы не было. Были бы другие, но… Без меня. И я никогда бы за всю жизнь не узнал это… чувство безопасности рядом с тобой. Приятное. Как прекращение боли. Мне не нравится версия этого мира, в которой тебя нет. — Меня тоже не устраивает версия, где нет тебя, — я обнял его крепче и прижался щекой ко лбу. — А еще я думаю, что ты всей душой любишь девочек Криса и видишь в них его продолжение. И сознаешь, что в каком-то смысле заменил им отца. И поэтому не допустишь их ретравматизации. Они не должны терять папу дважды, верно? — Да, — он еле заметно кивнул. — Тали говорит… Не вывозишь ради себя — сожми зубы и терпи ради тех, кому ты дорог. Поиск смыслов. — Это как в том меме… Можно мне другого психолога? — я засмеялся негромко, но затих, когда взгляд скользнул по верху высокого подрамника с небоскребом, который он захотел купить в самый первый визит в мою творческую обитель. — Хочешь, дам тебе перспективу другой стороны? Он позволил мне подняться, чтобы вытащить узкий метровый холст и прислонить к подставке лицевой стороной к нам, после чего я вернулся на диван и лег головой ему на колени. Жидкий акрил для фарфора ради имитации векторной графики, грубый контур маркеров, типичная для комикса перспектива — вид сверху с крутого угла на желто-бирюзовые огни кривых высоток, вниз, на асфальт с огороженной полосатой лентой белой машиной. На ней — клякса в форме лежащей на боку человеческой фигурки. Бордово-синее до черноты небо, ржавые силуэты труб, заводов, строек. Один из моих детских миров. — Ты кого-то терял из-за?.. — В каком-то смысле. Школьный друг, он упал с шестого этажа. Вроде как спрыгнул. Мы были в девятом классе тогда. — Ты полагаешь, это отпечаталось на тебе? — он стал перебирать мои волосы, формулировками напоминая осторожного терапевта. — Ага, на моем синдроме спасателя, — я хмыкнул невольно. — Нет, я не чувствую, что это как-то серьезно повлияло на меня. Просто грустный эпизод. — Такое не может не повлиять. — Я ничего не чувствовал в тот момент. И сейчас. И не хотел туда погружаться. — Попробуешь порефлексировать? Я помогу. — У меня нет чувства вины или чего-то подобного, — я прикрыл глаза, ища на карте памяти закуток со спрятанными старыми воспоминаниями. — Есть за один конкретный эпизод, который запомнился, наверное, из-за сильной эмоции. Он рассказывал, как его избивала группа пацанов в его дворе. Они все жили далеко, на окраине города. А он упрямо поднимался, и они били его за это сильнее. И я тогда вместо поддержки и слов сочувствия спросил его, зачем он это мне говорит. Моя логика была простая — если я сам молча терплю и не позволяю себе жалоб, значит, все должны вести себя так же. Меня никто не бил, но… Я считал, что парни не должны рассказывать никому о своем унижении. Никогда и никак. Не должны плакать, жаловаться и так далее. — Чтобы в пятьдесят умереть от инфаркта. — Да. Но я всегда так жил. Единственный человек, перед кем я открыто ныл, это Аня. Мне было четырнадцать, когда этот разговор произошел. Я сознаю, что был таким же ребенком и варился в своей каше, у меня не было опыта, ресурса и понимания, как помочь, не была развита эмпатия, сострадание. Я даже, наверное, всегда фоном носил внутри обиду на него… Он, знаешь, был таким мальчиком в классе, которого все любили. Самый мелкий по росту класса до седьмого, самый милый на лицо, добрый, всегда о каждом мог сказать что-то хорошее. Я в общих чертах представлял, что у него творилось дома. Родители в разводе, но жили в одной квартире. В одной комнате он с матерью, в другой отец. В плохих отношениях. Наверняка это было тяжело психически. Я не знаю всей ситуации. — А отчего ты испытывал обиду? — Он сказал мне классе в шестом, что решил подружиться со мной, потому что ему было меня жаль. Глеба тогда перевели в другую школу и я сидел один. Меня это почему-то очень оскорбило, и я это запомнил. Как-то задело гордость. Мне было двенадцать. Или чуть больше, не помню. И еще я часто злился на него за то, что он пытался соревноваться со мной и воспринимал мои победы как свое поражение. Как будто если я где-то опережал его, это ранило его эго. Мы оба были отличниками, но он во всем, а я делал по-настоящему качественно только то, в чем был заинтересован. Рисование, музыка, литература, труд. И я думал так удивленно — эй, мы же одна команда. Я же радуюсь твоим успехам. Порадуйся за меня, что ли. Но я не говорил это вслух, просто злился и отдалялся. И еще классе в восьмом или девятом… Я помню, мы гуляли по лесу зимой, было тепло и такой слой луж на слое льда. Промокли, пошли к нему домой, никого из взрослых не было. И говорили тогда о разном, я вроде упомянул что-то про любовь, не помню точно. Но он сказал, что любит только своего хомяка и еще одного человека. Я предположил вслух одну одноклассницу, с которой он хорошо общался, но он сказал… Не очевидно, но в целом понятно, что имел в виду меня. Я отвернулся и сделал вид, что не понял. Но я понял. И предпочел игнорировать это. Меня это смутило и… Как-то… Это было неправильно, мы же не… Ты знаешь. Я даже не уверен, говорил ли он о романтической любви или просто о чем-то близком. Но у меня внутри еще в тот момент было где-то очень глубоко такое подленькое торжество. Что я важнее той одноклассницы, и других друзей, и вообще. Я первый и самый важный. И в то же время этот дискомфорт. Черри слушал меня очень внимательно, зачем-то взял за руку и не переставал поглаживать по голове. — Я не хотел эмоциональной связи и откровений, — я открыл глаза, чтобы рассмотреть выражение его лица, печальное, уязвимое и сочувственное. — Хотел сотворчества. Хотел вместе фанатеть по рэперам, рисовать, уделывать всех на олимпиадах, сочинять дурацкие песни и шутки, лазать по заброшкам и кустам. Представлять, что мы где-то в другом мире, какие-то крутые персонажи, типа трансформеров. У меня было столько полноценных миров в голове. Всегда. Он какое-то время в них гостил. Потом в восьмом мы стали отдаляться, но все еще дружили. У меня появилась компания друзей, с которыми мы увлекались одной и той же музыкой, переводили тексты, менялись дисками, записями концертов. Он тоже был вовлечен, но меньше. А я как-то… все носил в себе эту обиду. За жалость ко мне. И в начале девятого, я помню, мы все были на чьем-то дне рождения, прямо в День независимости, в пятницу, нас было человек пятнадцать, и мы тогда после кафе поехали в центр смотреть салют. Он не поехал. Я не помню сам салют, но помню свою эйфорию в этот день, потому что я тогда в автобусе плюхнулся на свободное место, рядом встала девочка, в которую я был влюблен, я ее потянул на себя, она завалилась и оказалась у меня на коленях. Я ее обнимал за талию и она позволила даже несколько раз поцеловать себя в щеку и не отпиралась, как обычно. Это было так критически важно для меня тогда. А в понедельник я пришел в школу и мне сказали, что он упал с шестого этажа. Я от неожиданности засмеялся так и спросил… «И что, умер?». Потом увидел плачущую классуху и портрет с черной лентой на доске. И как-то… не знаю. Онемел, что ли. Все казалось каким-то нереальным. Как будто все вокруг — спектакль и я должен играть роль, а я не выучил слова. Потом были похороны, мы поехали всем классом. Я поплакал, потому что все плакали, девчонки прямо в голос, трудно было не присоединиться. Его хоронили в закрытом гробу, и я помню, как ко мне подошла учительница музыки. Я занимался у нее на фортепиано дополнительно, у нас были хорошие отношения. И она сказала, что гроб открывали в каплице, когда отпевали, и у него половина лица была черная. Я не знаю, почему отпевали, если это считалось самоубийством. Может, потому что ребенок. Или думали, что он мог просто полезть куда-то и сорваться. — Извини, — он стушевался, когда я автоматически слизнул упавшую на губы каплю. — Продолжай. — Самое странное… Я до сих пор почти не вспоминал о нем. Даже не помню его фамилию. Только имя и прозвище. И когда я подумал о нем недавно, мельком… Думал, что сейчас знаю, как мог ему помочь. Это было бы довольно просто. Сознаю, что ответственность за его жизнь и благополучие лежала на взрослых, которые опекали его. Не на мне. Такой же малолетке. Но не могу не допускать, что, может быть… Будь у меня хоть немного больше жалости… Той самой, за которую я на него злился и обижался, считал унизительной. Может, я бы злился до сих пор на эти дурацкие попытки соревноваться и наезды, что я в чем-то преуспел больше него. Наверное, я мог бы заплакать, способный на отложенное сострадание, если бы специально включился в когда-то задавленные эмоции, но не хотел. Как не хотел, чтобы Черри видел мои слезы, потому старался, чтобы голос отражал мой внутренний штиль. — Забавно. Я как будто сейчас составляю некролог с опозданием в пару десятков лет. Когда все, что у меня от него осталось — это общие классные фотографии. Я, кстати, даже знаю, где они… Где-то на антресоли в спальне, в одной из коробок из-под обуви, вместе со всеми грамотами, дипломами, благодарностями, медалями и прочими материальными свидетельствами статуса «хорошего мальчика». Я придвинул стул, изловчился вытянуть нужный альбом со снимками крупного формата и возвратился в гостиную. — Вот он, в пятом, самый левый, — я присел с ним рядом и указал на низкорослого белокурого ребенка в первом ряду. — А это девятый класс, вот тут, справа. — Он похож на меня, — Черри забрал у меня фотографию и поднес ближе к лицу. — Он голубоглазый блондин, — я не спешил соглашаться. — Невысокий, коренастый даже. От природы был очень атлетичный парень. — Лицом, — он повернул снимок ко мне. — Сделай наброски в уме. Я бы предпочел остаться при своем мнении, но понимал, что он имеет в виду. Общий остролицый типаж, сухие скулы, линия подбородка, форма бровей. Даже линия роста волос… — Ты был русый! — он снова забрал у меня фото пятого класса и разулыбался. — За четыре года так потемнел?.. Прямо как Себ… Кто тебя стриг, Майки? Это что за Алладин?.. — Арабская но-о-очь… Мы палим альбо-о-ом… — Я влюблен в твои милые уши… — Мой комплекс, как твоя щербинка. — И огромные глаза… Красивые. Губошлепик такой. Моя милая мотинка… — он не стеснялся сюсюкать, как с драгоценной козой. — Тебя как будто «Pixar» нарисовали. Он увлеченно разглядывал мои школьные фризуры и продолжал ворковать, я же отошел к окну и задумчиво уставился на траву в золотистой рассветной мороси. День обещали облачный, а к вечеру — первый снег, если повезет. — Майки, — он обнял меня сзади спустя четверть часа или меньше. — Мне кажется… Иногда мне кажется, что ты не замечаешь, что в тебе творится. Очень много эмоций, которые ты… Ты убеждаешь себя, что их нет. Как ребенок, который закрыл глаза ладошками и думает, что кошмар, который его пугает, исчезнет. — Я сейчас спокоен. Во мне тихо. Он издал неопределенной смешок, подошел к свалке недоделанных работ у стены и вытащил крупный холст с изображением орущего множеством красных белозубых ртов черного силуэта, хватающегося за голову тремя парами длинных сучковатых рук на ярком фоне из цветных пятен. — Кто это? — Не знаю, — я затруднился вспомнить, что мотивировало меня к такой экспрессии. — Просто подмалевок. Я не придумал, что с ним делать. — А это? — небольшой формат, некто неопределимого пола и возраста в перчатках и мантии со множеством глаз, перепуганное лицо с круглыми красными отверстиями вместо них, ниже ключиц сложный механизм на месте органов в раскрытой груди… — Понятия не имею. Это все старое. — Это? — А, это архангел. На плотном листе картона — графичная фигура углем из хаоса геометрических элементов, но угадываются острые крылья, меч за спиной, рука и нимб с расходящимися от него черными лучами. Он вдруг рассмеялся — слишком громко для седьмого часа утра, пугающе легко, в моем любимом выражении беспомощно сведя брови вверху над переносицей. — Я подумал… Архангел Михаил — это же Вергилий? — Почему? — Ну, «Божественная комедия» — это тот же мотив, что и «Хождение Богородицы по мукам». Апокриф. Данте ведет Вергилий, а ее архангел… — Я не читал ни первое, ни второе, — я развел руками, расписываясь в собственном невежестве. — Майки, — он поставил картон на место, шагнул ко мне и обнял крепко. — Ты такое сокровище… — Я сейчас не отследил связь твоих реплик, начиная с архангела, но спасибо, — я обвил руками его талию, фоном удивляясь, как его до сих пор не клонит в сон. — Иногда у меня ощущение, что ты видишь во мне больше, чем есть. Может, просто отражаешься сам со своим культурным багажом, как в зеркале. — Оторви ладошки от лица, — он поднял голову и заглянул мне в глаза с ласковой улыбкой. — Я рядом, я буду тебя защищать от всяких кошмаров. Это трогательное, немного детское обещание пробрало до мурашек в десятки раз быстрее, чем свободное погружение в самые далекие воспоминания. Близилась середина второй недели декабря — странного месяца, когда мы почти не расставались дольше чем на пару часов, все еще хватаясь друг за друга во сне, как за те корабельные доски. Сознание снова и снова играло со мной злую шутку, пока вокруг воцарялись покой и предрождественская, мерцающая огнями атмосфера. — Переключи станцию, пожалуйста, — скривился я, заслышав слащавый тембр Джорджа Майкла, когда Черри вызвался подкинуть меня до бара по пути к себе, не желая выпускать под неубедительный снег, похожий скорее на дождь. — Почему? — удивился он, перестав подпевать. — Она же такая атмосферная? — Меня бесит ее текст, — город украшался к праздникам, и проклятая «Last Christmas» снова звучала из каждого столба, покалывая неприятной ассоциацией. — Но это же про нас? — он выключил радио, но вместо этого запел сам. — La-a-ast Christmas I gave you my hea-a-art… — Именно, — я указал на него пальцем, припоминая старую обиду. — Бат зэ вэри нэкст дэ-э-эй… — You gave it awa-a-ay… Hey, Mike-e-ey, — он протянул руку и погладил меня по колену. — I’ve given you everything I had. And I’ll give you everything I have. Не только сердце. Еще мозг. Печень. Почку, тьфу-тьфу-тьфу. — Надеюсь, не понадобится, но спасибо. — Нет! Наша с тобой песня — это «Jesus To A Child»! — встрепенулся он, принявшись постукивать по рулю. — Она мне до прошлого дня рождения напоминала о Крисе. Потому что написана в память об умершем любовнике, и я всегда думал о Крисе, когда слышал ее. А в ту ночь, у тебя в баре, когда мы танцевали, она зазвучала по-новому. И теперь для меня это не о потере, а о том, что у любви нет предела и что мне выпало счастье ее испытывать. — Я думал, наша песня — «Strangelove». — Ой, да, она тоже! Will you ta-a-ake the pain I will gi-i-ive to you, — заголосил он с чувством. — Aga-а-аin and agаin and will you return i-i-it?.. Я трижды видел его мертвым. В первый раз в середине лета, перед рассветом, когда мозг рождает самые абсурдные образы. Он лежал на резекционном столе. Всего лишь кадр, момент из бессвязной, рваной цепи сюрреалистических событий. Мои сны редко имели сюжет, в основном запоминались в виде отдельных мотивов и только тогда, когда были эмоционально окрашены либидо или мортидо, но этот словно совместил и то, и другое. Момента хватило, чтобы рассмотреть его во всех деталях и успеть испугаться. В том числе от собственных реакций — их я счел дикими даже для своей альтернативной эстетики. Стальной стол, блеклый зеленовато-голубой кафель, как в моей ванной, яркий холодный свет. Серая кожа, синие губы, какие-то неестественно пестрые не то гематомы, не то… Я не хотел анализировать, что это. Трупные пятна, очевидно. На руках, голенях… Сломанный в нескольких местах позвоночник — как колонна Фриды. Я каким-то образом видел сами позвонки, но без вскрытия, грудная клетка оставалась целой. Как рентгеновский луч, рассматривал сломы на костях, запястья, лодыжки, порванные связки. Был абсолютно и беспрекословно уверен, осознавал эту уверенность во сне — это только оболочка, его самого внутри не было. И в то же время он присутствовал, но где-то позади меня, отдельно от тела. Теплый, сухой, ровно дышащий. Обнимал, позволяя ощутить мерное сердцебиение собственным спинным мозгом. Тогда я вздрогнул, проснувшись. Прислушался к сопению у затылка. Почувствовал руку на бедре, нащупал мерный пульс у основания кисти. Медленно выдохнул с облегчением, обрадовался, что не разбудил. Полежал пару минут с закрытыми глазами, пытаясь отвлечься, но не смог. Вывернул голову и долго смотрел на него в серо-синем утреннем свете. Он чуть улыбался в своем сне — там явно происходило что-то приятное. Я очень осторожно перевернулся; он, не просыпаясь, последовал примеру и прижался ко мне поясницей, подтянув к груди подушку. Я стал невесомо гладить его, боясь потревожить. Сконцентрировался на тактильных ощущениях. Гладкий, горячий, безволосый живот под пальцами, нежная кожа на боку, ребрах. Расслабленные мышцы бедра, ягодицы, плеча, шеи. Заставлял себя не думать о том, что на столе он тоже был красивым. Серый, твердый, скользкий, неживой, как изломанная и жуткая восковая кукла. Но такой красивый… Немного возбужденный в утренней дреме, он шумно вздохнул у меня в руках. Я не смог совладать с собой, стал гладить низ его живота, затем ниже, еще ниже, и все пытался поверить, что мотив разбудить его — это логичное желание близости, а не спонтанный, необъяснимый, иррациональный страх. Второй раз случился в середине сентября, по очевидным причинам. Мне снилось то же тело. Вне сомнений мертвое, оно все еще обыкновенным образом функционировало: пританцовывало на кухне, что-то резало на разделочной доске… Может, ту самую гнилую курицу. Я смотрел со спины на неестественно изогнутое запястье, лиловое и опухшее, большеберцовую кость, значительно смещенную вперед у лодыжки — он… оно опиралось на другую ногу, — на неправильно выступающий позвоночник. На жутко выломанный шейный отдел, не способный удерживать тяжелую человеческую голову ровно. Словно все его рассказы о старых травмах смешались в один клубок и наложились на мои страхи. На деструктивный и бессмысленный страх потерять его. Он… Не он — тело обернулось ко мне, глядя с тоскливой нежностью, раскрыло руки, приглашая в объятие. Улыбнулось широко, подмигнув, и я увидел багровый след от веревки под челюстью, плетением как у каната, и игриво прикушенный кончик фиолетового языка. Меня разрывало от порыва прижать его к себе и пронизывающего до костей ужаса от тактильного предвкушения холодной и склизкой кожи. Я говорил себе, что не должен приближаться, это не моя реальность. Что мой самый близкий человек — жаркий, шумный, загорел с лета, гладит меня по спине, мягко, но так настойчиво… — Майк, — он позвал меня тихо на ухо. — Что ты там за экшен смотришь? Я открыл глаза и осознал себя в постели на боку рядом с ним — живым и обеспокоенным. — Что тебе снилось? — Что?.. — мыслями я все еще не до конца вырвался из кошмара. — Ты схватил мою руку так, как будто хотел кинуть через плечо, — он не переставал гладить меня с нажимом, возвращая в действительность. — И сердце как после спринта. Ты там что, мир спасал, как Айрон мэн? — Нет… Просто… Плохой сон, — я лег на спину и потянул его на себя, обнимая крепко. Успокаивался, думая о том, какой же он замечательный. Немного влажный, гибкий, с таким сильным сердцем, мощными легкими и неугомонным либидо. Настолько наполненный жизнью. Третий раз, в первый день зимы, был самым страшным. Снова на рассвете, в первое утро после того, как мы вернулись в наш город. Хуже всего, что тот кошмар стал еще и… Мне было в равной степени жутко и хорошо. Мы занимались любовью — я сознательно использовал бы именно эту формулировку — но не с ним, а с тем трупом с резекционного стола, вполне подвижным. Он действительно был холодным, немного мыльным, но никак не пах и не отталкивал. Может, потому что улыбался мне, смотрел все с той же затаенной тоской, нежно касался волос, плеч, спины. Вызывал одновременно невыносимый стыд за то, что я беззастенчиво пользуюсь его уязвимостью, и чудовищные по силе сострадание и жалость. Я боялся трогать почерневшую шею, сжимать поврежденные запястья, старался быть предельно осторожным с бедрами, не толкать их сильно тазом, чтобы не доломать поясницу. Он… Это не он, я напоминал себе, это образ из кошмара — шептал мне о любви, говорил, как ему хорошо со мной, просил не жалеть его. Повторял: «Я в порядке». Затем вдруг разбудил ощутимым встряхиванием. — Опять сон? Тебя аж колотит, — вопреки видению, это он почти лежал на мне. — Да, — я резко выдохнул ему в шею. «Это не моя реальность», — повторил мысленно, выпутываясь из обрывков дремы. — Я не понимаю, ты смеешься или плачешь? — Смеюсь. Жесть какая… — Расскажешь? Я не хотел озвучивать подобное. Но также не хотел, чтобы жуткий мотив повторился. А значит, должен был или нарисовать его, на что никогда бы не пошел, или выразить словесно, прожить в рассказе до развязки и отпустить. По крайней мере, до сих пор у меня получалось справляться с повторяющимися неприятными сновидениями только так. Я доверял ему и понимал, что после всех его черных шуток и прожитых трагедий вряд ли напугаю таким клише. — Помнишь, ты как-то рассказывал анекдот, вроде… Некрофилу непонятно, кто из них с партнером более гнилой человек? Он коротко рассмеялся и кивнул. — Смотрел мультик «Труп невесты»? В общем… ты был невестой. — Ты пошел на кладбище и случайно поклялся мне в вечной любви? — Я… Хм… Трахал тебя на металлическом столе. — Ого, надо попробовать, — он явно перенял мою манеру справляться со страхами с помощью юмора. — В морге, так что давай не надо, — я невольно вздрогнул. — Это был не ты. Другой ты. Мертвый. — У меня тоже глаз с червячком был, как в мультике? Мы топтались в одном шаге от эскалации до шуток про меня в роли червячка, внедряющегося в «труп жениха», как и от того, чтобы посмеяться над этим, начать возиться, возбудиться и заняться любовью… Именно любовью, как только что в кошмаре, с его мертвой проекцией, видеть которую я больше не желал. Начни я искать концы, мог бы винить когда-то увиденный испанский фильм о спятившем патологоанатоме-некрофиле, или Камиля, убеждающего попробовать на столе… Стоило все-таки попытаться рассказать ему. — Ты был… То есть не ты, а трупак. Типа зомби… — What’s in your he-e-ad, in your he-e-e-ad?.. — он запел тихонько, касаясь губами мочки. — Ага, — я со смешком признал, что произнесенные ему в лицо страхи теряют половину силы. — Как будто после жесткой аварии, весь такой искореженный. Видимо, у меня в памяти осталось то, что ты говорил про свои переломы. И другие травмы. И какие-то наши действия, и мой опыт с той аварией… — Стой. Не рационализируй. Просто выплесни, — он сжал мои плечи ощутимо, придавая уверенности. — Так мне даже нечего рассказывать, это же не сериал про зомби. Просто пара кадров, что-то вроде видео от первого лица. Как в порно. — Заинтриговал… — Просто обычный секс в миссионерской позиции, если можно так сказать. Я был в тебе… То есть в похожем на тебя зомби. А он сказал… Он сказал… «Я в порядке». — В ответ на что? — Ни на что. Может, потому что я пытался аккуратно двигаться, чтобы не… У него был поврежден позвоночник, я вроде как боялся усугубить. Человека же нельзя двигать при таких травмах, а я как бы… двигал. — Так он же умер уже, какая разница? Он сказал это так непринужденно, что я не удержался от еще одного смешка. — Мне казалось, ему может быть… больно. Он же чувствовал удовольствие от секса. — А что ты чувствовал? Без голоса разума, только чувства. — Возбуждение. Страх. Тревогу. Жалость, наверное. Я не понимал, как ему помочь. Вернее, понимал, что не могу помочь, потому что… Уже поздно. — Теперь подумай, на что это похоже в жизни? — он приподнялся на локте, глядя на меня внимательно. — Это определенно был я, так? Он выглядел как я. Просто в другом состоянии. Значит, это может быть отражение того, что ты испытываешь именно ко мне. Что во мне тебя пугает? Сейчас. — Не в тебе, — я сел, стараясь справиться с подступающей тревогой. — Что ты мне как-то навредишь? — он направлял осторожно. — Что не справишься с моим багажом? Коллекцией травм. Такой проницательный. — Не знаю, — мне было непросто выворачивать нутро так прямо и открыто, я не был обучен, не привык, не умел. — Мои чувства к тебе. Их интенсивность. Страх за тебя. Страх, что я добавлю. Сделаю еще хуже. Что я просто следующий в ряду тех, кто тебя… — Майк… — Я был уверен, что справлюсь. Я действительно был уверен. С самого начала. — Я чувствую себя беспомощным, когда ты пытаешься справиться один. — Прости, мне жаль, что ты все это увидел, — он отвел взгляд. — Поэтому я и не хотел, чтобы ты ехал. И жалею, что согласился. И что выдал тебя Чине. И что допустил эту вашу беседу, когда… У меня теперь противоречивые чувства. С одной стороны, облегчение, что больше не надо туда вникать и рассказывать. С другой, меня гнетет, что ты влез в это все без подготовки и теперь тащишь вместе со мной… — Не тащу, — я перебил его. — Пилю твои канаты. Которые тебя держат там. Черри… Я бы не хотел ничего знать по одной причине. Потому что это никогда бы не происходило. Но если это факт, который влияет на твое настоящее, я предпочитаю быть в курсе. Мне надо знать, в какую сторону ты можешь начать заваливаться, чтобы вовремя поставить подпорку… — Майки, — он позвал усталым шепотом. — Спасатель херов. Я не знаю, как перестать подсознательно ждать, что тебе это все надоест и ты свалишь. — Я сделал свой выбор. — Тогда услышь, что я тебе говорю… Я справляюсь сам. Просто прикрой спину, хорошо? Как напарник. И я тебя уберегу от этого. — От чего? — От всех зомби и трупаков, — он обнял меня крепко и прижал мою голову к своему плечу. — Я вспомнил еще одну шутку в тему. Не знаю, как это перевести, но… Everyone at the autopsy club was excited, it was open Mike night. Две недели спустя, в утренний час пятницы, тринадцатого декабря, возвращаясь после смены к нему домой, я признал уже осознанно, что не хочу больше коротать ночи без него и готов жертвовать быстрым доступом к мастерской, чтобы засыпать и просыпаться под аккомпанемент его дыхания. За час до полудня я пробудился от того, что он гладит меня по лицу, лежа на боку напротив. Мы долго молча смотрели друг на друга, чуть улыбаясь, и я пытался уложить в голове, как мог раньше не замечать, насколько важен в отношениях прямой физический контакт — без сексуального подтекста, невинный, ни к чему не обязывающий, но провоцирующий щедрые всплески окситоцина. Важен не абстрактно, но для меня. Как возможность под предлогом расслабляющего массажа трогать и гладить его бедра, усесться на ягодицы и водить ладонями по рельефу спины и плеч, бережно разминать пальцами шею и кисти, массировать голову, повторять все эти извилистые тропы губами. Заводиться в пару секунд от возможности потереться лицом о его живот, заставляя дергаться от щекотки. Эту его часть я обожал вне очереди и всегда прорисовывал чуть детальнее, тщательнее, добавляя миллиметры объема, пряча подвздошные кости — их и так не было видно, весь его торс оплетали упругие мышцы, но я изображал их глаже, расслабленными, как во сне. Провоцировал его возмущаться и вопрошать, где его кубики, результат стольких трудов и ограничений, и парировал, что это моя слабость, пунктик, фетиш, если угодно, когда заметны только продольные. Ему хватило пары осенних месяцев, чтобы сделаться лет на пять или даже десять моложе: щеки уже не казались тонкими и впалыми, а глаза запавшими, появился сантиметр мягкой ткани на боках, мышцы все еще отчетливо проглядывались в напряжении, но весь он выглядел гораздо полнокровнее, румянее, такой живой и притягательный. — Меня никогда никто так много не щупал за пузо, — он охотно подставлялся под мои руки за завтраком, смущенный и разморенный. — Тебе правда нравится? У меня в организме жир копится только в двух местах. Вокруг пупка и на щеках. — Очень нравится, — я недоумевал, как он до сих пор не свыкся, что я уже полгода никак не могу им налюбоваться. — Я иногда думаю про диссонанс в моей голове. Как я отношусь к себе и другим. В плане влечения. У меня в подкорке выжжено, что если во мне больше чем десять-двенадцать процентов жира, я априори не могу быть привлекательным. Как будто это физически невозможно. То есть… Умом я осознаю, что у всех довольно разные вкусы, и есть те, кому я бы понравился сладкой плюшкой, — он опустил глаза и прыснул, чуть порозовев, когда я поднял руку. — Я все понимаю умом, но это какая-то базовая настройка в отношении себя. Я себе нравлюсь, только если вешу не меньше семидесяти пяти и процент жира не больше максимум пятнадцати. Если вес ниже или процент больше, я нахожусь в постоянной панике, впадаю в такие спиральные приступы ненависти к себе, кажусь себе отвратительным… — Это не очень здоровая тема. — Я в курсе. — А в чем диссонанс? — В том, что… Мое «я» считает, что это секси. Но меня это не привлекает в других. Я просто смотрю на круто выглядящих людей в зале и думаю — респект, чел, я вижу, как много времени и сил ты на это тратишь, молодец. Но это вообще не про секс и не про красоту. Я не думаю, когда вижу качка — о-о-о, вот это банки, я бы вдул. Меня такое не заводит. При этом… Я смотрю на тебя, ты для меня безумно привлекательный, я все время хочу трогать тебя, раздевать и трахать. Буквально все время. Меня просто нереально заводит твое тело. При этом ты не упахиваешься в зале, а просто живешь и не паришься. Гуляешь, спишь, ешь то, что хочешь. Не трясешься от ужаса перед конфетой. И если тебе дать шоколадку, тебе ее хватит на неделю или месяц, а не пять минут. У тебя здоровый процент жира, пятнадцать-двадцать на вид, крепкий мышечный корсет, ничего не болит. И кожа такая хорошая. Для меня это тоже кайф, тыкаться лицом тебе в бок. А себе я бы не стал. То есть… Теперь стал бы, — он ущипнул себя за талию встревоженно. — Мне нравятся результаты усилий, но это не про секс. Тогда зачем я это делаю? Почему я думаю, что не могу нравиться другим, если буду обычным? — Ты сказал, это нарциссическая травма, — я не стал намекать, что его сложные отношения с конфетами могут иметь иное происхождение, берущее начало там же, где зародилась неприязнь к супам. — А кто твоя целевая аудитория? У тебя в голове. Может, ты просто подстраивался неосознанно под узкий круг ценителей именно спортсменов? Мы все так или иначе растем с внушением, что самые крутые парни — это не умники или клоуны, а те, кто первые по физре. — Я как-то не думал об этом… Наверное, я бы выбрал другие аргументы, знай, что парой часов позже обнаружу себя в спортивном зале под его домом, куда наивно позволил увлечь себя под резонным предлогом, что после болезни не будет лишним как следует пропотеть в сауне. Черри к данному событию обстоятельно готовился: выдал мне личный замочек, полотенце, новый комплект черной спортивной формы — благо мои цветовые предпочтения он знал, а размер мы носили один, — и мои же кроссовки, которые я когда-то «потерял» в его авто. Спустившись на цокольный этаж соседнего здания, я сразу понял, отчего он с таким энтузиазмом рвется в любимую «качалку» и проводит там столько времени. Об этом явно бутиковом заведении я никогда не слышал, не видел его в рекламе или в соцсетях, да и не додумался бы, что из бывшего не то бара, не то ночного клуба кто-то додумается соорудить спортивный зал. Креативный… или ленивый владелец даже не стал менять интерьер: оставил оригинальную сине-розовую подсветку и неоновые лампы, барную стойку определил под стойку регистрации с меню из протеиновых шейков, разве что музыка играла в разы тише и повсюду стояли тренажеры и висели зеркала. — Ты куда меня привел? — я толкнул Черри плечом, оценив, как аутентично его образ вписывается в атмосферу этого места. — Хочется не качаться, а раскачиваться… — В самую охуенную качалку в городе! — он с гордостью обвел обстановку рукой. — Разве тут не охуенно? — И по счастливому совпадению она около твоего дома? — Именно! Он коротко обнялся с администратором и без прочих формальностей повел меня в мужскую раздевалку… Со стенами, выстланными плиткой под знакомый мрамор, разве что розового оттенка. Предположив, что при ремонте своей ванной он черпал вдохновение именно здесь, я подивился, из какого заведения была утащена идея установить там черную душевую кабину. Душевая в этом зале — я пребывал в уверенности, что это бывшая мокрая зона кухни экс-бара — располагала сауной с прозрачными дверцами, а зону между шкафчиками делили пополам широкие скамьи, какие я в последний раз видел во взрослых видео. — Это же закрытый клуб, да? — уточнил я вполголоса. — Для квир-тусовки? — Отчасти, — он оглянулся вокруг. — Скажем так, тебе не обязательно любить что-то нестандартное, но если ты наткнешься на двух парней, которые дрочат друг другу в сауне, это твои проблемы. — Мы за этим пришли? — я перешел на шипящий шепот, в ужасе округлив глаза. — И часто ты тут таким занимаешься? Мне что, теперь нервничать каждый раз, когда ты идешь на тренировку? — Теперь буду чаще, — он подмигнул хитро и повел меня обратно в зал. Даже в пятничный полдень было непросто обнаружить свободный тренажер. Поначалу мне было несколько дискомфортно и даже неловко за свои нетренированные конечности, однако недолгое наблюдение за людьми вокруг изрядно утешило. С терпеливой улыбкой ожидая, пока мой общительным спутник поздоровается со всеми знакомыми и приятелями, я косился на других посетителей. Занятые собой, те никого особенно не рассматривали, да и на атлетов походила едва ли треть, тогда как прочие представляли собой самых обыкновенных прохожих всех возможных форм и уровня подготовки. Черри в олимпийской трети отвечал бы, вероятно, за бег с препятствиями. В своей обтягивающей драйфитке он выглядел великолепно и на фоне сосредоточенно пыхтящих, раскачанных вширь индивидов смотрелся легким, прыгучим и куда более энергичным. Двадцать минут разминочного кардио изумили меня тем, какой он выносливый и привычный к нагрузкам: в процессе бодрого забега на скорости двенадцать километров в час он умудрялся мне что-то втирать о важности белка и рассуждать о вкусовых качествах протеиновых шейков. Я же внимал, неторопливо поднимаясь по медленно ползущим вверх ступеням, и невольно вспоминал мультфильм о соревновательном забеге зайца и черепахи. — О, смотри, Пифагор, — он приветственно кивнул долговязому светловолосому юноше с правильными чертами, примеривающемуся к штанге. — Эй! Клади блины на место! — Ты тут как тренер, — я постарался незаметно ущипнуть его за ягодицу, рассмеявшись, когда он указал двумя пальцами на свои глаза, затем на закивавшего парня. — Ходишь важный, как павлин. — Пошли на жим, пока не заняли! — запрыгал он на месте, оживившись. — Ложись, я буду страховать… Силовая часть тренировки далась мне непросто, но все компенсировал приятный фактор: я вынужденно признавал, что очень доволен тем, как он меня страхует, и какой замечательный вид открывается в штанине шорт у меня над головой. К счастью, прилившая к эксплуатируемым мускулам кровь не позволяла нам обоим оконфузиться от якобы случайных касаний и чересчур тщательной «поддержки». — Ты же нихуя не делаешь! — насупился он часом позже. — Почему ты нихуя не делаешь и жмешь от груди почти столько же? — Черри, — методично скидывая добрую треть с его весов, я настолько выдохся, что чувствовал подступающую тошноту. — У меня завтра все отвалится нахрен. — Ничего, я буду тебя мять, жамкать и утешать. Недовольство его походило скорее на флирт, так как сам он легко приседал со штангой, в полтора раза превышающей собственный вес. Примерно одинаковых габаритов внешне, мы заметно отличались сбитостью и соотношением объема мышц к силе. В раздевалке выяснилось, что он чуть тяжелее за счет мускулатуры, в кабинке уборной с неплохой звукоизоляцией — что гораздо тверже… Не считая отдельных активных в тот момент элементов. Мышцы как из гибкого и одновременно жесткого металла, поэтический парадокс. — Надеюсь, никто ничего не заметил, — я состроил максимально невинные глаза, умыв лицо и устроившись подле него на скамье в сауне. — Мой зал, где хочу, там и ебусь, — промурчал он, с довольным видом потягиваясь. — Ну что, сделаем тебе абонемент? Потрахаемся в раздевалке после закрытия… — На глазах у уборщика? — Подождем, пока он уйдет. — В шкафчиках?.. — О, знаешь, какая у меня есть фантазия? — он оглянулся и прокрался пальцами ко мне под полотенце. — Пока еще не сбывшаяся. — Ну? — Интим через решетку. Можешь привязать меня к ней. М-м? Что скажешь? — А где здесь решетка? — Не здесь… — Ограбим кого-нибудь?.. — Я буду грабить, а ты меня поймаешь и выебешь, привязав к решетке камеры, — он зашептал мне в ухо, но убрал руку и отодвинулся, когда к нам присоединилась моложавая седая дама, с ног до головы покрытая замысловатыми татуировками, а следом тот самый Пифагор. Я силился не улыбаться, вспомнив с опозданием, почему простодушный на вид парень получил такое прозвище. — Это мой конкурент? — улыбнулся он белозубо, указав на меня, затем протянул руку и представился. — Нет, ты определенно вне конкуренции, — хмыкнул Черри, отчего я не выдержал и прыснул. Попытка привязать Черри к решетке или иной конструкции окончилась бы для нас отнюдь не интимом. Я все еще трепетно носил в уме его образы в роли блаженствующего Себастиана, полуподвешенного за руки, с беззащитно оголенными ребрами, бедрами и животом и с вуалеподобной тряпкой на причинном месте, куда более непристойной, чем откровенная нагота. Любые допущения о фиксации, в идеале не сильной, но слегка мучительной, заставляли мои внутренности трепетать, а руки — искать кисти, стилус или любой доступный пишущий предмет. И все же, даже если в фантазиях он чаще представлял себя в роли объекта, принимающего и безвольного — связанным, разложенным и тому подобное, на деле в постели стабильно и настойчиво демонстрировал желание вести. Периодически я поддавался искушению и погружался в пучину сомнений, а способен ли я в принципе качественно отыграть роль ответственного и заботливого «топа», хотя из кожи вон лез, чтобы каждую секунду оставаться с ним осторожным, нежным и, главное, безопасным. Даже когда животное начало внутри молило ускориться, усилить давление, отпустить контроль, я из последних сил держал себя в узде, стараясь уберечь его от малейшего дискомфорта. Всегда помнил о его травмах, физических и… иных. О том, что данный подход может оказаться в корне неверным, вынудило задуматься субботнее утро, когда я слегка задержался в баре и явился к нему до рассвета, ближе к пяти, застав сонным, но уже бодрствующим. Он принялся отвлекать поползновениями самого откровенного характера еще в душе, а в постели и вовсе сделался настойчивым и нетерпеливым, готовым едва ли не силой удерживать, не позволяя помешать себе. При этом посмеивался, якобы давая понять, что все происходящее — всего лишь игра, и на самом деле мне ничего не угрожает, потому я не должен испытывать страх, шипеть и выкручивать руки… Я бы, наверное, включился в игру, если бы в какой-то момент боль от его ласк не перешла грань, за которой терпеть ее становилось… сложнее обычного. — Черри? — я мог бы, но не понимал, для чего. — Ты специально это делаешь? Держишь за шею, не давая нормально дышать, сжимаешь таз так крепко, что боль от хватки перекрывает жжение внутри, толкаешься?.. Точнее — вколачиваешься так, что на внутренней стороне бедер точно будут синяки, мы это уже проходили, не говоря о ноющих связках и остаточной боли от спонтанных упражнений сутками ранее. Я осознавал, что его действия — уже не о физическом удовольствии, он балансировал на грани, когда самому вот-вот станет неприятно от контакта. — Черри, — я позвал громче. — Мне больно. — Прости, — он мгновенно отпустил мое горло и чуть замедлился. — Майки… Ты просто такой… Я так хочу тебя, что теряю… Контроль? Голову? Здравый смысл? Понимание, чем мы вообще заняты и для чего? — Мне не нравится боль, — я произнес это четко ему в лицо. — Прости… Я буду нежнее… Обещание звучало бы куда убедительнее, притормози он хоть на минуту. Отнюдь — он пропустил одну руку под мою талию, другую под шеей и продолжил, уже давно полностью внутри — слишком сильно, даже несколько жестоко, как не обращаются с теми, кому клянутся в любви. Меня не оставляло замешательство, отчего все признания, откровения и слова о приязни и доверии, искренние и чувственные, не мешали ему проворачивать подобное без всяких веществ и алкоголя. — Черри, пожалуйста, притормози, — я ухватил его за таз, придерживая и вынуждая замедлиться. — Прости… — в статике я чувствовал, как он дрожит, почти подобравшись к пику. — Я сейчас… Мы пришли к странной точке в интимных отношениях, когда слова переставали работать. Я мог бы воспользоваться нашим негласным «стоп-словом» и позвать его по имени, как джинна, и тогда от испуга он бы точно затормозил, но… Какой смысл? Мой настрой это бы не спасло — от неприятных ощущений я уже некоторое время не чувствовал возбуждения вовсе, он же вроде как собирался вот-вот закончить. И тогда его самоконтроль снова включится, он начнет меня слышать, у нас появится шанс обсудить эту ситуацию и прийти к компромиссу, устраивающему обоих. Пока же… Боль не настолько невыносима, чтобы я не мог ее выключить. Постараться расслабить все мышцы, расфокусировать взгляд, дышать медленнее, думать об абстрактных вещах… Их достаточно, мне никогда не бывало скучно в собственной голове. Скосить глаза на морду дракона на его ключице. Стилизация под эклектичную азиатскую графику… Ну какая же у него пучеглазая, укуренная морда. — Майк? — его движения замедлились, когда я неудержимо заржал прямо в процессе. — Все хорошо? — Не очень, — признал я, отстраненно поглаживая его по плечам. — Знаешь, как называется огнедышащий дракон, который нажрался мексиканской еды? — Что?.. — Огнепердышащий. От смеха он не удержал равновесие и съехал чуть ниже, выскользнув — без предупреждения, неожиданно, заставив передернуться от ощущения еще более неприятного, чем проникновение без достаточной подготовки. Я бы поморщился, но его задушенное хихиканье фальцетом прямо в шею у самого уха смешило еще пуще. Он стал целовать мои скулы и уголок губ, пристыженный и словно бы заискивающий, как нашкодившая собачонка. Я все еще не разобрался до конца, он игнорировал или физически не воспринял просьбу, как если бы его мозг во время возбуждения не сразу обрабатывал информацию. Второй вариант имел право на существование, я и сам нередко удивлялся собственным приоритетам и фантазиям, когда яркая вспышка краткого удовлетворения сменялась пониманием, что я только что мысленно пытался скрестить барышню с осьминогом, что в трезвом уме вызвало бы рвотные позывы. Не критично, если отследить и проконтролировать в зародыше. Я не считал себя хрустальным или стеклянным, несмотря на заявления экспертов, и полагал, что в следующий раз не стану стесняться и просто-напросто гаркну на него, напугаю разок и научу ситуационной чуткости, даже под тяжелой ношей страсти. — Ты в порядке? — он что-то говорил до, но я пропустил в задумчивости. — Слышишь?.. — Все хорошо. Я не сержусь. Какой смысл сердиться, когда я знаю, что меня трахает травматик… Маленький травмат… Я снова рассмеялся от пришедшего на ум сравнения. Злиться на него — все равно что на собаку, которую всю жизнь били, и она превентивно укусила от страха. Или аналогия неверна? В нем не было страха. Но что тогда? Безумная страсть? Неудержимая похоть? Спешка? Нет времени объяснять, Майк, хватай медведя, полезай в шкаф?.. Вероятно, я слегка переоценил выносливость своего тела. Каждая группа мышц напоминала о себе мелкой дрожью и нытьем при любом значительном усилии. Или этим походом в зал он проверял мою способность сопротивляться? Нашел достаточно сильным и теперь решил вдарить по газам?.. — Майки, — позвал он шепотом, лежа на моем плече и разглядывая профиль. — Да, — я сосредоточился на реальности. — Мне очень стыдно… — он прижался носом к моему виску. — Что я могу сделать, чтобы ты почувствовал себя лучше? Я обнял его и аккуратно уложил на бок, напоминая себе, что продуктивнее всего говорить прямо, что нам может нравиться разное в постели, и это нормально, если обо всем предварительно договориться и обсудить детали. — Ты не слышал меня или игнорировал? — Отвлекся, — он обвел пальцами контур моих губ. — Ты не видишь себя со стороны, но ты такой… Когда ты смотришь вверх, немного жалобно и растерянно… Такой красивый. Майки, прости меня, я обещаю так больше не делать, и я очень благодарен тебе, что ты все еще позволяешь мне быть рядом. — Я бы хотел, чтобы ты обращался со мной осторожнее, — я снова будто ступал по тонкому льду деликатных формулировок, опасаясь чрезмерно ярких реакций при касании столь хрупких тем. — Потому что иначе это уже не приятный обоим процесс, а борьба за выживание моей пятой точки… Я не знаю, по кому ты судишь о… Лимитах. Возможно, по прошлым партнерам, для которых такое было приемлемо… Или по себе. Но произносить подобное я не стал. — Или просто думал, что я уже приноровился. Но мне не очень нравится жесткий секс. По крайней мере, не в таком формате. Есть разница между порно с пищащими азиатскими актрисами и живым партнером. Если я прошу притормозить, это не флирт. — Прости меня, пожалуйста, — он нашел мою руку под покрывалом и сжал доверительно. — Я тебя услышал. — Я думаю, это здоровая штука — поговорить о том, что нам нравится и нет, и что бы мы хотели друг от друга, — подобрался я к нужному аспекту. — Возможно, в чем-то мы не сойдемся, но можно попробовать найти решение. — Ты сказал, не в таком формате. Значит, в другом ты допускаешь?.. — У меня очень мало опыта в этом, — я приподнялся на локте, чтобы сосредоточиться. — Возможно, твои прошлые партнеры были более опытными и… искусными, но я таким похвастаться не могу. Считай, ты напоролся на ванильку. Это, наверное, скучно, я понимаю. Поэтому я готов пробовать разное и искать пересечения интересов, но… Давай экспериментировать по обоюдному согласию и без ущерба для здоровья? — Конечно, — он повторил мое движение и взволнованно заглянул в глаза. — Безопасность — это первое правило. Майки… Я не могу сказать, что… Отвык от такого понятия, как «ванилька». У меня такое последний раз было с… С Сантой в семнадцать. До тебя я был с парнями, которые… Знают, чего хотят. Что-то конкретное. Интенсивное. Я не встречался с теми, кому нравилось нежно. Почти. Это же… Уязвимость. Я уверен, ты понимаешь. Это с тобой мне впервые нравится, когда медленно и нежно, я как будто открываю чувственность заново. Отчасти ты привлек меня тем, что ты такой скромный и… Недотрога. Ничего от меня не требовал. Да, был заинтересован, но никогда не торопил и не давил. Не лез, не намекал. Дал на себя чуть-чуть поохотиться… — И теперь ты чувствуешь потребность вернуться к более жестким вещам? — Немного… Не всегда. Изредка. Мы же можем?.. — Но для этого тебе нужен маз? Он чуть отодвинулся и задышал чаще, не решаясь на полную откровенность. Начал робко и издалека: — Я как-то… Почти всегда продавливал всех своих партнеров. Не столько в интиме. Больше в отношениях. И в итоге влип в Криса, который был только рад скинуть с себя… обязанность развлекать. Бремя ответственности, так сказать. И позволял тягать себя за волосы. Но я, наверное… Всю жизнь подсознательно искал опору. И никогда не мог найти. Кого-то достаточно устойчивого. Психически. Чтобы пуститься во все тяжкие… Поэтому всех прогибал и заставлял играть по моим правилам. Вил веревки даже из тех, кто… Пока не врезался в стену. С разбегу. — И стал биться об нее, тщетно, как волны, — Аня бы похвалила меня за метафору. — Майки, — он потянул меня на себя, прося лечь сверху, снова позвал шепотом: — Майк… Будто сам теперь вился веревкой, пытаясь показать, как ему хочется… вниз. Я запретил себе поминать Камиля, сминая вспорхнувших мотыльков в животе. За грудиной и дальше по позвонкам запульсировало нечто темное, тягучее, липкое и счастливое от наглядных, прямых подтверждений прежней догадки. Он хочет давления. Нуждается в нем. Мой глубоководный очаровательный монстрик. Рядом просто не было того, кому он бы доверял достаточно, чтобы открыться этой стороной. Что это значило для меня? Необозримый простор для экспериментов? Признание моей воли над ним? Даже в столь малой сфере жизни. Шанс понемногу начать отпускать себя? Изучать вместе с ним, что там запрятано в подсознании, глубже, дальше. Вдвоем не так страшно. Если он пытался действовать так, как желал, чтобы обходились с ним?.. И как это вяжется с утверждениями, что он не любит проникновений?.. Все предстояло выяснить. Я осторожно обнял ладонью его шею и надавил несильно, на пробу, не на артерии, но на трахеи и корень языка. В ответ получил тихий стон, прямо в поцелуй. Увел его руку между нами, ниже, прося сжать обоих; подвел вторую ладонь под затылок, дабы зафиксировать голову и давить равномерно. — Сильнее, — одними губами. Лошадиным хлыстом — прочь из мыслей назойливых преследователей из прошлого, пшел на хер отсюда, Камиль, довольствуйся своими корабельными бактериями, это не твоя подсказка, не твоя задумка и не твое наследие, он сам показал мне тропу. Сам разрешил быть собственником и тираном, хотя бы на краткий период, пока задыхается мне в губы, дрожит и зовет по имени… Сам стал проводником. — Смотри… Ты маяк, да? — после он устроился у меня на плече и водил пальцами по груди задумчиво. — Маяк — это «lighthouse». «House» — это дом. Если ты дом. То я кто? — Огонек? Электричество? — Почему?.. Потому что никакого света без энергии не будет. — Первое, что в голову пришло. — Если ты Дом, то я саб. — Сабвуфер? Сабвей? — я имел представление о его терминологии, но специально ерничал, посмеиваясь. — Транспорт или фаст-фуд? — Сабмиссив! — он фыркнул. — А ты мой Дом. — Железная логика. Не вижу прорех. Интересно было бы взглянуть на твою диссертацию… — Хватит троллить, давай доминируй! — Если ты и саб, то от слова «саботаж»… — Я хочу на мастер-класс к миссис Джо. Она звала меня как модель, но я хочу с тобой. — По шибари? — Да, в начале января. Пойдем? — Ладно. Мне еще нужен будет мастер-класс по асфиксии. И учебник по судмедэкспертизе. И рентген твоей шеи. — Маньяк, — он широко зевнул куда-то мне в ребра и вскоре мирно задремал с безмятежностью младенца. — Маяк-хуяк… Сам же разбудил в полдень завтраком в постель. Поворчал, что его задолбали мои смены, виновато предложил ибупрофен и средство с пантенолом, когда я поморщился, садясь. Развлекал рассказами и смешными видео, пока я угощался свежей выпечкой и некрепким кофе со сливками. Смотрел молча с затронувшей только глаза улыбкой, устроив подбородок в ладонях. — Ты точно не сердишься? — Точно, — я погладил его по плечу в подтверждение. — Я думал о вчерашнем и заметил кое-что, — он скинул домашние брюки и залез ко мне под одеяло. — У тебя есть типичная реакция на… Скажем условно, болезненные действия. Не обязательно физические. Ты их терпишь, но отключаешься. — Я готов умеренно терпеть их от того, кто мне дорог, но предпочел бы не терпеть, — я пододвинул к нему поднос, приглашая разделить завтрак. — Да, в тебе нет телесного мазохизма, — кивнул он, отпив мой кофе и нахмурившись. — Но я не о том. Твоя вчерашняя реакция подтвердила мою гипотезу. Я думал. Долго. Помнишь, у нас был разговор про садизм, когда ты пытался объяснить, как это выглядит из твоей головы? — Да. — Мне кажется, я тебя понял. Вернее, кое-что о тебе. Я постоянно думал об этом с тех пор и пришел к выводу, который мне кажется логичным, — он как будто перенял мою манеру осторожничать в выборе слов или заранее опасался, что скажет нечто неприятное. — И я хотел бы услышать твое мнение, насколько это соответствует тому, что ты чувствуешь. — Хорошо, давай попробуем. — Только пообещай не расстраиваться, если я промахнусь, это просто мысли, да? — Обещаю. — Я наблюдаю за тобой довольно давно, мы вместе… Уже полгода. Это приличный срок, чтобы понять, кто перед тобой. Я все думал, и думал, и думал, и потом так — раз… И увидел кое-что, прямо на поверхности. Что-то огромное. Это, знаешь, как если ты стоишь близко к… Большое видится на расстоянии. Я спросил себя, какая твоя главная черта? Чем ты отличаешься от других? Кроме того, что ты невероятно талантливый, и милый, и добрый, и так далее. Что тебя характеризует? — Что? — Скрытность. Ты всегда одет. Никогда не говоришь о личном с посторонними. Никого к себе не подпускаешь, не зовешь домой, ничего не рассказываешь. Даже мне из тебя информацию приходится клещами тянуть. Но я тоже учусь. А еще ты всегда сдержан в эмоциях, не кричишь, не повышаешь голос, не сердишься, не злишься… То есть ты злишься и сердишься, но никак это не выражаешь. Мне надо серьезно постараться, чтобы ты просто громче заговорил. Но ты можешь смеяться, кричать от радости, прыгать и так далее, значит, ты чувствуешь, и отключены только негативные эмоции. Ты как будто их себе запретил. Я пока верно рассуждаю? Пока нет такого, с чем ты резко не согласен? Я могу продолжать? — Продолжай, — я перестал жевать и попытался сконцентрироваться на его идее, чтобы не упустить суть. — То есть ты, как нормальный человек, имеешь весь спектр эмоций, — принялся рассуждать он, помахивая рукой. — Включая злость, грусть, раздражение и так далее. И давишься ими. — Отключаю. — Подавляешь. Нельзя отключить часть себя. Он же только что сказал обратное?.. — Оно никуда не уходит. Сзади волочится. Ты говорил, у меня есть тень. У любого есть тень, Майки. Ты, конечно, особенный, но не настолько, чтобы быть вечно позитивным идиотом. Так вот. Кроме негативных эмоций, ты отключаешься от боли. Любой. Ты ее чувствуешь, но игнорируешь. Я не прав? — Не знаю, — наверное, прав. — Ты не останавливаешь меня, когда тебе становится больно. Когда я в тебе. Тебе как будто все равно. Ни разу не остановил, кроме как сегодня. Ты не меняешься в лице, если ударяешься обо что-то или обжегся, я обращал внимание. Это не низкая чувствительность, ты очень чуткий к приятным прикосновениям. Ты блокируешь боль, гнев, страх, обиду… Значит, что-то… Или кто-то должен был научить тебя этому. Запретить чувствовать. И если ты так хорош в этом, это либо что-то очень травматическое, либо раннее. Ты с детства был спокойным и скрытным? — Вроде да. Но меня воспитывали примером. Не наказаниями. — И вот сейчас будет мой вывод, — он сел прямее и стал говорить тише и спокойнее. — Вернее, предположение. Тебе нравится… Вернее, не так. Ты чувствуешь удовлетворение, когда видишь боль других, не потому, что тебе нравится боль как факт или процесс. Тебе не нравится. Ты нормальный в этом плане. Но это то, чего у тебя нет. — У меня нет боли? — Нет, она есть у всех без исключения, в большей или меньшей степени. У тебя нет разрешения себе ее выражать. Поэтому когда ты видишь, как ее открыто выражает другой, а особенно когда он после получает валидацию, утешение и облегчение, ты сам чувствуешь очень сильное удовлетворение. Даже удовольствие. Потому что иногда самое большое удовольствие — это прекращение боли. То есть… Тебе как будто не интересна боль сама по себе. Тебе нужна свобода ее выражать. Твои картины… Ты никогда не рисуешь трупы. Или сам факт насилия над кем-то. Ты рисуешь последствия. Эмоции, которые тебе запрещены. Потому что ты… Я не знаю. Сильный. Мужчина. Старший брат. Заботливый сын. Прилежный ребенок. Хороший мальчик. Ответственный гражданин. Надежный партнер… И еще куча сдавливающих тебя рамок. Ты не рисуешь радость, потому что можешь пойти и порадоваться публично. Но ты рисуешь страх, боль, ужас, панику, потому что никогда не разрешаешь себе это показать. И убеждаешь сам себя, что у тебя этого нет. Но в любой личности есть баланс… всего. В моей голове царила пустота и вместе с ней недоумение, как его гениальный мозг добрался до такой вопиющей очевидности. Я постарался сохранить лицо не слишком удивленным и проглотил язвительное «Спасибо, Кэп» с последующим комментарием, что так живет большинство. Просто некоторые индивиды позволяют себе лишнее. Иногда им даже идет. Вот как ему, к примеру. Или нет? — Черри, — я повернулся к нему настороженно. — Но так делают все. — Не все, — уверенно помотал он головой. — А те, кто делают, то по чуть-чуть. Эпизодически. А у тебя это возведено в абсолют. Мы помолчали, он в ожидании, я — медленно моргая и стараясь не стечь в водоворот философских измышлений. — Ну допустим, я весь из себя такой Миямото и… — Ты знаешь Миямото? — он оживился, чуть подпрыгнув на постели. — Из манги. И что мне с этим делать? — Ничего, — пожал он плечами, улыбнувшись. — Продолжать использовать проводники. Меня, например. Я это сказал не для того, чтобы тебя изменить. Просто… Мне показалось, что тебе неприятно считать себя садистом. Ты не садист. Ты… Странный. Как и я. Только мы на противоположных концах спектра. Может, поэтому нам так хорошо вместе. Нам же хорошо? — Да, — я отставил поднос и приподнял руку, чтобы он устроился у меня под боком поудобнее. — Черри? — М-м? — он наклонил голову, ныряя под поглаживания, и обнял меня за талию. — Я очень рад, что встретил тебя. — А я рад, что вырос упрямым и проковырял твою скорлупу, — он расплылся в счастливой улыбке и прикрыл глаза. — Я теперь думаю… Если я залез к тебе в ракушку, я что угодно смогу. Аня сказала, он — мое зеркало. Она имела в виду иное, но могла интуитивно нащупать истину. Одну из ее сторон. Я действительно давно привык выражать боль в чужих образах — но свою ли? Грань постепенно стерлась. Вероятно, оттого там, в его родном портовом городке я не мог отделить свою от его, все сплелось в один мучительный клубок. Мне запрещали кричать после пяти лет, капризничать, баловаться — не строгостью или насилием, но убеждением, что это неправильно. И собственным примером, настолько преисполненным умиротворенного достоинства, что я счел внешний покой своим главным приоритетом и не готов был отказаться от него даже теперь. Несмотря на побочный эффект и потребность в «проводнике». В моей системе ценностей крик приравнивался к стыду, невежеству и неумению владеть собой. Для себя. В других он порой… Очаровывал. Хотелось обдумать эту идею, пожить с ней и понаблюдать в полевых условиях. Воскресным утром мне снилась наша гавань с полноценным монументальным маяком, белым, круглым и нависающим широкой тенью, точно скала; позади, за темным сосновым лесом, вставало солнце, окрашивая море и низкие тучи над ним в глубокий, асфальтовый серо-синий, ложась золотистыми всполохами на гребни мелких волн. Мы с ним носились по песку и мелководью, орали, визжали и брызгались, собирали гладкие, обмытые морем коряги и пестрые ракушки для строительства песочного замка. Не два утомленных человека в середине пути, но пацаны лет десяти, для которых весь мир как праздник, а будущее — путешествие с картой сокровищ. Я повернулся к нему, чтобы показать свою находку, три одинакового размера опустевших раковины мии песочной, белую, рыжую и бледно-розовую, но замер в ужасе, когда он наклонился и поднял из омывшей наши ступни волны — чистой и прозрачной, явно не с нашего севера — другую, завернутую и гладкую, как яйцо экзотической птицы, с темнеющим щелевидным устьем, где мог прятаться смертельно ядовитый моллюск. Маленькая ракушка с похожим на кардиограмму узором пугала куда сильнее, чем все кошмары с ожившими трупами. Я готов был разрыдаться в панике, изумленный, как же в наш безопасный мелкий залив, в защищенное со всех сторон убежище пробралась эта опасная тварь, одно из самых ядовитых существ в мире. Хуже всего — неочевидно и фатально опасная. Попытавшись выбить угрозу из его рук, пока потревоженный моллюск не выполз из своего укрытия, я проснулся от грохота, когда от моего удара на пол свалился его телефон. — Майк, все хорошо, — не обратив внимание на устройство, он обнял меня крепко. — Это был кошмар. Ты в безопасности, все живы. Что там было? Зомби? — Текстильный конус, — выдохнул я в невероятном облегчении, смущенный запредельным сердцебиением. — Что это? — Ракушка ебучая… Мы с тобой собирали ракушки… Ты знаешь, я люблю подбирать всякое говно… — Меня вот подобрал, — хихикнул он, позволяя уткнуться лицом себе в бок. — Эй, — я хмыкнул невольно. — У меня есть в голове такой… Сейф-спейс для нас с тобой. Небольшой залив на берегу около твоего леса. В лесу твои чудища, в воде мои. А мы в хижине посередине, на пляже, в безопасности. Раньше там была хижина, теперь этот твой маяк. Мне это место почти не снится, я просто его представляю, чтобы успокоиться. А сейчас приснилось, там было так красиво, и я чувствовал себя счастливым, мы бесились, валялись на песке… Мелкие, не как сейчас. Потом собирали ракушки, и ты подобрал этот сраный текстильный конус. Ядовитый. Откуда он на Балтике, блядь?.. — Это ты меня спасал, когда дрался? — он тихо засмеялся, принявшись хаотично целовать мою голову. Мальчик во сне смотрел на меня с такой перепуганной растерянностью за миг до пробуждения, что я не мог забыть его образ следующие несколько часов, пока в итоге не встал перед одним из ожидающих у двери недавно натянутых холстов. Четыре часа спустя он глядел на нас обоих из-под моей руки, нарисованный по памяти, слегка искаженный, даже стилизованный, держащий в протянутой руке эту проклятую раковину. — То, что ты сделал ее розовой и такой рельефной внутри, — тихо произнес Черри, положив подбородок мне на плечо и обхватив руками поперек груди. — Это символично. Для меня. Как намек на… — На что? — Невинность. Такой интерпретации я не задумывал, но от его слов в горле встал ком. — Я теперь не хочу рисовать сзади маяк, — я провел пальцами по пустому пространству над вихрастой головой, куда композиция требовала добавить аналогичный по весу объект. — В нашей гавани нет места этой срани. — Нарисуй во второй руке какое-нибудь оружие. — Катану? — Пику. Я когда-то набил ему пикового короля на шее. Я не спрашивал, кому. Позволил себе идти по наитию. Тонкой диагонали копья не хватало для равновесия, цеплять на него флаг я не желал. Листая в поисковике фотографии холодного оружия, я задавался вопросом, что уместно насадить на острие, кроме головы врага. Солнце, как в каком-то фэнтези? Но какой в этом смысл? Мальчик поймал солнце на пику? Черри бы нашел способ пошутить об этом… Или нет? Образ этого ребенка задел его слишком глубоко. Он бы… — Черри? — Да? — он отвлекся от рабочего ноутбука. — Что, солнце? — Чью голову насадить на пику? — я порадовался про себя, что не успел нарисовать небесное светило. — Свиную, — он уткнулся обратно в экран. — С кровавыми слезами. Эту картину я закончил быстро, в обеденный час понедельника она отправилась сохнуть на верхнюю полку стенда, откуда я достал несколько готовых, чтобы покрыть лаком, и ряд брошенных на полпути, в которых еще видел потенциал. Приехавший вечером с ребрышками из своего любимого кафе Черри озадаченно уставился на одну из них, будто прежде не видел. — Это мотылек? — сидя на ковре в одном белье и с аппетитом ужиная, он указал костью на холст, над деталями которого я корпел третий час. Я не менее озадаченно обвел глазами бегущую фигуру в песочно-мшистом пиксельном камуфляже, какой носили военные в качестве полевой формы. С определенной дистанции такой паттерн действительно мог напоминать раскраску крыльев мотыльков — ночных, крупных, летящих на огонь. — Ага, из моего желудка, — я отошел от мольберта и бездумно запустил пальцы в уложенные волосы на его затылке. — Я когда-то решил, что бабочки — это недостаточно брутально, поэтому у меня в животе будут летать мотыльки. — А чего не стрекозы? — он наклонил голову блаженно, подставляя под почесывания. — В позе шестьдесят девять. Ты читал «Мотылька» Анри Шарьера? Там героя несправедливо осудили за убийство и приговорили к пожизненному, а он много раз, несмотря ни на что, пытался сбежать. В итоге сумел, и даже не один, а с другом, но они оказались на необитаемом острове. И друг решил остаться там, а он сделал плот из кокосовых шкурок и уплыл в море. Там открытый финал, но написано, что он жил дальше на свободе… Учитывая, что это автобиографический роман, еще и книгу написал. — Буду звать тебя не Черри, а Шарьер, — я присел подле него на диван, привычным движением устроив ладонь на загривке. — Почему? — Ну ты… Смастерил плот. Поплыл, чуть не утонул, но выплыл на свет. К травке зеленой. Меня восхищает в тебе это. Ты тоже, несмотря ни на что… На весь ущерб и потери. Выстаиваешь вокруг себя свой мир, кирпичик за кирпичиком. Где тебе и твоим близким будет хорошо и безопасно. Это не может не восхищать. Он устроил голову у меня на коленях, не переставая жевать, и выглядел при этом умиротворенно-счастливым. После ужина я решил подправить картину и прикрыть фигуру полупрозрачными мятыми крыльями вместо военной формы, но остановился на середине, сочтя комбинацию довольно любопытной. — Самбо белого мотылька-а-а, — он не мог этого не сделать. — У открытого огонька-а-а… Ого-о-онь, пиу-пиу-пиу!.. Самбо — это же самооборона без оружия? Нарисуй ему тоже пику? Башня, Башня, это Мотылек… Вызываю огонь на себя… Прием… Огонь твоей страсти… — Мотылек, это Башня, прием… — я поймал его за талию, позволив завалить себя на диван. — Полоса свободна, можете заходить на посадку… — Ты должен говорить это, когда расстегиваешь ширинку. Четверть часа спустя, взмокший и запыхавшийся, прижимая его к себе, я подумал, что крылья на холсте больше напоминают стрекозиные, но озвучивать не стал, опасаясь, что он начнет распевать про белую стрекозу любви или цитировать басни. — Майки, — позвал он, застенчиво пряча лицо у меня в сгибе шеи. — Я взял на себя, так сказать, смелость… Не знаю, как ты к этому отнесешься и согласишься ли, но там уже перекрасили стену… — Какую стену?.. Вскочив, он вытащил телефон и показал несколько фотографий скупого, лаконичного интерьера какого-то просторного помещения, не то претенциозной студии, не то галереи. На одну из стен черным по серому был нанесен орнамент, напоминающий причудливое сочетание национальных схем для вышивки и племенных узоров маори. — Я нашел, где тебя повесить, — он забрался ко мне на колени и принялся листать галерею, демонстрируя, что все пространство теперь равномерно окрашено в нейтральный светло-серый. — Не надо меня вешать, — я изобразил шутливый страх. — Надо! — оживился он. — Люди должны видеть твои работы, они слишком хороши, чтобы тут валяться! — А что это за место? — Студия татуировки. Судя по количеству рисунков на его теле, у него явно имелось много знакомых мастеров со своими художественными пространствами. Логично предположить, что он вполне мог применить свой талант к челночной дипломатии, уговорив их на взаимовыгодное сотрудничество с «крутым» художником, дабы друг об друга продвигаться. — Это только начало, не брезгуй, — он вывернул голову, глядя на меня вопросительно. — Я не брезгую, просто… Неожиданно. Сознание не успевало примириться с тем, как быстро все происходит рядом с ним. Еще в мае я был убежден, что выжимаю последние соки из своей несостоявшейся карьеры и вскоре отнесу все подрамники обратно в гараж, продам материалы и забуду о живописи как об абсурдном сновидении. Встречу одинокую старость и спокойно сольюсь с вечностью, став частью космической бесконечности. Полгода спустя на моих коленях сидел… Уже не просто любовник, но нечто гораздо большее, масштабное, всеохватное. Родная душа, потенциальная семья, если мы когда-нибудь решимся на такой шаг. Но главное — муза. Нетерпеливая, горячная, суетливая и торопящаяся жить. Страстная. Полная моя противоположность. Мог ли я предположить, что он уже какое-то время назад завертел механизмы за моей спиной, не отвлекая рутиной от первостепенной ценности? Исполнял свои идеи сразу, по мере поступления, обладая качествами, которых мне всегда не хватало для… — Я даже не думал, что в таких местах можно выставляться, — я нервно хмыкнул, когда он уселся обратно, лицом ко мне. — Ну так люди приходят туда за искусством, в том или ином роде. — Логично. — Я бы тебя и в качалке повесил, на самом деле, — он огляделся на стенд, прикидывая. — Над стойкой, под хорошим светом… Почему бы и нет? Там как раз в тему вся твоя маньячная анатомия. Надо только везде ценники приделать. Не… QR-коды со ссылкой на сайт, а там ценники, чтоб никто не приебался. — А какие ты думаешь им предложить? — Какие захочешь, — он хитро ухмыльнулся и прикусил губу, глядя на меня оценивающе. — У меня есть на примете несколько, которые там были бы в тему и хорошо смотрелись в обстановке, но ты сам решишь, что куда, в рамках или без. Я бы, конечно, в студию хотел в одинаковых тонких или без, но не настаиваю. Может, поехали, посмотрим вживую, чтобы ты сам прикинул? Источники света и так далее?.. — Сейчас? — Ну да. Они там еще как минимум час работают. Только когда мы припарковались у оперного театра, я постфактум сообразил, что рискую в ближайшие полчаса познакомиться с загадочным Рейнаром, разукрасившим полтела моего партнера паленым иредзуми. Вполне возможно, что полем для воплощения своей коварной задумки Черри избрал творческое логово своего постоянного тату-мастера. Студия его расположилась чрезвычайно удачно — на пороге Старого города, довольно людного даже в будний день. Бары на соседней улице уже шумели, забитые в девятом часу вечера, в соседнем здании обнаружились магазин виниловых пластинок и спа-салон, напротив — массив пятизвездочной гостиницы с широким променадом для туристов. Высокие витрины прохладно встретили темнотой и прилепленным скотчем на стекло объявлением на трех языках, что заведение закрыто на ремонт до субботы. Я не стал расстраиваться, даже приободрился в облегчении, что не обязан снова сталкиваться лицом к лицу с «бывшими» моего «нынешнего», а обстановку можно разглядеть и через окна, но Черри вдруг хлопнул себя по лбу. — Погоди, я сейчас! — он ускакал рысцой за угол, обратно к Опере, наверное, за телефоном, я же прислонился к витрине и заглянул внутрь через туннель из ладоней. Стойка и прочая мебель стояли кучей, задвинутые в угол между фасадной стеной и примыкающей к ней диагональю под острым углом левой; у стены напротив — той, что он показал ранее, — лежала клеенка с ведрами краски. На фотографии я не обратил внимания, что верхнюю ее часть занимает узкая застекленная галерея, которую я принял за тонированные окна. Потолок, на беглый взгляд, метров пять, если не выше, вширь все пространство около семи, вглубь — также не менее пяти, общей площадью, по моим прикидкам, под сотню. Есть где развернуться даже с самыми крупными работами. — Извини, я думал, Рей уже закончил, но он кого-то дырявит, — Черри вернулся также бегом, даже не запыхавшись, с внушительной связкой ключей в руках. Я не стал расспрашивать, откуда они у него, не готовый потонуть в новом водовороте бессмысленной ревности. Наверняка этот «Рей» оставил ему их на случай бытовой необходимости, вроде доставки картин. — Ну, как тебе? — он зашел первым, скрылся в глубине зала и включил верхний свет, довольно яркий. — Все эти лампы на потолке можно повернуть к стенам, но для этого надо идти в подвал за лестницей. Хотя она все равно понадобится, когда будем гвозди забивать… — Зачем гвозди? — я приобнял его, указывая рукой в верхний угол над диагональной стеной. — Сюда вкручивается небольшой крюк в тон, на него цепляется леска, протягиваем ее вдоль стен под потолком и на нее же вешаем. Так намного легче регулировать положение, и потом при снятии или смене экспозиции не надо стены ремонтировать. — Я согласен! — он засиял, широко заулыбавшись. — Скажи, где и что купить, сделаем! — Ничего, у меня все это дома валяется. Мы ходили по периметру зала, и он рассуждал вслух, что и куда бы повесил, как скомпоновал, какие работы более самобытны и требуют «воздуха», а какие могут идти диптихом, триптихом или группой. Говорил о них в деталях, не глядя, как будто помнил каждую досконально, и это изумляло, льстило, будило внутри незнакомый благодарный восторг. Я больше молчал и кивал, не веря до конца, как мне с ним повезло. — Я чувствую себя как Сальвадор, любующийся Галой, — я взял его за локоть, чем прервал пространный монолог. — Можно тебя поцеловать? Он замолчал от неожиданности, снова разулыбался — растерянно, даже смущенно, но сам потянулся ко мне, излучая чистую радость. — Я не знаю, понимаешь ли ты, что сейчас делаешь, — я обнял его аккуратно, но крепко. — На самом деле не очень, — он будто принялся оправдываться. — У меня же нет образования в искусстве и опыта в развешивании живописи, так что ты смело говори, если я что-то не то несу… Я рассуждаю скорее как зритель, и… — Черри, — я фыркнул с нежностью. — Я о том, что ты делаешь для меня. — То, что должен, — он мгновенно расслабился в моих руках и надолго затих, затем вдруг пробормотал в ворот: — Может, судьба специально свела нас вместе, чтобы показать тебя миру. Нашу идиллию прервал звук открывающейся двери, так удачно сливающейся со стеной, что прежде я ее не приметил. Следом тяжелые шаги кого-то на слух высокого и приветливый баритон: — Я попозже приду или вы уже кончили? — О, а вот и Рей, — Черри хмыкнул и отцепился. Рейнар оказался экземпляром до обидного презентабельным и гротескно-мужественным, несмотря на раскрашенные черным ногти. В меру стройный, выше нас обоих на полголовы, он обладал прямоугольной, с утра гладко выбритой физиономией, достойной классической рисовки супергеройских комиксов, ярко-голубыми глазами и «ежиной» прической родом из начала двухтысячных. Одетый в узкие кожаные брюки с обилием металлических элементов, он будто шагнул к нам из рекламы чоппера или со сцены рок-фестиваля. Взгляд цеплялся за знакомую шипастую лозу из роз, насыщенно-красных для разнообразия, уходящих от середины предплечья под рукав узкой футболки, откуда по трицепсу спускалось до самого черепа на локте перепончатое крыло; на второй руке красовалась фигура полуобнаженной дамы. Такого эффектного брюнета не зазорно было поставить на полку трофеев рядом с героями обложек для дамских романов Крисом, Робертом и Августом, и я мысленно с ироничным вздохом пожал руку Камилю. Они поздоровались кратким объятием, затем он протянул руку мне: — Рей, рад встретить. — Взаимно, — я заставил себя пожать ее не крепче обычного. — Майк. — Рейнар тут админ и ведущий мастер, к нему можно обращаться с любыми вопросами, — представил его Черри без всяких реверансов, и я с удивлением отметил, что язык его тела практически не поменялся, оставаясь таким же расслабленным, словно в компании старого друга ему было так же комфортно, как и со мной. — Я сразу скажу две вещи, поскольку вы оба мне не чужие. Майк, Рейнар — пиздабол и не фильтрует базар, но я бы доверил ему жизнь. Рей, Майк мой life’s partner, его интересы — это мои интересы, он тактичный и воспитанный, но лучше не беси его. А ты, Майк, не спрашивай у него, откуда он меня знает, а то сопьетесь тут нахуй. — Вот эта вся площадь раньше была chill out зона, тут были четыре закрытые боксы, — взялся провести для меня экскурсию Рейнар, пока он удалился в кабинет, предварительно поинтересовавшись, не хотим ли мы кофе. — Но из всех мастеров остались два и ученик. Одна девушка ушла в декрет, вторая поехала в Берлин и позвала с собой третьего. Так что мы с коллегами теперь взяли кабинеты и там работаем, и всем непонятно, нахуй платить такую дорогую аренду за пространство, если нету пользы. Ну, мы с Silly и думали, раз оно стоит без толка, можно сделать тоже выставку. Место хорошее, народ ходит. Он говорил неторопливо и с таким сильным акцентом, что я невольно испытывал вину за свою лингвистическую пассивность. — Рей, — я перешел на его язык из вежливости. — Я закончил тут вуз, я тебя пойму, говори как удобнее. — Ну не-а, терпи, — возразил он беззлобно. — Мне тоже нужна практика, ко мне хоккеисты из Минска едут, а к Гайту солдаты канадские, у нас тут буферная зона. Во, слышишь? Со стороны двери, за которой скрылся Черри, в тишине слышалось жужжание и басистые жалобные стоны. — Это итальянец, канадцы тихо сидят, — хмыкнул он со знанием дела. — А беларусы спят на сессии. Удобно. А ты вообще чистый, что ли? — Если ты про татуировки, то у меня их нет, — я развел руками. — В юности много раз порывался, но как художник могу сказать, что мне они через месяц разонравятся. — О, понимаю. Я бы хотел много всякого еще, но своего мастера найти пиздец сложно. Достаточно по качеству бил только его экс, но он хуй знает где, — он опасливо покосился на дверь. — Как меня заебали его бесконечные эксы, — выдохнул я негромко, ощущая, что начну злиться, если услышу еще одно имя. — Как тараканы, блядь, всех прихлопнешь, еще один вылезает… — Я нет! — заржал он, подняв руки. — Мы чуть-чуть баловались в молодые годы, но без отношения и так далее. Сейчас нет, no sex, no homo, слишком спина болит ради такого экстрима. — Здесь хорошая акустика! — высунулся из-за двери Черри с грозным видом и чашкой кофе. Мы договорились с Рейнаром, что я подъеду с перфоратором на следующий день в его обеденный перерыв, чтобы натянуть леску, а он к этому времени притащит стремянку повыше и отодвинет мебель от стен. Дома, пока Черри изощрялся в вокальных упражнениях в душе, я предварительно отбирал работы из старых и новых, которые тематически вписались бы в атмосферу студии, и пришел к выводу, что этот хитрозадый тип успел хорошо изучить мою натуру. Не будь его предложение столь спонтанным, я бы нашел тысячу причин тянуть, откладывать и беспокоиться о неидеальности каждой детали, но в спешке от неожиданности покорно согласился на все его авантюры… И оттого теперь испытывал тихое щекочущее предвкушение. В выходной для меня вторник мы с Рейнаром успели гораздо больше запланированного: быстро установили конструкцию для подвеса, убрали клеенку и краски в подвал, подмели плитку вдоль стен и вернули по местам стойку, столики и диваны. Черри был прав, говоря о нем как о надежном напарнике, — он не отлынивал, исполнял все указания точно и оперативно, делился идеями и внимал разумным аргументам с готовностью экспериментировать, пробовать и переделывать. Кроме него и другого мастера, мучившего жертву за загадочной потайной дверью, в огромной «студии» никого не было, к тому же у него внезапно — вполне ожидаемо, как он проворчал — в последний момент отменилась клиентка, потому мы никуда не спешили. — А что там наверху, в галерее? — я кивнул на спрятавшуюся за арочным выступом несущей конструкции лестницу, выкрашенную в цвет стен. — Всякая хуйня, — прищурился Рейнар, вглядываясь. — Старые кресла, коробки, мусор, маленькая мебель. — Может, вынесем в подвал и развесим там мелкий формат? С задачей мы управились за каких-то двадцать минут, но решили сначала покрасить стены внутри и заодно вымыть стекла, после чего выдохлись и развалились на диване. — Пошли поесть, — подкинул он разумную идею обессиленным голосом. — Пойдем, — я прикинул, что Черри еще минимум пару часов будет занят со своими магистрами, а ехать домой без него не хотелось. Мы заглянули на ланч в кафе напротив и заняли столик у окна с возможностью наблюдать за результатами совместных трудов. Рейнар оказался довольно смешным, шумным и открытым собеседником с активной жестикуляцией и льющим через край дружелюбием, словно своими длинными конечностями пытался обнять целый мир. Комфорт рядом с ним не колебал даже языковой барьер, из-за которого мы постепенно перешли на диалог на трех языках сразу, перескакивая с одного на другой в зависимости от темы. Хоть Черри и предупредил, что он может показаться бестактным и ляпнуть что-то необдуманное и даже хамское, на фоне панибратства от Джо и Эм пассажи его ощущались почти невинными, к тому же очков накидывала и лестная характеристика, что этот человек всегда прикроет спину и поднимет трубку в ночи, когда надо закопать труп. — Мы, короче, делали ремонт и хотели раскрасить стены красиво, но Silly говорит, давай будет креатив, у меня парень охуенный художник, он даст старые ненужные картины, и у нас будет истинное искусство. Underground и классика в одно время. Сейчас, конечно, тату это не очень underground, больше похоже mainstream, но когда есть mainstream, из него выходит новый underground. Как эти уебанские тату типа новый tribal, ты видел? — с Черри его роднила способность вести диалог без какой-либо помощи оппонента. — Я думаю, классная идея, повесим новости в Facebook, пустим немного рекламу, смотрите, у нас художник, новая экспозиция. Будет выгодно для всех. Потом он показал твои картины, супер, охуенные, я бы все купил, если бы был миллионер. Я сказал, окей, я рад каждый день видеть тебя без одежды, все, вешаем. И другие будут видеть, как он страдает в фитнес-клубе, надо же результат, награда, пусть смотрит вся тату-компания. — Сильвестр сказал ни за что не спрашивать тебя, как вы познакомились, — напомнил я, предчувствуя, что вскоре пожалею, что напросился на новую серию приключений моего эксцентричного избранника. — Ха! Правильно сказал! — расхохотался он во весь голос, никого не постеснявшись. — Короче, слушай! Утро, центр Лондона. Иду по улице на работу. Никого не трогаю. Вижу — лежит... тело. Не двигается. Молодой парень, вроде симпатичный. Непонятно, жив или нет вообще. Проверил, вроде дышит. Вызвал ambulance, жду, смотрю за ним, если блевать начнет. И тут на этом теле медленно так открывается один глаз. Потом второй. И оно говорит на моем родном языке, а мы, for a second, в центре Англии — о, да я уже почти дома! Поднялся на все четыре и пополз так концентрированно. Я иду за ним. Проследить, чтобы эта штука опять не отключился, ну и стало интересно, где он в центре живет. Там пиздец как дорого. Он ползет, я за ним. Он ползет в мой двор. Я за ним. В мои двери дома. Я за ним. Ползет по лестницам вверх на мой этаж. Я за ним… И вот он так удивленно хуяк башкой в мои двери в апартаменты. Я стою, жду. Он тоже ждет. Ну, думаю, он мне не даст зайти. Открыл дверь, смотрю. Он ползет вперед по коридору. Уверенно так. Прямо в ванну. Заполз, лег. Полежал одну минуту. Поднялся. Обнял туалет, начал блевать. Поблевал. Закончил, порвал бумаги, вытер все после себя, как приличный человек. Помыл руки, лицо. Ползет в комнату Амира… Это его… Мой коллега, мы снимали апартаменты вместе. Сел около кровати, долго смотрел, потом такой… вздохнул. Типа сил нет залезть. Лег там прямо на пол и уснул, как baby. — Амир — это экс, — догадался я с улыбкой безысходности. — Ну да, я потом понял, что знаю его уже через Амира, — закивал он энергично. — Он Silly всякую муть бил и продавал… Не важно. — Травку? — Не. Травку ему давал я, типа по бартеру. — За что, стесняюсь спросить? — Мой ответ будет разный, зависит, какой ты ревнивый, — видимо, Рейнару ситуация казалась крайне забавной. «Будь я ревнивым, я бы с ним не встречался», — соврал я себе мысленно. Дважды. — Ревнивый, но есть приоритеты, — правдивый вариант прозвучал менее грубо. — Ха-ха, это да. Ну он тогда такой… Легкий в общении был, много с кем дружил за косячок или что-то крепче. У меня о нем сначала было такое… Не очень хорошее мнение. Потом я услышал, как он поет, и позвал в нашу группу. Мы тогда играли такой darkwave потяжелее. У него просто охуенный голос, не знаю, ты слышал уже или нет, но этот парень — что-то особенное. Его тогда выгнали с учебы, у него не было дома, и Амир его пустил к себе на неделю, но… Как это бывает, на полгода. Они мутили, то трахались, то кричали один на второго, то я кричал на них, чтоб не кричали, то звали меня в threesome, то еще кого-то водили… Короче, какая-то бесконечная оргия. Но у меня к нему было такое, как бы, родное чувство, что вроде свой парень, из одной нации, надо ему завязывать. Жаль, он же очень умный, большое будущее. Один раз у меня перед глазами почти сделал себе передоз, а Амиру как бы похуй. Я его сам выкачивал. Потом так подумал… И сказал ему — Sil, поехали домой. Я тогда там уже заебался, очень дорогая жизнь, имя себе сделал, на трех конвенций получил первое место и понял, что дома смогу заработать так же. А он и Амир в очередной раз порвали с такой драмой и навсегда, как обычно. Чуть гитары один второму об голову не поломали. В общем, я ему убедил вернуться, он со мной приехал такой весь разбитый, жил у меня в квартире год какой или дольше, приходил в себя. Слез с коки, но бухал жестко. Потом вот нашел, что у него ребенок есть, как-то раскрыл глаза после этого и взял себя за голову. Вернулся в университет, снял квартиру, стал бегать утром. Я его научил нормально бить, а то он как Ван Гог, то пунктир, то тени синие по контуру. Но вообще он аккуратный, очень хорошо рисовал, я ему клиентов давал на всякую мелочь. Он любит мелкие детали, а я нет. Так вот, почему я это все тебе сейчас сказал. Чтоб ты своим парнем гордился, — лицо его сделалось торжественным. — Я и так горжусь, — в этот раз я сказал чистую правду. — Подожди, — он поднял руку. — Вот где-то через года два, как мы вернулись, я упал на мотоцикле и сломал руку в трех местах, прикинь? Рабочую. И тупо не мог бить. Никакой помощи от государства, я же индивидуальный бизнесмен. Деньги как-то быстро начали кончаться. Silly у меня в больницу ходил, потом подкидывал денег, кормил фактически. И вот мы сидим и думаем, что делать. Он сказал — вот, Рей, ну ты же работал в салоне, ты знаешь, как все устроено, давай свой откроем. Ты будешь пока администратор, наймем еще мастеров, будем брать процент, сделаем так, чтобы им комфортно работать… Я говорю — не, ты чего, это же налоги, документы. А он — ладно, я все сделаю, но ты будешь админ и потом рука выздоровеет и будешь работать, ок? Я согласился. В общем, у него было отложено на тачку тысяч шесть, он на эти деньги нашел помещение. Не это, другое, старое. Это мы в ковид нашли. Организовал все, оформил, купил материалы, мебель и… И вот. Он махнул рукой в окно на витрины студии через улицу, окрыленный и восторженный. — Так это его салон? — заморгал я дезориентированно. — А он не сказал? Хуевый из тебя gold digger, — он похлопал, заржав. — Ну сейчас он уже сам не бьет, только делает бухгалтерию и заказы расходников. Но думаю, если ты попросишь, он вспомнит, как взять машинку. Информация, что мой изворотливый избранник начинал свою профессиональную деятельность как юный кольщик и по итогу пару лет назад так нагородил дел со своей бухгалтерией, что попался Службе госдоходов, была для меня не нова, да и подобного рода локальный бизнес вписывался в его образ куда гармоничнее, чем докторская степень и звание профессора. Ползучие лондонские приключения также оставались в характере, но я будто себе назло уцепился за упоминание оргий под веществами и случая, когда Рейнару пришлось, если я правильно понял, откачивать его после передозировки. Я ждал его в условленном месте, чтобы не вертеться по обездвиженному вечерними пробками центру, и снова мариновался в тяжелых мыслях, боясь даже начать прикидывать, сколько раз он мог просто не дожить до нашей встречи, погибнув от собственных импульсивных действий. Вокруг, над маленьким парком, за покатыми крышами Старого города в аналогичной по плотности пробке столпились ярко-розовые кучевые облака, в противоположной стороне, над бывшими ангарами для дирижаблей — густо-фиолетовое небо, над рекой за шпилями — полоса ослепительного каленого металла на горизонте… Невероятно живописный день с самого рассвета, золотого под ртутью туч, с низко идущим солнцем. Полосы заката походили случайной формой на огненного ангела вроде тех, что делаются на снегу. Снега тогда, семнадцатого декабря, не было и в помине. Я уставился в небо с невеселой улыбкой, полагая, что в мире, где у каждой души есть свой ангел-хранитель, тот, что следил за Черри, пахал в сверхурочные и глотал пачками валерьянку. Или… Наоборот. С самого начала не досмотрел. — Майки, у тебя опять очень сложные щи, — известил меня любовник, дождавшись, пока я пристегнусь, чтобы тронуться с автобусной остановки. — Ты что, продолжаешь играть в гестапо? — В каком плане? — я не сразу сообразил, что он имеет в виду. — У меня дежа вю как после Чины, — он хмуро покосился на меня. — Что ты вытащил из Рейнара? — Ничего я не вытаскивал, — я уставился в розовеющий горизонт, полагая, что мы встали намертво в очередном заторе. — Они сами рады попиздеть. — Ну, значит, у тебя ко мне нет вопросов и будем делать вид, что все в порядке, — повысил он голос, явно взбешенный еще до нашей встречи. — Пока ты не созреешь. Но если хочешь, можешь спросить сейчас. — Что спросить?.. — Какова окружность земного шара, — он прикрыл глаза на секунду, словно стараясь не закричать. — Не знаю даже, что может тебя сейчас тревожить? — Кто тебя успел так выбесить? — Докторант-долбоеб! — он набрал в грудь побольше воздуха и затараторил: — Должен предоставить не менее трех статей за период докторантуры. И вот он накатал сраный трактат, присунул в приличный журнал, а рецензенты, сучьи дети, прислали свои правки сегодня днем с требованием до Рождества предоставить исправленный вариант. А правки там знаешь какие?! Не хватает еще нескольких опытов на… Та-да-а-ам! Спектрометре! Видите ли, маловато экспериментов захуярили! А экскрементов на лопате им не выслать?! А что спектрометр?.. А о-о-он… Не работает, сука, нахуй, блядь! А нам эта ебучая статья нужна, мы ею отчитываться будем! Он ее в свой литературный позор вставит! Ой, я хотел сказать — обзор… А нет, не хотел! И мне было бы похуй, его высер… Ой, прости, его диссер — его проблемы… Но я же, блядь, соавтор! И не просто соавтор, а corresponding author! Вся переписка идет не с докторантом ебучим, а со мной! Я пишу этому уебану, придумай достойные отмазки, почему нам не надо вносить такие значительные правки. А он… Он понимаешь ли, с температурой лежит! Сопельки текут у него! Горлышко болит… По ходу, я его и заразил. Ну и хуй с ним. Все. Твоя очередь. Поразмыслив с минуту, я заключил, что он прав. Следовало приучать себя разбираться с тяжестью на душе по горячим следам. Не носить подолгу, нагнетая, наматывая слои, как на сносящий все вокруг снежный ком. — Как ты смог самостоятельно слезть с кокса? — Почему самостоятельно? — он усмехнулся скептически. — Или, может, тебе интереснее, как я на него залез? — Черри, — я оптимистично верил, что хуже ноябрьских кошмаров ничего быть не может. — Что случилось в Лондоне? Ты сказал, это был худший период твоей жизни. В двух словах. — В двух не получится. Вырулив из пробки не самыми этичными путями, он развернулся, но не в сторону дома одного из нас. Мы промчались по Каменному мосту, навстречу замершему эшелону автомобилей, выехали на левый берег и устремились по набережной на север. — Куда мы? — Прогуляться. Я не хочу везти это домой. Взяли кофе на заправке, оставили машину возле ресторанчика небольшой гостиницы и отправились пешком вдоль реки с видом на сияющие в красноватых лучах башни на противоположном берегу. Он приподнял ворот пальто, поправил очки и шляпу, я застегнул куртку, огляделся и с разрешения взял его под руку. — Итак, — начал он тоном харизматичного лектора. — Ты смотрел фильм «Красотка»? Я да, как раз в те времена, когда такие истории еще не были кринжом и их было принято романтизировать. Несколько раз, это был мамин любимый фильм. Так вот, лучше бы я этого не делал. Это был эпиграф. Теперь вводим нового персонажа в наш и так раздутый водевиль. Кевин, сорока семи лет… Вроде немного, но я в свои сорок… Сорок один — уже не могу представить, что скажу тупому двадцатилетке, что он мыслит слишком зрело для своих лет. Мне исполнилось двадцать два, это был конец четвертого курса. Ты, Майк, видел моего батю и примерно представляешь, какие у нас с ним были отношения. Никакие. А когда у тебя отсутствует отцовская фигура в жизни, ты ее как бы… В рамках компенсации какое-то время можешь продолжать искать в ком-то еще. Например, в партнере. Но загвоздка заключалась в следующем. Я-то на него смотрел через розовые очки, а он на меня через… Скажем так, пластик коробки от новой игрушки. Не новой, на самом деле… Короче, я тогда все еще был тупой. Интересно, а когда он, по собственному мнению, тупым быть перестал? — Мы познакомились в «XXL», это где сейчас «Топ», там уже тогда были темные комнаты и вот это все… Он неплохо выглядел, но я все равно от него бегал по клубу, потому что… Ну куда ты лезешь, старпер? Мне там нравился один бармен, я не собирался понижать планку, тем более ради паленого Ричарда Гира… Хотя он даже не был похож на него. В итоге он меня к утру дожал самой дешевой романтикой, презентовал бутылку шампуня и прочитал этот сонет Шекспира… My mistress' eyes are nothing like the sun… Я на пару секунд выпал из рассказа в попытке вспомнить перевод сонета, но в голову, как лазутчик, против воли пробрались строки из песни, которую в свое время обильно крутили по радио. Кажется, даже Алекс поддался соблазну и включил ее в пару тематических сетов в баре… «Ее глаза на звезды не похожи, В них бьется мотыльком живой огонь»… К собственному удивлению, я помнил почти весь текст. — Я тогда еще не настолько хорошо знал английский, чтобы понимать, что это стеб, к тому же был угашенный, — он горько улыбнулся уголками губ. — И не настолько хорошо знал жизнь, чтобы понимать, что его интерес ко мне — это тоже своего рода стеб. Вернее, не совсем стеб… Просто я почему-то поверил, что зацепил его милым личиком… Ха-ха. Это потом уже понял, что он как-то считал во мне… Что я позволю ему много такого, чего не позволил бы человек со здоровой головой. И самооценкой. Клюнул на виктимность? Я думал, он пригласит в отель наверху и потом сунет двадцатку на карманные расходы, а он вместо этого повел меня по парку на рассвете, к фонтану у Оперы, и рассказывал, какой я особенный, красивый и зрело мыслящий. Это я сейчас понимаю, если хочешь быстро понравиться, надо хвалить там, где дефицит… Что означает, что я был тривиальный, стремный и инфантильный… Хах… Но это то, что я хотел слышать. Он не стал меня трогать и довез до общаги, потом пару раз приезжал на дорогой тачке с подарками на глазах у всех соседей… Параллельно его повествованию в моем уме в случайном порядке всплывали отрывки все той же песни: «Любой валет в ее большой колоде Падет, как жертва ревности слепой»… — Вот так мало мне тогда нужно было, чтобы в кого-то влюбиться, — он не смотрел в мою сторону и сделался меланхолично-спокойным. — Ничего о нем не зная. Наверное, социальный статус тоже сыграл роль. И интеллектуальный мезальянс. Дисбаланс власти. У него все блага мира, а у меня только молодость и энергия. Хуевая история и почти всегда с плохим финалом, но в двадцать и в начале двухтысячных я этого не понимал. И жопу порвал на британский флаг, чтобы поступить в Лондон и приехать к нему, оценки позволяли. Спасибо хоть, что ума хватило сделать это на своих условиях, иначе я бы уже после второго семестра оказался на улице. Как ты, наверное, понял, на учебу времени у меня не было, потому что три-четыре раза в неделю я срывался с ним на какую-нибудь вечеринку, там сначала просто бухал как не в себя, а потом стал нюхать, потому что… Все так делали. Это было весело. Мне так казалось. Я видел, как Кевин это делает и все еще не умирает в хосписе, наоборот, он богат и успешен, у него в жизни все хорошо… А значит, это не так страшно, как меня пугали, и я тоже могу это контролировать. Я терпеливо не перебивал его, хотя история на данном этапе звучала, как типичный, почти клишированный сюжет из европейского независимого кино. Далее по сюжету этот Кевин должен с ним наиграться и отпустить в свободное наркоплавание. — У некоторых людей есть дар убеждать, — он швырнул стаканчик с остывшим, так и не выпитым кофе в ближайшую урну. — Он убеждал, что моя… Назовем это — раскрепощенность. Что это уникальный дар и дорогостоящий ресурс. Способ получить все, чего можно пожелать. Использовал эту манипуляцию, чтобы… делиться. Рассказывал про свободную любовь, полиаморию, формат открытых отношений, который дарит личности истинную свободу… И так далее. Ты знаешь. Это было для меня знакомой динамикой. Я легко поддавался, так как не видел в таком ничего необычного. Просто повторял свою старую историю. Что в целом типично для таких, как… Найти свою травму и многократно в нее вляпаться, снова и снова. Только я тогда ошибочно считал, что сам все контролирую и могу прекратить в любой момент. Что все идет по моему сценарию, и это больше не стечение непреодолимых обстоятельств, а осознанный выбор. И примерно тогда стал знакомиться с другими парнями и девушками из эскорта. Узнавать их истории и наблюдать за их судьбами… И финалами. Кто-то не рассчитал дозу. Кто-то порезал вены. Кого-то замучили до инвалидности, кто-то выпал из окна, якобы случайно… — Блудницы и мытари первыми идут в царство небесное, — я сжал его локоть, стараясь не припоминать, кто когда-то поделился со мной этой цитатой. — Иногда через окна, — он рассмеялся громко, почти издевательски. — У меня всегда будет вызывать восхищение тот факт, что ты… Ты сказал, что работал в кафе. — Почему? — Потому что те вовлеченные в… Этот род деятельности, кого я знал, считали простую работу… Ниже своего достоинства. Стоять часами за прилавком и продавать кофе целый месяц или аналогичный заработок за один вечер? Что-то толкало тебя выбирать первый вариант. А не… Легкие деньги. — Легкие, — он снова расхохотался, но теперь мне в лицо. — Ниже достоинства… Легкой жизни захотел, мальчик… Нет, Майки, это не легкая жизнь, это ебаный ад. Никто туда не идет от хорошей жизни или в поисках хорошей жизни, там каждый первый — калека на голову. Психически поврежденный, насилованный или в безвыходном положении. Это не легкие деньги. Быстрые, но не легкие. Оттуда вырваться тяжело не потому, что тебя кто-то не пускает или нет другой работы. Пожалуйста, пиздуй на все четыре стороны. Иди в менеджеры по продажам, открывай бизнес, греби бабло. Денег в мире много, дело не в них. Твое восприятие начинает работать иначе. Ты сам уже не считаешь себя за человека, тебе с «чистенькими» больше не по пути. Ты должен забыть, что у тебя вообще есть какое-то человеческое достоинство, ты больше не человек, ты просто кусок мяса. Предмет одноразового пользования. Ты там либо спиваешься, либо начинаешь колоться, потому что на трезвую такое не выдержать. Я молчал, не зная, как отвечать на такую отчаянно-обвинительную реплику, и потихоньку смирялся, что рядом с ним бьет ключом какой-то неисчерпаемый источник боли, как раскаленный гейзер, уворачиваться от которого не имело смысла. В памяти так некстати все продолжала играть набившая оскомину композиция, внушая, что «Ее упреки – вестники прохлады, Как скошенная в августе трава». Я скучал по этому свежему запаху и нашему августу, когда все было так хорошо, идеально, благодатно, и я был счастлив в своем неведении. Слепо верил, что такая сверххаризма — всего лишь природный дар… Стоп. Эгоистичные мысли. Я не мог помочь ему ничем, кроме безусловной любви и тотального принятия. Не знал, что сказать, но мог взять за руку — продемонстрировать, что я рядом, никуда не денусь и не оставлю. — Ты волен, конечно, возразить, — голос его сделался мягче, из него исчезли отчаяние и злость. — Сказать… Сильвестр, но это же не проституция, ты просто завел себе sugar daddy, многие так делают, когда в отношениях присутствует дисбаланс. Деньги и возраст. Это почти традиция… Если бы это было так, мы бы сейчас об этом не разговаривали. Хотя мы и не разговаривали. Это он говорил. Рассказывал, будто захлебываясь в воспоминаниях, прежде не выговоренных, как этот психопат Кевин то ли наигрался, то ли сделал выгодную ставку, то ли оба варианта сразу — в любом случае, «уступил» его другому, на этот раз мужчине в три раза старше. Его звали Пол, в целом неплохой человек. Много средств жертвовал на благотворительность, почти не посещал странных клубов, при этом еще и старался быть внимательным и нежным любовником, Черри даже включил бы его в личный «Топ-5» за всю жизнь… Я понял, что он почувствовал по лежащей на сгибе локтя ладони, как меня передернуло. Пошутил мысленно, что явно предпочел бы, чтобы вместо всех этих рассказов мы передернули друг другу тут же, на лавочке, под крадущимся за ворот ветерком, под каким-нибудь еще отчасти зеленым кустом. — Сейчас я бы на него молился, — к счастью, он никак внешне не отреагировал. — И готовился стать богатым вдовцом в самом расцвете лет. А тогда умирал от стыда и… Скуки. Он меня раздражал. От этого было стыдно, потому что он делал для меня все. Любой каприз. Я с ним закончил третий семестр без хвостов и проблем. И сбежал. Я думал, мне было тошно от него, потому что я ничего к нему не чувствовал, кроме благодарности и вины, но… Было тошно от себя. И того факта, что меня передарили, как предмет. Как ебаную козу. И что Кевин не благородно отказался от своей великой любви ко мне в угоду моему благополучию, а просто избавился, наигравшись. Я по тупости считал это предательством. Потом понял, что мне крупно повезло. После того, как до меня дошла инфа от «коллег» про то, как продолжали жить другие его бывшие «фавориты». Ключевая разница между ним и Полом была в том, что… Его я беззаветно любил. А с Полом… Не понимал, почему вообще мы с ним встречаемся. Но Кевин как-то убедил меня, что это единственный возможный вариант будущего и благо. И при встрече всегда смотрел с такой… Тоской. Мне тогда казалось, как Ромео на Джульетту на балконе. Апофеоз психологического садизма. Я сжал зубы, безмолвными воплями выгоняя из головы неконтролируемое «Плавится душа, как свеча. Разлилась по сердцу печаль». Песня начинала бесить, будто жестокая издевка. — Зато, когда я в Сохо, так сказать, барыжил амурами, другие жрецы и жрицы любви, а также их покровители никогда меня не гоняли, потому что знали, что это мальчик Кевина. Правда, я никогда ни с кем не трахался за деньги. Только за вещества. Перепробовал все, кроме опиатов. Героин ни разу. Потому что видел, во что он превращает людей. Это какой-то предел унижения, даже после всего… Испытывал какое-то извращенное чувство превосходства над героиновыми нариками. Перестал так думать, когда на улице у меня, считай, на руках скончался пацан, который только что вышел из соседней кабинки. Блондин крашеный. Его вроде звали Билли. Такой красивый, идеальное лицо. И на нем следы чьей-то кончи. Я сидел, гладил его по волосам и представлял, как могла бы сложиться его жизнь. Он мог бы стать фотомоделью или… Кем угодно, с такой внешностью везде пролезешь. А закончил возле мусорников за каким-то клубом, головой на коленях у другого рандомного торчка. Я решил тогда, что это хорошо, потому что у него явно больше ничего не болит. Мирское его больше не беспокоит. Даже не стал вызывать скорую, он уже полчаса не дышал. Просто забрал его нал и ушел обратно в клуб, когда почувствовал, что начинаю трезветь. Казалось, если я снова произнесу непередаваемо актуальное «мне жаль», он столкнет меня прямо в реку с ближайшего пирса. Я старался сжимать его руку не слишком сильно и усмехался внутри, что со стороны наша беседа, должно быть, походила на романтическую прогулку. — Черри… У меня все время ощущение, что ты пытаешься завоевать меня на свою сторону, убедить в том, что ты хороший, а я и так всегда на твоей стороне. Может, я слишком редко говорю это, но ты сам сказал, нас определяют дела. А я здесь для тебя. Всегда, в любой ситуации. — Я это рассказываю не для того, чтобы тебя завоевать, напугать или удивить. Я бы хотел, Майк, чтобы во мне для тебя не оставалось белых пятен, — подытожил он гораздо тише. — Потому что мне очень не нравится, когда такие вещи ты узнаешь от других людей. Ты мой партнер, мне важно, чтобы ты формировал мнение обо мне с моей перспективы. «Я навеки твой, ты — ничья»… Да блядь же. В английском существовал замечательный и очень точный термин earworm, отчего мы до сих пор не изобрели аналога?.. — В двух словах про Амира и Рейнара. Не знаю, что тебе известно, ты не говоришь… Куда мне говорить, моя психика пытается отбиваться от новых информационных метеоритов, решетящих все уровни обороны до самого нутра. От образов, от которых хочется прятаться и прятать его. От ущерба, который давно уже был нанесен, но достиг цели только сейчас, будто мы в двадцати световых годах друг от друга. Я повторял без конца, что ничего не могу исправить. Только беречь то, что осталось. Счищать соль и проращивать новые побеги. Моя пересохшая пустыня, когда-то бывшая морем… Его дремучий лес. Наша полноводная гавань. — С Амиром мы познакомились на концерте, — остановившись у парапета, он оперся локтями на узорчатые перила, глядя на плещущую воду внизу. — Он был всего на тринадцать лет старше, какой-никакой прогресс, как видишь. Я даже не знаю, жив ли он еще. Хотя он вроде и не употреблял ничего совсем тяжелого и не бухал особо, только на концертах. Это был шестой год, ему было тридцать пять или шесть, но он выглядел как образцовый эмо с челкой, в сетках и вэнсах. Косил под тинейджера. И как-то в клубе после выступления снял меня… Или я его. Поделился метом и утащил к себе. Мы встречались какое-то время, я даже жил у них с Рейнаром, потом Рей позвал меня в их группу. Амир сначала был не против, потом как будто начал ревновать, психовал прямо на репетициях, скандалил, один раз даже сорвал концерт, мы с Рейнаром выступали с акустикой. А вне концертов отношения были как американские горки, он то орет и выгоняет, то ласковый и делится, так, за бесплатно. А Рей на моей памяти не употреблял ничего кроме травы. И он… В какой-то момент меня просто за шкирку выволок оттуда и увез. Я тогда невменяемый был и плакал, прямо в самолете, что он мне судьбу сломал, я же мог стать рок-звездой, собрать Альберт-Холл. Потом уже понял, что они с Амиром как будто тащили меня в противоположные стороны. И если бы я остался, то закончил бы как Билли. Потому что мы иногда сутками валялись угашенные. С Амиром. Он мне даже шприц чей-то предлагал, хотя сам ни разу… Я так себе благодарен, что не попробовал. Видел тех, кто с одного раза и насовсем… А Рей применил самый действенный метод, как избавить меня от соблазнов. По крайней мере, физически. Просто увез от барыг. Как будто их здесь мало. Я смотрел на силуэт его профиля в фиолетовой дымке, на угол челюсти и изгиб шеи, линию затылка, сложенные одна на другую кисти, тонкое стекло очков, граненый камень плага, маленькую острую бородку… Не мог поверить, что этот чертенок — сильный, как непокорная стихия, хрупкий, как первый росток на засоленной земле — через все испытания, пытки и потери пробрался ко мне под крыло, нашел подле меня убежище и разрешил владеть собой… В разумных пределах. Даже если Рейнар и этот странный Амир оставили на нем многочисленные видимые следы, помимо иных, скрытых от глаз. Я смотрел на них каждый день. На розу по позвоночнику, драконов, самурая, нагу, маски, храм и клены, предостережение на пояснице. Оставь надежду… Нет, не оставлю. Это больше не они, не их руки и чернила. Это часть его идентичности, как мои навыки — часть меня, а не академии. И наши лица и характеры — это мы, а не гены родителей. Как же я ненавидел эту песню… «Его сиянье затмевает солнце И замерзает кровь в его тени. Такое счастье дорого дается»… Невероятно дорого. Но я копил всю жизнь и могу себе позволить. Воистину, «Венец – откуда не взгляни». — Он сказал, что откачивал тебя после передозировки. Это была случайность? — Нет, — он отвернулся. — Ты действительно любишь подбирать мусор, Майк. — Поехали, покажу тебе кое-что, — я не стал переубеждать, но подставил локоть, предлагая продолжить прогулку в обратном направлении. Солнце ускользнуло за горизонт, но в наших краях света хватало до полуночи. Я сел за руль, и мы ехали молча, под тихое бормотание радио и шум ветра в приоткрытом окне. На границе города фонарей не стало и вскоре несущаяся мимо частая колоннада леса вдоль дорог сменилась пологими полями, укрытыми густым синим туманом. Не сворачивая с трассы знакомым путем к дому родителей, я съехал прямо перед мостом через извилистую реку, на берегах которой в детстве строил песочные крепости и форты — безмолвную и мирную на поверхности, но с двойным дном и стремительным подводным течением. Прямо под кирпич, метров на пятьдесят. Выключил фары. В такой час никто не стал бы нас высматривать. Трава — высокая, влажная, мягкая. — Иди за мной, — я вытаптывал в ней тропу, расталкивая ботинками колосья, чтобы не испортить его дорогие брюки и не испачкать туфли. Подвел его к огромному, монументальному дубу. Тот казался внушительным еще с трассы, но только вблизи возможно было воочию оценить, что диаметр ствола превышает пару метров. Когда-то я пытался высчитать его возраст, выходило самое малое лет шестьсот. По полукругу мы обошли его и приблизились со стороны дороги, откуда даже в сумерках было видно, что ствол расколот надвое — не то ветрами и бурями, не то разломился от собственной тяжести. Одна его половина лежала на земле, другую метров на пять в высоту усыпали капли древесного сока, словно сочащиеся из светлеющей открытой раны. Пышная крона, не до конца облетевшая к середине теплого декабря, возвышалась далеко над нами; на упавшей части листьев осталось совсем немного, но некоторые из них упрямо держались, потемневшие, но крепкие и упругие. — Иди сюда, — я подозвал Черри, взял его ладонь с тыльной стороны и приложил к теплой древесине слома. — Вот тут чисто. Потрогай. Мне нравилось это тактильное ощущение. — Это самое красивое в мире дерево, — я накрыл обе его кисти своими, согревая. — Оно стоит здесь полтысячи лет. И будет стоять еще полтысячи, если не тревожить. Я случайно его нашел. Никому не говорил про это место. Он задышал чуть чаще — не стой я так близко, не заметил бы, — медленно развернулся ко мне и спрятал лицо в воротнике куртки, не произнеся более ни слова. Мы простояли так долго, но я готов был гладить его по спине, плечам и рукам хоть до рассвета. Вверху над головой, среди листьев и редких к тому часу облаков, постепенно проступали звезды, яркие и крупные вдали от городской иллюминации. Фары одиноких машин с трассы неподалеку таяли в тумане и походили на несущиеся мимо огромные шары света. За ними — полоса западного горизонта, снова золотисто-бирюзовая, размытая в мягкий градиент. Пронзительная тишина вокруг. Он прошептал — одним дыханием, почти неслышно за шелестом высокой травы и шипением колес — обреченное «Я так люблю тебя», и я опять не отследил в задумчивости, на каком языке. Хотел ответить, но словно оцепенел, стараясь выжечь в памяти этот момент. Объятие, шепот, свет, звук. Звезды, листья, тепло дерева. Кожа, шерстяная ткань, запах, холод металлической дужки у щеки, обжигающее шею дыхание. Тяжелая крона над нами. Надеялся, что он и так все знает и чувствует, прижимал крепче к себе и почему-то осознавал себя… глубоко, непередаваемо счастливым. В среду все время до работы я боролся с сомнениями, утопал в самокритике и метался по мастерской: отбирал, дорабатывал и лакировал работы, отставляя готовые в стопку в коридоре под упаковку, заодно переписывался с Рейнаром, обсуждая логистические нюансы. Не считая вчерашних откровений, он производил впечатление приятного, открытого и доброжелательного человека, самый комфортный в общении из всех бывших кавалеров моей пассии. Не то чтобы я лично знал кого-то, кроме Камиля… И Санты… И жены Криса, но был наслышан. В утренних голосовых на ближнем фоне слышались лай и истошные детские вопли, скорее довольные, чем истерические, и я молча благодарил собеседника за то, что тот ни разу не попытался вывалить на меня ушат «милых» фотографий своих питомцев или потомков. Алекс гулял на чьей-то свадьбе и попросил в свое отсутствие проконтролировать работу, потому в бар я прибыл первым, незадолго до шести, и с намерением смыться к Черри в одеяла пораньше, часу в третьем. Тот за весь день не прислал даже смайлика, занятый срочной починкой своей шайтан-машины, упал за мою стойку около девяти вечера и попросил не спрашивать о работе. Одет он был вопреки обыкновению в спортивную куртку поверх простой серой футболки, потертые узкие джинсы и побитые кеды. — Ногам не холодно? — удивился я, заглянув вниз. — Нет, мы с пяти часов бегали нон-стоп, — он привычно потянулся за начатой банкой коктейльных вишен. — С докторантом? — С Лило и Стичем, — округлил он глаза в восторженном ужасе. — Сначала были у Криса, у него день ангела сегодня, потом поехали в кино, потом есть мороженое в честь папиных именин, и Лола выбила Лили передний зуб коленом. Как такой маленький рестлер… Все целы, даже без соплей обошлось, все равно зуб молочный. Я им говорю, ничего страшного, я папе Крису тоже как-то случайно передние два выбил, один прижился, а другой на имплант заменили. — Каким образом? — я мысленно зашикал на собственную богатую фантазию. — Не спрашивай… — он уронил голову на сложенные ладони. — Ладно, спрашивай. Мы как-то пошли на лед, он в юности серьезно занимался хоккеем… — Ну вот, а я надеялся, — вздохнул я в притворном разочаровании. — У-у-у, Майки больше не ревнует? — он потянулся, чтобы пощекотать мой бок, но я успел увернуться. — Или моего Майки заводит ревность? Ты хотел историю, как я насаживаю его ртом на… — Конек… — Конек? Почему не на ручку клюшки? Представь анальные шарики, только шайбы… — Знаешь что? — я оглянулся вокруг, понизил голос и наклонился к нему. — Я устал бороться. С тобой и с собой. Поэтому я говорю тебе прямо, моя знойная Черешня, я буду дрочить на фантазии про тебя с твоими бывшими. Некоторыми. Сам выберу из каталога. Потому что ты не можешь вот как просто закинуть какую-нибудь порнушную деталь, сделать невинный вид и ждать, что я пропущу все мимо ушей… — Эй, это ты первый начал! — Извини, если это заденет твои чувства, но когда я в следующий раз буду себя трогать, я буду представлять, как ты в костюме плейбойского зайца таранишь беднягу Криса силиконовой морковкой. — Нет, мор… ковка для моего Мишки, — заржал он, похлопав по столешнице от воодушевления. — А если бы я такое выдумывал? Если ты точно знаешь, что этого не было в реальности? — Тогда это не так интригует, — поразмыслив с секунду, признал я. — Патовая ситуация. — То есть, если я буду рассказывать, как взял в рот у… Кто твой любимый репер? Эминем? — Нет… Я его уважаю, но… — О, а ты знаешь, что он Элтону Джону кольцо для члена подарил? — Черри… — я снова оглянулся на посетителей в непосредственной близи, запрещая себе шикать на него, после всего что эта стойка слышала от Эмилии и Джо, но вдруг замер от спорной, но занимательной идеи. — Ты не спешишь? — Вроде нет. — Тогда иди ко мне, побудешь за Алекса, мне тут скучно одному. Мой руки, надень фартук и вставай сюда. Я видел у Камиля, ты справишься. — Вспомним молодость! — он с готовностью пролез за стойку, бросил куртку за дверью подсобки, подготовился и принялся эффектно подкидывать бутылки. — Разобьешь сироп, Эм тебя распнет, — предупредил я на всякий случай. Он опасливо поставил емкость с густой вишневой субстанцией на место и стал пританцовывать, вскоре налил кому-то пиво, поменял музыку на софтрок-подборку, стал подпевать Muse, смешал пару коктейлей, пофлиртовал с посетительницей и впал в ступор от нового кассового терминала. — Жаль, Алекс этого не видит, — вздохнул я, вполне довольный новым напарником. — Мы тут одни? — Ник на кухне, Эм придет в одиннадцать, буду рад, если ты пока побудешь со мной, — я наблюдал завороженно, как он вертит между пальцев тонкую ножку бокала, будто невесомую сигарету. — Где ты так наловчился? Со стороны выглядит, как будто Алекс наконец-то нанял профи. — В «Болоте», — он прикрыл глаза польщенно. — Подрабатывал, пока в бакалавриате учился. У меня там была крашиха, трансушка Настенька… Трансовщица. Такая в коротком парике черном, в платье мини и ботфортах. Танцевала иногда у шеста, я ей бесплатно шампанское подливал. Сочные бедра, ух… Я когда присед делаю, ее ляхи вспоминаю. Вечная мотивация не пропускать день ног. — Осторожно, я сейчас опять ревновать начну. — Но тебя же заводит? — он потерся о меня боком показательно. — Немного, но бесит сильнее, — я чуть толкнул его, отгоняя. — А Криса заводили твои приключения с бывшими? — О да! — А ты правда дал его Чине погонять? — Ну, они просто нажрались в говно без меня, я приехал, а они полуголые, — он вскинул бровь. — И Чина свои грабли распускает, а Крис не такой крепкий орех, как ты… — Потом расскажешь, а то у меня встанет. — А с Крисом… Знаешь, я никогда не воспринимал наши отношения даже как романтические, не то что моногамные. Я сначала был как бы… Их общим другом. И мы общались с Вики и их компанией. Потом уже только его любовником, и она, конечно, не была в восторге. — Только его?.. — удивляться рядом с ним я, похоже, окончательно разучился. — В каком смысле? Ты что, и ее?.. — Нет! Майк! — он едва не подпрыгнул в волнении. — Это все сложно… Я хотел сказать, что Криса очень заводили некоторые факты из моей биографии. Я не удивлен, он продукт девяностых, когда вся эта, прости господи, тема очень романтизировалась. Я рассказывал ему всякое, сначала от злости, потом чтобы подразнить. Его это тоже бесило, но больше возбуждало. Что-то выдумывал, что-то вспоминал и радовался, когда злил его. Потому что я сам для него всегда был на втором, пятом или десятом месте. Думал так первые пару лет. Что я просто опция досуга. И прямо говорил, что ничего бесплатно делать не буду. — Негативно влиял на семейный бюджет Виктории. — Ага. Он даже далеко не сразу понял, что я работаю в университете, а не по клубам. Только в девятнадцатом, когда я переносил лекции, чтобы оставаться с ним. Или сидел рядом с компом, проверял работы. Был с ним все время, пока Вики срочно бегала с завещаниями и доверенностями. Перенимала управление бизнесами… С двумя младенцами. Помогал как мог. Он полностью вылечился, но я прошел с ним через все процедуры. Это жесть, если честно. Никому не пожелаешь… Больше всего жаль его волосы. Ты видел. Такие шикарные кудри до лопаток. Они не вылезли все, как в кино, но поредели так, что я их ему сбрил до ежика. Я тогда думал, что так он не менее красивый, но вслух фукал, что все, завял цветочек моей страсти, кому он теперь нужен, стремная скелетина. Он смеялся. Это была самая агрессивная форма, и мы ее, считай, сдержали. Все было хорошо. Весь двадцать первый мы провели счастливо. Все. Я, он, Вики, дети. Он оставался в семье, но был со мной и… В мае двадцать второго его не стало. Ему бы сейчас было пятьдесят. — У тебя остались его близняшки. — Да, — он заулыбался с нежностью. Стойка пустовала, все посетители устроились на диванах или за столиками, день в целом выдался довольно пустой, потому я без зазрения совести хотел символически плеснуть нам обоим бренди со льдом, но встретил его предостерегающий взгляд и налил газировки. — За Криса? — я поднял бокал. — За жизнь. На следующий день я вернулся домой, чтобы упаковать и отвезти картины в салон, временно переквалифицировавшийся в галерею. В их числе мальчика с наколотой на пику головой голубоглазой свиньи, едва просохшего и еще не покрытого лаком, как и иной ряд новых работ. Заняться этим с разрешения Рейнара я собирался на месте, так как хотел видеть всю экспозицию целиком. Он охотно подсобил, притащив из подвала клеенку из-под краски для стен. Откладывать не хотелось: никто не подгонял и не ставил сроков, но суетиться в разгар предстоящей рождественской недели было не с руки, как и в последующую новогоднюю, и я решил преодолеть самый тревожный этап как можно скорее. На левую диагональную стену помещалось максимум пять работ, в идеале четыре; на правую, перпендикулярную фасаду, столько же, но желательно форматом чуть уже; на параллельную семиметровую — еще штук пять от силы, так как часть ее занимали дверь и не сразу заметная с порога лестница. С подобной высотой потолка я мог без страха нагроможденности развесить еще столько же в два ряда, но данный способ всегда напоминал о соревновательном духе академии. Кроме того, мне выпала редкая удача выставляться во вполне функциональном помещении с активной проходимостью, оттого не следовало нагнетать визуальный шум, помня, что экспозиция должна выполнять отчасти интерьерную задачу. С достаточным свободным пространством вокруг каждого холста. «Примерив» на стены разные комбинации, я принял радикальное решение, что каждая картина будет о Черри, и отставил все старые к окнам. Его салон — пусть он в нем и висит. Рейнар же заверял, что не против любоваться ежедневно его обнаженной натурой. — Тату-модель в тату-салоне, что есть логичнее? — обвел он руками мои труды в одобрении. «Свинью» я повесил первой, слева у окон, на диагональной стене. Звал ее так в уме, хотя официальным рабочим названием значилось «Мальчик с ракушкой», а придумать итоговое я так и не смог. «Купидон» с луком, он же «Король хаоса», также без финального варианта имени, занял центральное место на широкой стене, прямо напротив дверей. — Если не будет идеи, напиши «Шашлыки на море», — предложил Рейнар с широкой улыбкой. В задумке они шли в хронологической последовательности по мере жизненных событий модели… Затем я в порыве передвинул мальчика с пикой на одно место вправо, а открывающей работой прицепил на леску безымянный портрет, самый первый, чистый и сырой — в полный рост, вполоборота, на том самом пуфе, напоминающем в грубом мазке каменный валун. С кропотливо прорисованным профилем, ключицами, кистями. Фон — наброском. Красные пятна на коленях, голубые на бедрах, фиолетовые на шее. Не специально, это всего лишь рефлексы от обстановки, так падал свет… Мягкий, рассеянный. Глубокая теплая тень. Бархатная кожа без единого укола чернил. Опущенная голова, расслабленная поза, стыдливо сведенные колени. Сама невинность. Я оставался верным себе. — Сначала ты приходишь сюда как такая стесняшка, — прокомментировал мой выбор Рейнар. — Потом мы работаем на тебе и ты выходишь красавчик. Он торжественно указал на языки пламени на руках лучника. Было любопытно впервые наблюдать за реакцией не чужого Черри, но постороннего мне человека на наше совместное творчество и многослойные подтексты. — О, а тут у него лицо, как когда я его поймал на кухне, — он кивнул на испуганного юношу, ожидающего своей очереди справа, за «Шашлыком», и вдруг расхохотался так, что вынужденно согнулся и уперся руками в колени. — Он Амиру в… В соевое молоко… — Подрочил, — вздохнул я, без труда догадавшись. — А потом мне… Чтоб я не сказал… И тоже туда выплюнул, — он аж прослезился от смеха, напомнив о замечании про бестактные ляпы. — Но я бы и просто… Не сказал. Я не стукач. Даже когда он взял его donut и… Что именно мой эксцентричный партнер делал с пончиком… Или с его отверстием, фантазия дорисовывала с той же небывалой легкостью. Черри заглянул ненадолго после работы, чем спас меня от навязчивых картинок в воображении, как он сношает разного рода кольцевидную выпечку, возбужденный характерной глазурью, и принес всем вок — мне по традиции морепродукты, Рейнару курицу, себе, неиронично, свинину. До смены оставалось больше часа, и мы сели за стойку, чтобы пообедать, но прежде прошлись по периметру помещения, чтобы он оценил выборку. — Хотел назвать ее «Innocence», но это слишком… в лоб, — я почему-то смутился, когда мы остановились у «Конуса». — Назови, — тихо согласился он. Мы оба долго молчали, глядя на картину, каждый в своих мыслях. — О чем ты думаешь? — он встал ближе, незаметно нашел мою руку и переплел наши пальцы. — Иногда они умирают раньше, чем успевают получить наказание. — Он получил. — Болезнью? — я усмехнулся с горьким скепсисом. — Нет… Если мы считаем болезнь наказанием, за что наказано столько детей? Нет. Это же все в голове. — Ты знаешь, что у него в голове? — Да, — его голос звучал утомленно, но уверенно. — Отчасти. Он сам себя наказал. Ты знаешь про самосбывающееся пророчество? Когда ты так долго играешь, что игра становится реальностью. Он играл в хорошего, доброго пастора. Упивался своим могуществом, авторитетом, властью над умами… И в итоге поверил, что он хороший. А потом его шарахнуло неоперабельной четвертой стадией, которую даже не лечат. И он понял вдруг, что осталось совсем немного. Испугался. От испуга многие начинают верить. Обычно в то, что впитали в детстве с культурным кодом, а для нас это христианская мораль. Когда у тебя нет достаточного багажа, чтобы создать собственное посмертие, ты берешь то, что предлагают. А ему туда путь заказан за все его… поступки. Выборы. Я не знаю, что и с кем он еще сделал… Но я единственный до конца держал на него зло и не скрывал это. Он об этом всегда помнил. — И это его наказание? — я постарался скрыть сомнение в голосе, ценя дорого давшийся ему покой. — Нет, подожди, — он продолжал. — Ты слышал тот разговор с отцом, в саду у Дейва. У него был шанс искупить свою вину. В собственных глазах. Доказать себе, что он действительно хороший. Но для этого он должен был пройти, так сказать, испытание. На мужество. Смелость. Честность. Рассказать отцу, что сделал с его единственным сыном. И он не смог. — Не сказал? — Нет. Пытался, но яиц не хватило. Он всегда был трусливым. Но в самом конце сказал своей матери. Без подробностей. Просто… Что-то вроде… То, что я говорил им — правда. — И она сказала отцу? — Не сразу. Только после похорон. Она на меня даже глаза не подняла ни разу. Хотя я всегда к ней уважительно относился. Несмотря ни на что. Она лично мне ничего плохого не сделала. Орала немного, но на своего еще больше. — И что отец? — Не знаю, — он медленно выдохнул. — Честно. Она сказала ему, что он должен сделать дарственную на этот дом на меня в обход всех остальных родственников. Как знак сожаления, наверное. А мне этот гемор даром не нужен. Ты знаешь. — А твоя мать? — Живет и всегда жила своей жизнью. — Ты ничего ей не говорил? — А смысл? — он улыбнулся безнадежно и пожал плечами. — Она меня всегда убеждала, что мои проблемы надуманные. Что их не существует. Чтобы я не преувеличивал и не драматизировал. Какие там проблемы у детей? Ну упал, ручку сломал… У всех бывает. Не надо делать из мухи слона. А то, что у несовершеннолетнего сына куча инфекций — так нечего к легкомысленным девочкам домой ходить. Слава богу, она этого ни разу при Санте не ляпнула… Ты спрашивал, зачем мне «Старбакс». Чтобы врать убедительнее по телефону, что у меня все в порядке. Если бы просто врал, она бы спалила. Спалила, что сын врет о работе, не замечая, что… Я не желал о ней думать. Невольно пробовал отождествить себя с Карлом, понять, что теперь чувствует он. По словам Камиля, Черри рассказал ему после того, как было заведено уголовное дело о домашнем насилии в отношении сводного брата. И тот выбрал сторону приемного, не поверив родному. А тут, на старость лет… Сколько ему? Семьдесят? Выясняется, что их паршивая овца говорила правду. Что вся их нормальная жизнь — иллюзия, единственный сын покалечен с его попустительства и молчаливого согласия, и ничего больше нельзя исправить или изменить. Не то трагедия человеческой слепоты, не то заслуженное наказание. Ясно, что для Карла в середине жизни признать, что Сильвестр прав, равнялось бы необходимости пересматривать все свое прошлое. Принимать решения. Действовать, все менять, рушить свою благообразную семейную систему. У него ведь был налажен быт, отношения с женой и приемным сыном, прилежным и хорошим. А младший — строптивец, непутевый парень, он где-то далеко. Мало ли что взбрело ему в голову, он всегда был немного странным. Потому что дети, которых насилуют, часто ведут себя странно. Вырастают странными. Кому как не менту это знать… Может, я зря о нем размышлял. Тот, кто игнорировал реальность тридцать лет, способен снова изобрести себе облегчение или найти способ забыться. В моей же голове не укладывалось, как возможно не замечать странности в своем ребенке, когда хоть сколько-нибудь внимательный человек подмечает их даже в чужих. Малознакомых. Затюканных. Отличниках. Чрезмерно стыдливых. Показательно протестующих. Перманентно испуганных. Обреченно бесстрашных. Подозрительно тихих. Как мало нужно эмпатии, чтобы вычислить хромающего жеребенка, который вот-вот отстанет от стада. В груди снова поднималась сжигающая ненависть ко всему старому окружению Черри, начиная с родителей и заканчивая Камилем. Они заслужили все, через что были и будут вынуждены пройти. А роль родителя для маленького мальчика внутри него я способен взять на себя. Как он заботился о ребенке внутри меня. Других детей я не завел и не собирался, гены семейства успешно уже трижды воспроизвел мой брат. И потому весь потенциал своей отцовской любви я волен был направить на глядящего порой из глубины доверчивых глаз перепуганного мальчишку, у которого в зоне этой потребности зияла дыра размером с кратер. Из спирали темных мыслей меня выдернул Рейнар, когда увидел среди подготовленных к развешиванию работ еще одну безымянную с лежащим на полу Черри, измазанным бурой, глянцево поблескивающей краской. Я задумывал бордовый, но немного не рассчитал и поленился переделывать, оправдываясь тем, что суть картины не в оттенке, но в композиции изломанной фигуры. Черри как-то уснул в такой замысловатой позе после очередного приступа страсти прямо на ковре в мастерской, и я воспользовался моментом. — Sil, ты тут похож на кота моей мамы, — Рейнар смеялся так, что начал задыхаться. — Он один раз упал в туалет у нас в поселке, там кабинка из дерева на улице с дыркой в яму в земле… Потом пришел к ней на кровать… Гладиться. Она взяла его за… Сзади за кожу шеи… И пошла к бочке с водой от дождя, и макала так, как тряпку… А он орал… — Это буквально описание наших с тобой отношений, — фыркнул тихонько Черри. — Не… — я собирался поспорить, но присоединился к веселью, вообразив сцену в лицах. В пятницу кошачья тема продолжилась во вполне ожидаемом ключе. Вопросив в чате с магистрами, кто из них собирается присутствовать на лекции, и не дождавшись ответа, он ушел завтракать, затем притащил в постель ноутбук и несколько часов что-то ожесточенно печатал, шепотом матерясь. Терпеливо подождал моего пробуждения, составил компанию на кухне, долго наблюдал, как я белил холсты, и изобретательно пытался привлечь внимание. В итоге нацепил леопардовые трусы, затянул на шее собственный ремень от «Louis Vuitton», заявил, что дикий кошак одошмашился, и стал наблюдать со мной, неторопливо скидывая вещи со стола. Терся о меня бедром, делал вид, что царапает мебель и даже собирается помочиться в обувь, выгибал спину на диване, оставив зад и покачивая им, как хищник перед прыжком, шипел на целлофановый пакет… Ближе к полудню принес в мастерскую тарелку и стал стучать по ней ладонью, сигнализируя, что снова проголодался, а после обеда забрался на колени и отказался слезать. — Как там тебя Ник записал? Честер-молестер?.. — Ничего не знаю, вызывай пожарных, — он сполз на диван, грациозно потянулся и улегся спиной мне на колени, требуя погладить его. — Черри, я не против поэкспериментировать, но не делай так, — я аккуратно снял ремень с его шеи. — Давай лучше купим тебе специальный безопасный ошейник. — Я хочу ошейник, — глаза его округлились и загорелись в предвкушении. — Ты будешь мурчать? — я стал почесывать его за ухом. — Или внезапно нападешь на мою руку? — Внезапно нападу, но не на руку… — Дикий кошак любит петплей? — Я не дикий, я теперь домашний, — в голосе его послышалось кокетливое торжество. — Ты меня подобрал, в бочке прополоскал, говно отмыл, так что я больше не шляюсь по помойкам, только приношу тебе своих тараканов в постель. На, хозяин, поешь… Видя, как ему нравятся игры с элементами иерархии и ограничения свободы — в разных аспектах, — я задумался, не предложить ли ему не дожидаться начала января и уже сейчас ввести в нашу креативно-интимную жизнь, например, веревки. Около десятка шестимиллиметровых мотков мягкого хлопка до сих пор покоились где-то в спальне на самых верхних полках, но прежде чем воплотить спорную задумку, я остановил себя, осознав, что затея несколько неэтична. Во-первых, после стольких лет «простоя» пикантный инвентарь мог оказаться не в лучшем состоянии; во-вторых… Это всегда были «Анины» веревки. И потому единственный верный путь для них — на помойку, а для Черри следует заказать новые, благо плетущие их мастера вроде все еще здравствуют. Я не ожидал, что затея вызовет в нем такой энтузиазм: он словно готов был прыгать от нетерпения, стал уговаривать, что ручная работа — это, конечно, пафосно и замечательно, но для дома можно купить «художественный реквизит» и в секс-шопе, так как очереди там нет и доставят все уже через пару дней, а ему ох как не терпится. Отобрав мой планшет, он долго вздыхал над страничкой онлайн-магазине для взрослых, не в силах определиться с цветом и рассуждая, что с его татуировками хорошо смотрелись бы черные, но для темных предплечий больше подходят светлые, а на самом деле он хотел бы красные… В результате по моему настоянию взял пять мотков тонкого джута и на всякий случай ножницы для бондажа. Не успокоился и отправил в корзину черную клейкую ленту… — Это чтобы я не бесил советами. Пришлось смириться, что в ближайшее время планшет обратно я не получу, когда он полез смотреть сбруи, распорки и ошейники, требуя моего одобрения. — У тебя дома целый ящик неиспользованных, — я обнял его сзади, посмеиваясь от его мелкой, приятной дрожи, но перед оформлением покупки сам не устоял и добавил к заказу виниловые простыни, найдя их текстуру идеальной для графики. Получасом позже, когда мы валялись на ковре, взмокшие и запыхавшиеся, я вдруг припомнил, глядя на пылающие листья клена на одной из картин: — Я когда-то давно смотрел один японский детектив про хитрожопого художника. Или реставратора… Одна женщина заказала у него копии эротических гравюр со связанной и подвешенной девушкой. Собиралась их продать, выдав за оригинал. А он в итоге сделал две копии, а оригинал сжег, чтобы эти работы принадлежали только его кисти. Но она заметила подмену оригинала, потому как он пририсовал ей свою родинку на щеке. Думал, она не заметит, но не знал, что она была моделью для автора оригинала, знаменитого художника. Так что ему пришлось убить ее. — А какой в этом смысл? — он повернул ко мне голову с сонной улыбкой. — Логичнее создать свое. Новое. Индивидуальное. — Он же японец начала прошлого века, у них были другие представления об интеллектуальной собственности. — Ты прав. Это у нас ценится индивидуализм. Но по-человечески? — Может, у него закончились идеи? — Или это как… Поедать сердце врага, чтобы впитать его силу?.. — Он мог, например, считать свой талант недостаточным и таким образом тешить свое эго. — Или, наоборот, считал себя настолько выдающимся, что подменял своими рисунками работы известных мастеров и смеялся, что никто не замечает обмана… — Что люди настолько глупы и некомпетентны, что не могут отличить оригинал от подделки, — мне нравилось вот так играючи накидывать идеи с ним дуэтом, это приносило воодушевляющее чувство ментального единения с другим существом. — А почему ты об этом вспомнил?.. — Там была такая… Залипательная сцена, — я прикрыл глаза, обращаясь к визуальной памяти. — Он пригласил девушку… Легкого поведения, для референса, одел ее в красное шелковое кимоно, но никак не мог поймать образ. Она не давала ему правильную эмоцию и вообще быстро устала, стала капризничать. Потом ей совсем наскучило, она попыталась его соблазнить, он не отреагировал, она его высмеяла и ушла. А он психанул и решил сам надеть это кимоно. Стал рисовать с себя, смотря в зеркало. То есть… Он не просто уничтожил оригинал. Он оставил обе копии, нарисованные с другой модели. Сам остался и автором, и моделью. Правда, потом его поймал детектив. Как-то глупо. Тестом на ассоциации. Он ответил «клен» на слово «красный», а у нее вроде был какой-то декор в комнате с красным кленом. А еще я оттуда стащил кадр, в плане идеи — как нарисовать порнуху, не рисуя порнуху. Такие круглые глянцевые часы крупным планом, в их стекле отражение комнаты с точки обзора вверху, а на полу на татами пара, так сказать, в процессе, но это не очевидно. Я ее назвал «Минуты до полудня». — Эта картина тут? — он огляделся на подставку с любопытством. — Нет, ее купили, — я вздохнул с сожалением. — А нормальных фоток я не сделал. — Нарисуй нас так? — предложил он, устроившись у меня под боком. — И назови «Минуты до полуночи». Будет диптих. — Я никогда не рисовал себя. Тем более без одежды… — Это же просто отражение? Нарисуй. Для меня. Я никому не покажу без разрешения. Я не ответил, отвлеченный всполохами из обрывков образов и идей. Серия акварелей, стилизация под работы из упомянутого фильма, только вместо девушки — мой утомленный ласками любовник. Связанный. Подвешенный, как она, за плечи, талию и колено. Со сладкой мукой на лице. Или масло и… Натуралистично впивающиеся в кожу грубые веревки. В плечи, спину, бедра. Часть обвязки — по влажному блеску шелка, часть — по влажной шелковой коже… Когда-то давно, в конце своих двадцатых, я пробовал обучаться по видео и даже освоил азы, но в тандеме с ним интриговал потенциал не только замысловатых узоров из узлов на расслабленном теле… Даже если техникам подвесов следовало поучиться у профи. В особенности когда имеешь дело с моделью с историей травм опорно-двигательного аппарата. Я зажмурился на пару секунд, чтобы сдержать рвущееся из груди вдохновение, и прижал его к себе крепко, повторяя мысленно раз за разом, как сильно его обожаю. — Я вспомнил! — он вдруг дернулся, неожиданно радостный. — Я читал что-то похожее! У меня был… И есть целый сборник писателя Эдогавы Рампо. Это, считай, отец японского жанра детективов. Он был фанатом По и взял созвучный псевдоним. У него как раз был один рассказ, назывался «Психологический тест», там убийцу вычислили по ассоциациям. Только он прокололся не на клене, а на сосне, маленькой такой, как бонсай. В ней у женщины, которую мочканули, был тайник с деньгами. Мне нравятся его ранние работы, но потом началась война и… Он, кстати, умер не так давно, в шестидесятых. — Pinus sylvestris, — я фыркнул, выцепив из собственных ассоциаций латинское название дерева. — У тебя около дома был клен. — Да… — он грустно улыбнулся. — На нем даже качели висели. — Я хочу как в том фильме. Надеть на тебя красное кимоно, нараспашку, не завязывая. Оплести поверх каким-нибудь хитрым узором. И подвесить. Но это позже. — Вечный тандем художника и блудницы. — Вечный — это художник и муза. Он смотрел долго, неотрывно и с благодарностью, я же невольно отдался ленивому потоку рассуждений о его отношениях с собственным телом — странных, неоднозначных, порой противоречивых. «Битый» человек с ранней травмой в сфере интимного, нестабильной психикой, импульсивностью и высоким либидо, в котором от чувственности половина, тогда как вторая — побочные эффекты перенесенного ущерба. Такие часто относятся к своей физической оболочке наплевательски, не воспринимая посягательства на нее как насилие над собственной личностью. Разделенные внутри на осколки. Психическая самооборона, никаких чудес. Следствие — бездумный промискуитет. Интим за вознаграждение без осознания следующего за таким «договором» вреда. Собственноручно сплетенный венец блудницы на гордо поднятой голове. И пристыженно опущенные глаза. Зачем мне дихотомия, когда мои блудница и мадонна — одно лицо? В ницшеанском порыве сталкивающее себя обратно, в переживание старых травм. Тем, что терпел, когда с его телом делали то, чего он не хотел. Когда было больно от того, что не должно приносить боль. Когда боль, как вещь в себе, стала неотделимой от сокровенного. До той степени, что без нее он чувствует себя… незавершенным. Его стремление к саморазрушению стояло на прочном фундаменте логического развития. Мое любование сим процессом — на?.. Он был прав и не прав одновременно в гипотетической рефлексии о моих мотивах. Я же всегда умел отыскать или изобрести смысл, объяснить себе, зачем все происходит и какова цель, подтекст, контекст, философская подложка и эстетическая ценность. Даже когда приходилось копать глубоко… Но боялся подобрать искомый смысл с поверхности. Выдохнуть и признать то, что всегда в себе давил, отчаянно желая думать о себе как о хорошем человеке. Не способном на осознанную жестокость; не умеющем беззастенчиво наслаждаться… Разрушением? Нет. Оно вызывало только фрустрацию. Болезненным перерождением. Эмпат во мне восседал на троне среди прочих приоритетов рука об руку с моральными ценностями, даже если вся моя эмпатия представляла собой скорее интеллектуальный труд, нежели эмоциональную потребность. С Черри все складывалось иначе. Я вовлекался в его историю иначе — будто был способен заглянуть в открытые раны, погрузиться в них, занять его место и отчасти прочувствовать, что происходит у него внутри. Не потому, что сфокусировал весь свой мир на ком-то того же пола, пол не играл роли. Не из-за схожего опыта, наш опыт кардинально разнился. И даже не из-за нашей сексуальной близости или крепкой эмоциональной связи. Но из-за его… Незавершенности? Он открылся и впустил, найдя последнюю деталь?.. Но я не деталь. Позволил затечь в трещины, как золоту? Прочно скрепить осколки. Восстановить связь тела и психики. Подвести смысловую основу под его деструктивную часть. Собственную тень, которой я немного… Изрядно боялся. И если бы Джо так открыто не ткнул в нее лицом, до сих пор игнорировал бы ее существование и все связанные с ней порывы. Эстетичность боли — строго определенной, в совокупности изысканных нюансов. Досаду, разочарование и раздражение, когда ее неумело пытаются имитировать. Талантливых актеров существовало в мире слишком мало. Смотреть на реальное насилие я никогда не мог из-за привычки простраивать эмоциональный фон «жертвы». Редкие сцены из полузабытого нишевого кино приближались по касательной к искомой эстетике, но никогда — в полноте деталей. Ничто в мировой культуре не соответствовало моим идеалам, даже собственные работы. С ним — таким как есть — я чувствовал, что приближаюсь к сути. Не по касательной, но прямо по вектору эфемерной, ускользающей цели. С самой первой встречи, с его первых слов — «омерзительно горький вечер». Как явление идеала страждущему. Поломанного физически, эмоционально и ментально. Привычного к боли, смирившегося и принимающего ее. Нуждающегося в ней. От осознания последнего физически перехватывало дыхание. Он пропитался идеей, что секс — это ресурс, способ, метод, средство и побочный ущерб. Даже со мной. Нечто слабо соприкасающееся с личным, искренним, желанным. С тем, к чему стремилось его собственное либидо. Странным. Отталкивающим для других. Никому не интересным. Не сам процесс, но «около-», «недо-», «почти». То хрупкое и потаенное, что он прятал от психопатичного брата. Позволил подсмотреть в замочную скважину Камилю. Затем надежно скрыл ото всех и сублимировал через иных «проводников». И наконец осмелился рискнуть, хотя и не сразу. Только когда ступил на твердую почву, сухую и потрескавшуюся под ярко-оранжевым небом, но прочную. Когда я раздел его, усадил перед собой и не тронул, отгородившись мольбертом, возведя барьер между нами в виде ролей творца и вершины творения. Демонстративно, как доказательство, что его тело — не средство, не ресурс и не инструмент. Оно — цель, ценность, Грааль, заслуживающий безусловного уважения. Что ему больше не будет больно. Только так, как он захочет. Иначе. Безопасно. В рамках реставрации. Что он волен лежать вот так, на полу, в пыли, белилах и иных подсыхающих жидкостях той же гаммы, на исходе декабря, подмерзая и согреваясь в объятиях, без цели и счета времени, в безопасности, у меня в руках, переплетая конечности, под защитой, без давления, осуждения, разочарований и требований. — У тебя опять сложные щи, — хмыкнул он щекотно куда-то мне в бороду. — О чем ты думаешь? — Что мы грязные, вонючие и пыльные валяемся на полу, — я повернул к нему голову, заглядывая в теплые, улыбающиеся глаза. — И что мне хорошо от этого. Что мы старые, нас продует и будут болеть поясницы и шеи, но… Я бы еще полежал. И что я нахрен не чувствую плеча, но не хочу, чтобы ты отодвигался. Знаешь эту легенду, про Магу и кошака? Когда он себе подол отрезал? — Мага и кошак, — он засмеялся и лег чуть ниже, щекой мне на грудь. — Как мы с тобой. Кстати, аналогичная легенда есть в Китае, но там это были император и его любовник. Любовник заснул у него на рукаве, и, чтобы его не разбудить, император отрезал длинный рукав и пошел. И с тех пор у них отрезанный рукав — это эвфемизм для отношений двух мужчин. Это было лет за шестьсот до рождения Маги. — Предлагаю переделать «Green Sleeves» в «Cut Sleeve». — У меня другие ассоциации со словом «cut»… Будучи уверенным в полноте покровительственного превосходства, что концепция уважения к телу нова для него, я халатно не задумывался о том, что с чистой совестью готов практиковать ее в отношении своего партнера, но не себя. Поймал себя на мысли, что довольно сложно эффективно приучить кого-то следовать правилам, которые не соблюдаешь сам, только после случившейся следующим вечером конфронтации с Джо, неожиданно заглянувшим ко мне в бар на огонек. Когда я заходил в Инстаграм, чтобы написать Адии и спросить, можем ли мы с Черри присоединиться к январскому семинару по подвесам, никак не мог ожидать, что мощным лучом восторга от нашей сомнительной задумки зацепит не кого-нибудь, но ее творчески неутомимого бойфренда. — Ты что, будешь вешать свою Черешню? — поинтересовался он голосом злодея из аниме, наклонившись ко мне прямо через стойку. — Попробую, у меня есть пара задумок для рисунков… — я неуверенно огляделся в поисках Эмилии или Алекса, надеясь, что их присутствие подохладит его пыл. — Чел! — он перебил меня. — Че-е-ел, ты просто не представляешь! Че-е-ел!.. Прошло некоторое время, прежде чем он смог доступно изъясняться, но помощь от коллег так и не подоспела. — Я должен это снять! — он перемещался вместе со мной вдоль стола, убедительно заглядывая в глаза. — В смысле?.. — Хотя бы для рилзов! Я тебя тэгну, будет трафик в Инсте, популярность и все такое!.. — Ни в коем случае… — Хорошо, без Инсты! Мужик, я обязан, понимаешь? — он возвел руки к небу страдальчески. — Твой хахаль наружкой готовая фрик-моделька, такой весь из себя bad boy, а ты его хоба —и укрощаешь… Это же сюжет! — Сюжет гей-порева? — я нервно усмехнулся. — Не знал, что тебя заинтересовало это направление… — Драмы! По крайней мере, для фото-проекта! Кажется, несколько лет назад он уже снимал подобный проект, неожиданно откровенный даже для его полуартхаусной манеры. — Я не готов к такому, — я помотал головой, остановившись напротив него. — На меня семья смотрит… — Хорошо, ты будешь только спиной! — заверил он, активно жестикулируя. — Задом! Никакой эротики, никаких намеков, только власть и могущество-о-о… Столкновение характеров! Укрощение стихии! Мы подвесим его вверх ногами, а ты!.. — Джо, угомонись… — В маске! И он! Хотя какой смысл, с его-то татухами… Не ссы, Майк! Все будут одеты, ему можно оставить труселя и боты потяжелее такие, в идеале с шипами!.. Слушай, а у тебя еще осталась хакама с кендо? — Э-э, да, а что? — я готовил аргументы против, потому не сразу вспомнил, куда дел старую спортивную форму. Последний раз мы с ним посетили занятие в мае, кажется, две тысячи… третьего? Затем наш энтузиазм окончательно скосили экзамены. Доспехи я продал, тогда как хакама и пара ги цвета индиго до сих пор хранились в недрах шкафа, соседствуя с «Аниными» веревками. — О-о-о, чува-ак, я тебя обожаю! — он сделал победное движение кулаком. — Это будет шедевр! Мы пойдем на студию… Нет! Мы пойдем в тот заброшенный тоннель под мостом! И та-а-ам!.. — Джо, нет! — Джо да! О да! Это будет тако-о-ое!.. — Я не могу решать за обоих… — Он согласен, я тебе отвечаю! Само собой, Черри со своими эксгибиционистскими наклонностями был на все согласен, и в перспективе мне предстояло отбиваться уже от двоих гиперактивных носителей шила в ректальных недрах. Однако в своей непреклонности я был тверд. Эм бессовестно опоздала на смену на два часа, отругала меня за просыпанный сахар, пошаманила за пультом и вместо братской помощи вовлеклась на пару с Джо в очередной эпизод подкаста. — А что такого ужасного? — она упала на стул рядом с ним и разложила локти на стойке. — Я когда была младше, снималась для бренда одежды с бывшей, на нас надевали всякие летние платья, чуть-чуть прозрачные. На половине фоток сиськи видны, но я не парюсь. Будут в старости пруфы, что у меня они были симпатичные. — Они и сейчас симпатичные, — я отвернулся на полминуты, чтобы скрыть смущение, и сделал вид, что протираю столешницу. — В мире должна быть справедливость, — заключила она. — Я тоже хочу посмотреть на тебя в трусах. — Что я пропустил? — оживился Джо. — У вас-таки что-то было? — Они с Печенькой один раз пришли в его квартиру без предупреждения, а мы там на кухне ели в трусах, и Майк начал орать, чтоб я прикрыла грудь, — пожаловалась она. — Я не орал, — возразил я возмущенно. — Но, согласись, было бы неловко, если бы у меня встал на тебя в присутствии обоих наших партнеров. — О-о-о, — Джо прищурился, переводя взгляд с нее на меня и обратно. — А если с Эм? Эм, хочешь концептуальную фотосессию? Мы тебя подвесим в тоннеле вверх ногами и Майк будет… — Хочу! — включилась она в задумку. — А кормить будут? — Я тебе комплект с бургером куплю. — Ладно! — А голая можешь? — Тогда два. И сырные шарики. — Можно даже три и мороженое! — По рукам! — Майк? — Джо кивнул мне, задергав бровями. — Я тебе тоже мороженое куплю, давай! Она девочка, твой внутренний гомофоб в безопасности. Бро, соглашайся! — Я никогда не снимался голым или с кем-то голым, не собираюсь сейчас и не планирую в будущем, — утомленно отчеканил я, глядя прямо ему в глаза. — Не хочу тебя расстраивать, — елейном голосом пропел он, прочистив горло с намеком. — Но… Третий ку-у-урс… — Что там, что там? — Эм навострила уши и завертела головой. — Фа-ак, гайз, хорошая половина меня говорит, хей, Джо, не надо слатшеймить людей, но обычно мной управляет вторая, плохая половина… Давай, Джо! Мы хотим все детали! — Кто — мы? — я закатил глаза с тяжелым вздохом. — Я и Алекс! — А? — отозвался тот с противоположного конца стойки. — Что там без меня? — Мои жопные дела, хочешь послушать? — улыбнулся я ему уныло. — Пожалуй, воздержусь, — он широко улыбнулся, но все же приблизился на пару шагов, отчего мне захотелось кинуть в него тряпкой. — Вот и славно, — я уставился на него выжидающе, пока он снова не отошел. Поминать третий курс — вернее, весьма конкретный эпизод в его временных рамках — я не желал и последовательно благоденствовал в отрицании, убеждая себя, что то был всего лишь странный ночной кошмар эротического характера или обыкновенный глюк в матрице. — Это не шейминг, — Джо пожал плечами. — Я же не утверждаю, что он куртизаяц-потаскун, это просто окказиональный казус… Небольшой дружеский факапчик… Разовая акция… Редкое и маловероятное совпадение. Звезды сошлись, понимаете? Раза три… Или четыре. А так он не тако-о-ой, нет-нет-нет… Наш воробушек-гомофобушек, суровая непристойная птица… Упс, оговорочка вышла… Неприступная… — Джо умеет нагнетать, — хихикнул Алекс у меня за спиной, заставив сердито обернуться. — Держать интригу, прямо как режиссер. — Почему — «как»?! — тот выпрямился гневно. — Тоже мне друг называется, — я обреченно потер лицо ладонями, констатируя, что не скучал по этой части наших совместных дружеских попоек и был удручен отсутствием сдерживающих факторов в виде Глеба или Роберта с Дейвом. — Итак, — Джо проигнорировал мой укор, но ощутимо понизил голос, вынудив Эм наклониться. — Случай этот… Назовем его щекотливой оказией — доказывает, что молния раз из ста бьет в одно и то же место, я бы сказал, ебашит туда много раз подряд… — Да блядь, — я сердито проводил Алекса взглядом, уныло радуясь скудной приватности и тому, что этой парочки хотя бы не стесняюсь. — Ну говори-и, — зашептала Эм нетерпеливо. — Что он сделал? Снимался в порнухе? Вы были молодые и вам нужны были деньги? Провел charity акцию в темной комнате? Пошел с тобой на гей-оргию?.. — В точку, — он загадочно улыбнулся. — Отравился к Гей-оргию, если вы понимаете, о чем я. Джо — это сокращение от Джорджа, он же Георгий… — Он пиздит, по паспорту он Йося, — поправил я скептически. — Майк, серьезно, если ты против… — спохватилась Эм. — Против гнусного навета? — я выдохнул сквозь зубы. — Не знаю, чем он может тебя удивить, после всех ваших стендапов с Черри… — Я же говорил, — коварно засмеялся Джо. — Он не против, он просто кокэтка! Характерной его особенностью слыла манера изрядно привирать, но не менять излюбленных версий своих историй, подстраиваясь под конкретную аудиторию. Потому я слушал внимательно, надеясь узнать, как именно он подал эту компрометирующую историю Черри. В том, что эта беседа когда-то произошла, сомневаться не приходилось, судя по ответам последнего на загадку про бармена, режиссера и бизнесмена. — Итак, в далеком… Хм… Седьмом… Или уже восьмом году?.. Или шестом? Не суть! В общем, на третьем курсе я как приезжий студент снимал хату, потому что у академии не было своей общаги. И не то что бы там творился какой-то развратный разврат, хотя я бы этого, безусловно, хотел, не буду спорить, но мы с Майком были те еще задроты, так что половая жизнь у нас была буквальная. С полом. — Нас грубо имели во все отверстия преподы всратыми заданиями, — подсказал я негромко. — Все так! — мученически возвел он очи к небу. — Ну и мы у меня херней всякой страдали по ночам, потому что Майк дома работать не мог, мешал всем спать. Но зато он принес ко мне старую «Нинтендо» Глебушка, так что мы либо рубились, либо в ужасе срочно рисовали. Но некоторое количество раз таки эпично ужрались. Обычно такое случалось после закрытия сессии. И вот один такой разок попал точнехонько на краткий период, когда у меня не было боевой подруги, а я тогда такой прямо боец был, бицухи с голову, не то что сейчас, ты не смотри. Особенно правая… Майкина Аня съебала на лето за границу и потребовала у него паузу в отношениях… Короче, у обоих был диких масштабов недоеб. Мы страдали, понимаешь? Достойно переносили все тяготы и лишения… А у нас в учебной программе дохера было забористой гомоэротики. Ганимеды, Гиацинты всякие, все на «Г», ну ты видела. У Майка, как я теперь понимаю, уже был опыт взаимопомощи с Хлебушком… Эм закивала с такой широкой улыбкой, что я с опаской стал коситься на ее легкий румянец и блестящие от радости глаза, напуганный и в то же время заинтригованный грядущим. — А наш Майк, он когда под градусом — это ж совсем другой человек, ты в курсе, — он подмигнул ей хитро. — Ну о-о-очень сговорчивый и совсем не зажатый. Грех не подкатить, не так ли? Он потом протрезвел и такой — ниче не знаю, ниче не было, я не я, головка от ху… — А есть фотки из того времени? — Эм нетерпеливо застучала пальцами по столешнице. — Да, в Фейсбуке точно были, — он полез за телефоном и отыскал самую позорную, где мы сидели в кустах у ступеней академии на корточках с нелепым видом, оба с красными волосами и неадекватно пафосными лицами. — Да вы тут настоящий кей-поп бойзбэнд, — расхохоталась она. — Только гопники… Тапиока есть?.. А если найду? Надо еще семечки с васаби… — Кей-гоп, — проворчал я. — Гей-поп, — Джо авторитетно поднял палец. — Кей-джап-гей-поп. Короче, в пылу мук и мытарств, истерзанные тяготами познания, мы с Майки по бухой лавке посовещались и решили, что если с резинкой, то это уважительно по отношению к другану… Что ты ржешь, я в это искренне верил! — А-а!.. Я не могу-у!.. — Эм тихонько завизжала, закусив широкий подранный рукав. — Уважительный трах с резинкой!.. — Уважение — это не секси, — выдал с лучезарным оскалом подкравшийся сбоку Алекс. — Он подойде-е-ет неслышно сзади, словно кот, — запел Джо, призывно глядя ему в глаза. — Он забере-е-ет твое достоинство в свой рот… — Ну, ну? — ткнула его Эм кулаком. — Ну да, а что?! Так ты заботишься о здоровье и самочувствии твоего дорогого бро, — он отлично умел изображать возмущенное недоумение. — Мне потом было непонятно, чего это он игнорит мои намеки, ему же вроде понравилось. Прикиньте, за ночь четыре раза, сейчас страшно подумать о таком! Но я, знаете, смотрю, думаю — жалко же, добро пропадает. Механизм, так сказать, уже такой смазанный, хорошо разогретый… Прямо просит эксплуатации. Правда, в четвертый ты уже тупо вырубился… Первые три как-то реагировал, включался в процесс… — Мне вот интересно, — наклонился к нему Алекс, оглядевшись по моему примеру, дабы проверить, слышат ли нас окружающие. — Правило «Один раз — не пидарас» трактует ваше, хе-хе, приключение как один раз или как четыре? — Один, — отрезал я недовольно, не понимая, перешли ли мои бестактные друзья границу дозволенного или еще не исчерпали потенциал моей неловкости. — После Печеньки уже не важно, — приободрила меня Эм. — А что заставило вас взглянуть друг на друга, хех, по-новому? — казалось, руководил им искренний доброжелательный интерес. — Мы тогда открыли для себя хентайную мангу, — пояснил Джо. — Там все со всеми… — Майк, тебе нельзя с друзьями смотреть порно, — заржала Эмилия. Я как будто смутно припоминал, как поддатый и оттого куда менее энергичный Джо пытался поставить меня в коленно-локтевую, не понимая, как распределить центр тяжести на неустойчивых конечностях. Отбрось я стыдливость — нашел бы картину достойной анналов редкого жанра эротической трагикомедии, но в действительности только настойчиво старался загнать ее подальше, на задворки сознания. Предпочитал считать, что у нас ничего не получилось. Или привиделось мне в алкогольном бреду на фоне гормональных всплесков. Не задавался вопросом, откуда взялась тактильная память о… принимающей роли. О пальцах на бедрах и жгучих толчках внутри. Или отчего меня всегда так волновало и смущало слово «насаживать» и то, с какой легкостью я мог представить его телесно на собственном опыте… С тревогой осознавал в моменте, что плохо помню события «третьего курса» ровно до тех пор, пока специально не начинаю думать о них, приоткрывая плотную завесу. И, главное, не понимал, почему испытываю какую-то тягучую, липкую досаду — странный дискомфорт между лопаток, позади легких, который никак не мог объяснить себе. Все трое вокруг, говорящие тихо и замолкающие при приближении посетителей — люди, которым я доверял. Они не осуждали и не высмеивали, скорее наоборот, поддерживали и позволяли почувствовать, что этот случай — всего лишь забавный эпизод, что я не должен стыдиться или испытывать вину. Тем более теперь, когда почти открыто встречаюсь с мужчиной. И все же… — А у тебя ничего не болело наутро? — Эм попыталась сделать обеспокоенный вид, но неубедительно. — Да не особо, — я помнил странные ощущения внутри, но не обратил на них внимания, с радостью списав на острую пищу. — Он грешил на корейский салат, — поделился Джо ехидно. — С корейским перчиком… Резонно, если подумать, мы тогда много острой азиатской хавки жрали и зависали по очереди на толкане… Из какого-то упрямого патриотизма. — Я лучше помню, как блевал потом от того, что намешал, — я улыбнулся уголками рта, когда ее скосил очередной приступ задушенного хохота. — И что у меня больше болела носоглотка, потому что туда попала рвота, я ее пытался вымыть струей из крана, но сделал только хуже. А он в это время тупо дрых… — Виноват, — опустил голову Джо. — Умаялся вас развлекать, мон ами. Я недавно подумал… После ваших экспериментов с Глебушком и нашего с мангой… Нам, наверное, не стоило рассказывать об этом Робу и Дейви, а то вдруг им теперь обидно?.. — А почему ты думаешь, что они были не в курсе? — Эм наклонила голову с хитрой ухмылкой. — Может, Майки все конфеты в коробке надкусил. Но никто ему не зашел… — Я ж зашел четыре раза, — оскорбился он громким шепотом. — Ну хватит, — у меня постепенно заканчивалась выдержка. — Это перестает быть смешным. — Стойте, — округлила глаза Эм, резко выпрямившись. — Мы же начали про съемки? Как здесь связаны съемки? — О-о-о!.. Ну представь, — Джо вдохнул глубоко и зашептал обстоятельно. — Два таких юных долбоеба, закрыли летнюю сессию, ебаная гора с плеч, купили бухла, закусь, приперлись на свою холостяцкую хату… Лето, жара, у нас клеенка на полу. Решили, сейчас ка-а-ак нажремся, проспим сутки и дальше как новые будем отрываться все лето. Накидались. Валялись. Решили распаковать новую мангу, а там иногда сюрпризы приходили, нам попалось что-то адски яойное со всеми возможными позами. У нас привстало, понятное дело. Еще накатили, решили, чего бы и не пофапать, что мы там друг у друга не видели? Потом Майк такой как давай душнить, задрот хренов, типа… Это невозможно! Эти мангаки должны идти учить анатомию! Меня это отвлекает, я не могу нормально фапать! Что за дичь, кто так делает вообще! У чувака что, хер под прямым углом сгибается?… И доказывает мне, что поза невозможна, аж пена изо рта. А я ж знаю, что возможна, я пробовал. Ну я его хоба, поднял под жопу, коленями под нее влез, сел на пятки. Он говорит — нет, поза не та. Я говорю — та. Он — нет, не та. Я взял камеру, включил, поставил, влез обратно, подергал его на себя, встал, взял камеру, показал ему, поставил на место… — Не выключил? — в глазах ее мешались тихий ужас и надежда. — Ну а хули, нам же интересно! А он все верещит, доказывает, что ничего не зайдет, что это красиво, но технически нереально. Я уже прям приставил конец к его очку, он не верит. Я говорю, ну давай разок в рамках эксперимента, чтобы ты угомонился. А он такой уставился пешками своими на пол-лица, как девственница из аниме… — Я и был девственница из аниме! — наверное, я объявил об этом слишком громко, так как Алекс рассмеялся и показал мне большой палец из другого конца зала. — И не возражает, — невозмутимо продолжал Джо. — Ну а я что? У меня презики всегда при себе, мало ли повезет, и смазка у нас тоже была, понимаешь, для рукоблудия… Смотрю — он покамест быстро-быстро все вокруг себя допивает. Думаю, ну ок, зато сопло свое расслабит… — Что такое сопло? — растерянно заморгала она. — Часть ракеты, откуда огонь. Допил, разлегся такой, как король, мол, давай, развлекай меня. Ну мне не сложно… Тем более он там готовый весь, румяный, как пэрсык, хрен как на параде, аж дымится… Короче говоря, надо ж было проверить на практике? И эта манга рядом валялась, как инструкция из Икеи, — он покосился на меня подозрительно. — Что ты смотришь на меня как на врага народа? Ты вообще хоть что-то из этого помнишь? — Не особо, — я отвел взгляд, предпочитая не развивать тему. — У меня где-то на моменте спора память начинает быть отрывистой. — И вы так сделали четыре раза? — изумилась Эм. — Нет, один! Просто в четыре раунда… А все потому, что у нас случился рассинхрон. Я как-то от энтузиазма очень быстро отстрелялся, смотрю — у него там еще флагшток, вышел, думаю, так, держись, дружище, помощь в пути, сейчас что-нибудь придумаем... Смотрю вокруг — ничего нет... Кисти толстые не подходят, у них древки покоцанные, а заноза в заднице — это смешно, когда не буквально, потом думаю, так, что у нас есть... Длинное и похожее... Новый тюбик белил, но вдруг откроется... Вот это было бы зрелище... Зубная паста — не то, рукоятка ножа — опасно... В общем, пока изобретал самотык, опять завелся, смотрю, у него падает, я запаниковал и опять вставил… — Запаниковал и вста-а-ха-ха-ви-и-ил, — Эм засипела и уперлась лбом в стойку, беззвучно сотрясаясь. — В моей голове это выглядит, как что-то из Бенни Хилла, — я и сам невольно улыбнулся. — А где ты мангу брал в седьмом году? — она вскарабкалась обратно по его плечу. — Заказывал из Германии по почте, — похвастался он с гордостью. — И дивидишки с аниме, которые не мог найти в сети. Я вообще так анимешниц склеивал… — А то видео сохранилось? — невинно уточнила она. — Нет, похоже, я его случайно удалил или перезаписал… Я знал его слишком близко и долго, чтобы констатировать без расшаркиваний, что если он и не врет, то в своих словах всерьез сомневается. — Правда? — я хмыкнул в попытке заглушить давящий на плечи дискомфорт и примириться с неловкой ситуацией, которая, по большому счету, никакими серьезными последствиями, кроме вселенских масштабов кринжа, мне не грозила. — Но если вдруг найдешь, то скинь, я хоть Черри порадую. Фоном помимо желания закидать друга стаканами и благодарности строгой госпоже Адии, одним звонком загнавшей его «домой», я испытывал абсурдную, иррациональную радость, что крайне переборчивый в том возрасте Джо счел меня для подобной акции достаточно… Привлекательным? Алкоголь, безусловно, помог, но он и правда после намекал на продолжение. Судя по старым фотографиям, в свои двадцать и даже двадцать пять я в отчаянной попытке казаться крутым парнем выглядел таким нелепым лопоухим чучелом, что теперь откровенно недоумевал, почему Аня не сбежала от меня сразу, хоть к тому же Робу, схожему темпераментом, но с меньшим количеством придури. Красноволосый Джо, правда, смотрелся немногим лучше, разве что на лицо удался поприятнее. Стараясь не думать о том, как комично все это, должно быть, выглядело со стороны, я отвлекал себя рутиной, мыслями о Черри и предстоящей выставке, в бессчетный раз в уме переставляя местами работы и никак не находя удовлетворительного алгоритма. — Эй, ты сильно загрузился? — Эмилия подошла ко мне с обеспокоенным видом под самое закрытие. — Если честно, мне как-то не по себе от этой истории, — я не стал притворяться и увернулся от дружеского объятия. — Я вижу, — она покивала сочувственно. — Хочешь поговорить? — Нет, — я нервно засмеялся. — Спасибо за заботу, но на сегодня откровений достаточно. Я бы счастливо нырнул обратно в свое умиротворенное отрицание, если бы воскресным утром бессовестный Джо не разбудил меня жестоким и эгоистичным звонком в начале десятого. Я позволил себе обескураженный стон и мысленно поблагодарил заботливого Черри, который ушел злобно клацать ноутбуком на кухню, дабы не потревожить мой законный отдых. — Слушай, бро… — неуверенно начал друг в ответ на мое безрадостное «Ну?». — Я ночью лежал, думал… И понял, что хочу перед тобой извиниться. — За что? — со сна я не сразу понял, о чем речь. — За тот раз, ну, который вчера всплыл. Я всегда об этом думал как о чем-то дико угарном, а сейчас… Как-то… С высоты нашего возраста и опыта смотрю… Некрасиво получилось, не? — Не знаю, — мне отчаянно не хотелось вовлекаться в его душевные метания после одной из самых активных смен, да и сказать по теме было, в общем-то, нечего. — Вроде норм. — А прикинь, ты был бы телкой? — в голосе его послышался потаенный ужас. Так, все понятно, тут поработала Эмилия. Уходила из бара, беспокойно на меня оглядываясь, и вылила ушат своих представлений об этике на ничего не подозревающего Джо. Такое и прежде случалось, да и самому ему не хватило бы… Чуткости? Я всегда считал его тонким психологом, наблюдательным и внимательным к нюансам автором — в том, что касалось его творчества или отношений с подругами. Мои же чувства он стабильно не щадил, видимо, усматривая в этом некое иерархическое равенство. — Да ладно, забей, — я устроил телефон ребром на подушке, чтобы не держать. — Но да, я понимаю. Мир поменялся с тех пор. — Ты простишь меня, бро? — он начинал слегка переигрывать. — За тот раз да, за вчера — подумаю, — я решил рискнуть и объяснить ему свое отношение к ситуации. — Мне не нравится, когда мою личную жизнь выносят на публику. — Понял! — У меня нет проблем с тем, что ты меня ебал, ну было и было, но есть с тем, что ты говоришь об этом общим друзьям, потом моему партнеру, а потом еще и боссу… — Виноват! Усек! — А Адии рассказывал? — Ты что! Она меня придушит! — он перешел на нарочито перепуганный шепот. — Если серьезно, давай поступим так, — я сел па постели, понимая, что заснуть уже не получится. — Я готов разделить с тобой ответственность за тот раз, окей? Никто не пострадал, все остались целы. Мы были ровесники, равные по статусу, возможностям, физическим параметрам и степени упоротости. — Ты лучший, бро!.. — И я рад, что ты был у меня первым, бро, — я решил подыграть, чтобы закончить разговор на мажорной ноте и более не возвращаться к нему. — Я ценю твой вклад… Втык… От души, братан. — Это честь для меня, — в его голосе послышались драматические слезы гордости. — Я счастлив, что оправдал твое доверие! — Джо… — Мой первый друг! Мой друг бесценный, — зашептал он вдохновенно. — И я судьбу благословил… Когда в твой зад уединенный… — Джо, — я позвал чуть громче. — Только у меня одна просьба. — Конечно! Что угодно! — Удали запись. — Уже, — тон его сделался нетипично серьезным. — Я поэтому и позвонил. Откопал, посмотрел и… Я думал, это красиво, но там… Ты прав, мир изменился. Наверное, в лучшую сторону. После этого разговора я некоторое время лежал и рефлексировал, невольно обращаясь к истории становления Черри. Какой странный гендерный нюанс… Будь я девушкой, уверен, часть общества бы возложила вину на меня самого, но формально произошедшее трактовалось бы как насилие. В актуальной реальности трактовка была одна — два долбоеба накидались. Будь Черри девочкой… Его брат сел бы намного раньше. Хотя… Это сейчас. Тогда, может, все осталось бы по-прежнему. Я заставил себя отключиться от этих допущений, уцепившись за образ двадцатилетнего Джо. Наш контакт, по крайней мере, для меня сейчас, не ощущался как насилие. В эмоциональном плане он не нес никакой нагрузки, кроме неловкости от утери контроля над собственным поведением и странного, даже извращенного любопытства. Может, еще легкую, необъяснимую тревогу, поднимающуюся каждый раз, когда меня ставили лицом к лицу с прошлым… Неприятным? Вроде бы нет. Я все лежал, не двигаясь, и отстраненно смотрел в окно на серо-белое, монохромное небо. Допускал, что это нормально для любого возраста — не понимать себя. Память о тех сутках действительно всплывала обрывками, как убого смонтированная на коленке порнографическая «5D» короткометражка с закрытого и не слишком легального фестиваля пресыщенных ценителей экстра-нишевой бредятины. От первого лица, в разных ракурсах, с разным освещением… Значит, все происходило несколько раз, в разные часы и в разных частях квартиры. Немного не вяжется с сюжетом «запаниковал и вставил». То лампа, то сумерки, то солнце. Из четких картинок — одна на полу, в описанной им позиции; лопаткам слишком твердо, поясница ноет от неестественного изгиба, внутри больно, но я терплю, потому что… Потому, что?.. Этот вопрос звучит в уме голосом Черри. Потому что не чувствую себя активным участником жизни? Просто наблюдатель в управляемом костюме из плоти. В кабине управления противно пищит какой-то сигнал о повреждении деталей — не страшно, всего лишь маленькие, самоустраняемые поломки. За окнами темно, с потолка слепит лампа, яркая, как солнце в полдень. Затем рассветные сумерки, свет погашен, перед глазами серо-голубой потолок. Край кровати больно упирается в ягодицы, боль от хватки на талии, все еще больно внутри, но мне это не мешает. Он не церемонится со мной, я бы ни за что не поверил, что он так жестко обращается с кем-то из своих мини-«тяночек», они хрупкие. Как будто решил дать себе волю, как с ними не рискует. Я ощущаю себя неодушевленным предметом и рассуждаю полусознательно, что порядочным некрофилам наверняка нравится сношать спящих людей. Мы как раз не так давно смотрели тот фильм про патологоанатома. В голове крутится стишок… «Наш патологоанатом… Часто брал работу на дом»… Третий эпизод пьяного монтажа — яркие солнечные полосы на паркете под нагретой клеенкой, острая вонь растворителя, от которой слегка мутит… Взгляд вниз, между рук, себе под живот — там собственный на удивление крепкий стояк, безмятежно покачивается в такт, и рельефные бедра позади моих, а значит, все нормально?.. Пальцы на подвздошных костях, держат крепко, дергают на себя, навстречу, немного больно, все еще дискомфортно внутри, но в целом хорошо. Если бы не звуки, кошмарно непристойные, но в том состоянии они даже заводят. Желание потрогать себя неосуществимо: и так все плохо с равновесием, еще немного — и я рискую впечататься мордой в клеенку и паркет. Четвертый… Я не мог утверждать, не была ли эта фантазия. Снова эти жуткие, влажные, частые звуки, глаза закрыты, мозг в полусне, под щекой, грудью, животом — покрывало, под бедрами подушка, спасибо за заботу, можно расслабиться, как медуза на камнях. Нет картинки, но есть тактильная память — мягко, удобно, горячо и мокро; скользкое, твердое движение внутри, приятное давление сзади, приятная подушка спереди, приятно тереться и боль почти ушла. Наверное, Эм триггерила именно этот вид памяти в каждый эпизод, когда прижималась бедрами к… Дискомфорт трансформировался в возбуждение, и я сконфуженно задержал дыхание, прислушавшись. Мог бы закрыть глаза и помочь себе вручную, но… С чего вдруг я стану перебиваться суррогатом, когда рядом перманентно готовый страстный любовник? С ожесточенным звоном мешающий что-то ложкой в стакане — значит, его снова кто-то выбесил, магистры или докторанты, обычно он делает это беззвучно… Я осторожно сел и потянулся за планшетом — куда более продуктивной альтернативе банальному рукоблудию. Набросал четыре грубых скетча для каждого из этапов нашей с Джо «акции», но вместо друга, подумав, изобразил партнера с телом Черри и задорным черепом вместо лица. Небрежно покрасил, стилистически забрел куда-то между абстрактной мангой и комиксами, потратил некоторое время на привычные «перченые» детали — блестящие капли, глянец жидкостей, легкие синяки, припухлости и покраснения… Пришел к выводу, что выдал только что нечто наиболее непристойное за последние лет… Пять. Несмотря на целую папку эротических набросков с Черри. В мстительном порыве отправил картинки Джо. Тот отозвался почти сразу рядом сообщений: «Меня из-за тебя щас Ее Адское Высочество чуть не выгнала из дома» «Сам будешь ей это объяснять при встрече» «Хотя оно того стоило» «Сладкий» «Я всегда к твоим услугам, друг, по-братски» «Обращайся, малыш» «Пупсик» «Сладкий пэрсык» Ехидно усмехнувшись, я набрал в ответ «Откуда ты знаешь, что сладкий? Ты что, пробовал?», на что получил голосовое от Адии: — Майк, отъебись, у тебя есть свой мужик! — ее раздосадованные интонации не только рассмешили, но и заинтриговали, что такого она знает о моем давнем товарище, что всерьез опасается моих наглых посягательств на его честь. Я все сидел в развороченной постели и не мог перестать рисовать, в комиксно-гипертрофированной манере и без всяких референсов выстраивая самые смелые сценарии, которые мы могли бы воплотить с Черри, однако на лица так и не осмелился. Ему по-прежнему заменял голову на череп, себе на противогаз, отчего атмосфера обретала постапокалиптический флер с элементами зомби-хоррора. Нарисовал еще пару замысловатых поз и даже подумывал предложить реализовать их в ближайшие часы, если он, конечно, не станет снова душить меня и внедряться без должной подготовки… Вроде бы не должен, мы же устранили эту недосказанность? Затем еще штук пять в том же POV, но с ним в принимающей роли. Он приполз обратно в спальню в полдень, готовый зарычать или шарахнуть ноутбуком о дверной косяк, заявил, что срочно нуждается в терапевтических обнимашках, упал лицом мне на грудь, печально повздыхал, прошептал «Все тлен, будущее туманно, мы все умрем, и это к лучшему», затем подозрительно уставился на мою ухмылку и с интересом заглянул в айпад. — Я зомби? — он оживился и подскочил, присев рядом. — Это из тех снов?.. А почему ты в противогазе? Мне пойти помыться?.. Или это я разлагаюсь и воняю?.. — Нет, Черри, — я расхохотался и притянул его к себе в объятия, позволив самому полистать изображения. — Я просто еще не придумал, в каком стиле делать бошки. Никогда раньше не рисовал себя. Портретно. — Почему? — он задышал чуть чаще, приблизив одну из картинок и вглядываясь в обсценные детали. — Не знаю… Как-то даже не приходило в голову. — Это точно я? — он долистал до первых четырех изображений с Джо в качестве прототипа, заставив меня восхититься его чутьем. — Ты же хотел пару в отражении часов? — я постарался уйти от ответа. — Вот, тренируюсь… — Майк? — он оглянулся на меня, нахмурившись. — Что? — я прокрался пальцами под пояс его туго натянувшегося белья, в противоречие озабоченному выражению. — Это был я? — он снова взглянул на второй из набросков. — Тебе здесь плохо, это же очевидно… Это из-за?.. — Нет, почему? — Ты закрываешься руками и отталкиваешь меня. Это из-за того раза, когда я не?.. — лицо его сделалось беспомощным, а голос надломился. — Майк, мне так жаль… — Эй-эй-эй, стоп, подожди! — я отложил в сторону планшет и крепко взял его за плечи. — Давай не будем додумывать, хорошо? — Хорошо. Это я? — Нет, — я тут же пожалел об однозначном отрицании, глядя, как вина в повлажневших глазах сменяется обидой, а следом испугом и растерянностью. — Рефом был Джо. Я просто не хочу рисовать его, потому что… Да блядь. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, я отпустил его и сел прямее, внутри ругая себя за необдуманные, импульсивные слова. Я не хотел обсуждать это, только не сейчас и не с ним, но… Не рассчитал. Запаниковал и выдал первое, что пришло на ум, чтобы удержать его от падения по любимой спирали самобичевания. Пусть лучше ревнует, злится и… Но не смотрит так отчаянно, как будто повинен во всех приключившихся со мной за всю жизнь неприятностях. Ладно, хорошо, так и быть, возможно, придется снова все проживать, пережевывать, объяснять ему, делиться деталями, говорить о вчерашнем… Всяко лучше, чем эти слезы и стыд на ровном месте, без вины и причастности. — Джо вчера приходил в бар, и они с Эм распизделись, — я взял его за руку и погладил костяшки большим пальцем, показывая, что не сержусь. — Я слушал и думал, если собрать в одном помещении его, Рейнара и Камиля, можно разрушить еще один Иерихон. Он против воли заулыбался и подсел ко мне ближе, внимательно слушая. — Я уверен, он тебе рассказывал уже, но Эмилии, видимо, нет… Мы с ним как-то в академии напидорасились… В разном смысле, сначала в переносном, потом в прямом. И он зачем-то решил посвятить ее во все подробности, от поз до диаметра моего очка в прогрессии. Спроси ее сам, я не очень хочу все это пересказывать. Суть на первых четырех картинках, если угодно. Я это нарисовал, чтобы не злиться, потом решил переделать его в тебя, немного увлекся… И вот. — Майк, — он смотрел чуть встревоженно, но без недовольства и ревности, будто искал что-то в моем лице. — Сразу говорю, это было всего один раз, за одни сутки, я был в синие сопли бухой, плохо помню и… — я неопределенно взмахнул рукой, молясь провидению, чтобы он не настаивал на продолжении. — Надеялся, что все это мне приснилось, но после того, как Джо напомнил… Дурацкая ситуация, согласен. Ты не очень расстроен? — Чем? — он хохотнул удивленно. — Что у тебя за сорок лет были другие партнеры? — Что ты не был у меня первым… — Зато я первый вот здесь, — он выдохнул мне в губы, прикрыв глаза с нескрываемым торжеством. — И первый кончил в тебя без резинки. И первый заставил… — Он тебе тоже распиздел, да? — набравшись храбрости, я прямо задал вопрос, ради ответа на который вчера перетерпел одну из самых неудобных дискуссий за всю жизнь. — Интересно, какую часть?.. — Ничего такого, что я бы уже сам не выяснил, — разулыбался он коварно, поймав меня ладонью за шею и мягко надавив. — Ого, меня тут уже ждут с фанфарами, — его игривое настроение постепенно снимало напряжение с обоих. — Я сначала думал, он гонит, — Черри взбил себе пару подушек и улегся на них с царственным видом, наблюдая за моими стараниями. — Он сказал, что ты отдался ему четырежды, на зоре вечерней, полуночной и утренней… Подробности обещал рассказать за отсос, это цитата, так что только в общих чертах. Я хотел возразить, что никому не отдавался, так как был в говно, но он придержал мою голову, не позволив прерваться. Взял айпад, нашел искомые иллюстрации и принялся лениво пролистывать их пальцем, разморенно урча: — А это все я и так знаю… Какой ты горячий, тугой и твердый, как мило брыкаешься, как красиво стонешь… Почему ты так редко стонешь со мной? Я хочу тебя слышать. Как ты хорошо принимаешь, такой расслабленный и послушный… Как умеешь двигаться, совсем не как девственник, а как опытная давалка… Он удивлялся, какой ты страстный и… — Вы точно говорили обо мне?.. — я на секунду поднял голову, но тут же встретил недовольный взгляд и вернулся к своему занятию. — Не останавливайся, пожалуйста, — он откинул голову и притих, оставив меня сначала недоумевать, где Джо нахватался такой лексики и не привирает ли мой трепетный кавалер, затем — глотать выпрашиваемые им стоны, когда он в порыве преданной благодарности полез отвечать взаимностью. — Черри? — позвал я, все еще заинтригованный, когда он пододвинул подушки ниже и лег, жестом приглашая устроиться у него под боком. — А ты сейчас часом не напиздел? — Часом? — он дезориентированно заморгал, не сразу включившись. — Напиздел. Он же не идиот, он понимал, с кем говорит. И он твой друг, как-никак, солидарность все-таки. Сказал, что ты страстный гомофоб с тех пор, как вы по пьяни переспали в художке. — И все? — меня почему-то охватило облегчение. — Вроде да, — он прижался ко мне сзади, обняв за талию и зарывшись носом в волосы. — Еще добавил, что ты был снизу и тебе понравилось… Но потом ты перестал с ним обниматься и раздеваться при нем. — Возможно, в чем-то он прав, — я обратился к памяти, восстанавливая свой образ двадцатилетней давности. — Если честно, я не думал об этом. — Я могу немного порассуждать о тебе? Без теорий, только гипотезы, — тон его стал ласковым, почти родительским. — Попробуй. — Такие вещи не проходят бесследно, Майки. Ты не был таким закрытым на первых курсах. Я сужу по твоим учебным работам и фотографиям. Было бы интересно узнать мнение твоей Анны… Или Глебушка. — Что ты хочешь этим сказать? — меня немного пугала тропа, на которую сворачивал диалог под его управлением. — Что социум не просто так озабочен темой осознанного согласия. Все, о чем ты молчишь, вылезает через твои руки. Тебя видно, Майк. Твое нутро. Через твоих искореженных моделей. Это может быть твое, не их. Не эстетизация. Не садизм. — И что тогда? — Бессознательная попытка получить признание. От тебя же. Выразить то, чем ты давишься. — Чем? Предположение, что он мог прийти к подобным выводам из-за собственного опыта со сводным братом и иными… свиньями на пиках, использовать как аргумент я не имел морального права. — Я понимаю ход твоей мысли, но ты… Не совсем прав, — я клялся себе обращаться с ним бережно и не собирался отступать. — Меня никогда никто не калечил и не насиловал. Наоборот, мне в жизни досталось окружение, которое всегда меня поддерживало. Не за какие-то достижения, а просто так, потому что все эти люди ко мне хорошо относились. И относятся. И я сознаю, что это скорее исключение, чем правило, что мне крупно повезло, потому что то, что я наблюдаю вокруг… Это пиздец, если честно. Твоя же история. Ты восхищаешь меня, но люди вокруг тебя — ужасают. А в моей… Весь вред, который я испытал, я нанес себе сам. Ошибками, идиотскими решениями, страхами и так далее. Нам достались очень разные карты. Критически разные условия становления. И я смотрю на тебя снизу вверх, потому что… Я не битый и не калеченный, просто бесхарактерный и слишком боюсь нарушать свой собственный покой. — Ты не бесхарактерный, — он тихо и невесело засмеялся. — Ты невозможно упрямый. Майк… Тебе трудно говорить прямо, я знаю. Но давай попробуем вернуться от общего к частному? Это же страшно, правда? Терять контроль. Над памятью. Над своим телом. Над приоритетами. Делать то, на что твое «я» не соглашалось. В измененном состоянии. Ты ведь понимаешь, почему такое юридически наказуемо? — Черри, я не хочу туда. — Хочешь, я проведу? — он прижался губами к моему виску и обнял крепче. — Ты там уже все исследовал? — я прикусил язык, проклиная себя последними словами за намеренную жестокость. — Типа того, — он улыбнулся, оставив укол без реакции. — Можно я задам несколько вопросов? Ты можешь не отвечать вслух, ответь себе. Когда ты в последний раз раздевался при ком-то, кроме партнера? В том числе на пляже, на природе, на даче? Когда ты в последний раз выпивал больше пары бокалов? С какого момента ты принципиально перестал употреблять алкоголь? Когда ты перестал обсуждать личное?.. Когда?.. Я перестал слушать, понимая, куда он клонит, и мысленно подкидывая в копилку все больше провокаций — когда, когда, когда… Когда, Майк, ты перестал говорить с Аней о том, чего ты хочешь? Когда перестал трогать ее без ее инициативы, когда стал ставить под сомнение каждое воспоминание из прошлого, фиксируя важные материальными доказательствами, когда, когда, когда ты залез в свою ракушку с узором, похожим на спятившую кардиограмму?.. — Какой удобный и легкий способ снять с себя ответственность за все косяки и огрехи, — я надеялся, что сарказм в голосе не станет таким заметным. — Свалить ее на единственный случай. Черри. Посмотри мне в глаза. Посмотри и услышь, пожалуйста. Меня. Никто. Не насиловал. Я не считаю это насилием. — Не насиловал, — он согласно кивнул. — Меня тоже никто ни к чему не принуждал силой. — Не сравнивай. — Майки, этот вред не в сексуальном насилии как акте надругательства над личностью. Джо — не злодей, я не предлагаю кидать все камни в него. Он просто придурок и не соблюдает чужих границ, если на них не висит табличка «Не влезай, убьет». Вред — как раз в нарушении твоих личных границ. Лишении приватности. Разрушении доверия. К другим и самому себе. Тот, кто доверяет миру, не замыкается так глубоко в себе. И нет, ты не повторяешь за отцом, в данном аспекте вы очень разные. Это может странно звучать для тебя, но он довольно открытый и общительный человек. Мама тем более, у нее харизма фонтаном. Ты взял от них многое, в том числе страхи и комплексы, но не свою ментальную чадру. — Черри, чего ты ждешь от меня? — пришлось бороться с собой, чтобы скрыть накатывающую приливом злость, столь сильную, что даже обыкновенно приятное, крепкое объятие стало казаться дискомфортным. — Что ты хочешь услышать? Чистосердечное признание, типа, да, я терпила и не умею выстраивать личные границы? — Да нет, границы ты умеешь выстраивать очень хорошо, их из космоса видно, как Китайскую стену, — он стал гладить меня по плечам и груди, успокаивая. — Ты просто сам иногда почему-то находишься… Где-то вне. — Все, я окончательно перестал тебя понимать, — я перевернулся на другой бок, чтобы видеть его глаза. — Знаешь, почему я сначала подумал на себя, когда увидел эти рисунки? — он мягко обнял мое лицо ладонями. — Потому что мне все еще стыдно за то, что я… Помнишь, мы остановились, когда тебе было больно? Я знаю… Я уверен, что люблю тебя. И уверен в тебе. Хотя это очень странно для моей жизни — быть в чем-то уверенным. Но я также осознаю, что делал тебе больно… намеренно. Хотел понять, почему. Какие страхи, желания или… Что-то деструктивное это провоцирует. Во мне или в тебе. Чего я пытался добиться, что доказать или выяснить. Я ведь не хочу тебе навредить, ты моя важнейшая драгоценность… Я думал об этом каждый день с того дня и… Я понял, Майк. Ты как золото. Очень инертный материал. — Инертный?.. — Не вступает в реакции с другими. От тебя тяжело добиться реакции… Любой, кроме позитивных и вежливых. Тебя легко рассмешить или увлечь тем, что тебе искренне интересно. У тебя горят глаза в такой момент, как будто ты способен горы свернуть. В одно это можно влюбиться. В остальном ты очень сдержанный… — Тебе не нравится, что я инертный? — Нет. Я не хочу тебя менять, мне все нравится. Это балансирует мою тревожность. С другой стороны… Ты — тот редкий случай, когда… Как же объяснить? Ты один из немногих, с кем я когда-либо хотел вести диалог в сексе. Не просто физиология. Мне нравятся твои реакции, эмоции, твое удовольствие. Это важно. Я научился их читать, я их вижу и чувствую, но иногда как будто хочу… Еще больше. Ярче, сильнее. Я хочу научиться делать так, чтобы у тебя кончались силы сдерживаться. Чтобы ты терял контроль, но от удовольствия. А не как обычно, когда ты его теряешь, вскакиваешь с меня и бежишь рисовать… Это завораживает, я в такие моменты чувствую себя свидетелем настоящей магии. Но иногда я хочу, чтобы ты просто… Отпускал себя. Ничего не стеснялся… — Если я начну стонать, как в порнухе, у нас обоих все упадет, — я предупредил на всякий случай, привычно борясь с волнением юмором. — Подожди, я не закончил мысль… Но вообще я бы послушал. Ты в курсе, что у тебя во время оргазма не то что лицо не меняется? Иногда даже ритм дыхания не ускоряется, если ты не двигаешься сам активно. — Годы тренировок. Когда до двадцати трех живешь в панельке с родителями… — Майки, — он приподнялся на локте и уложил меня на спину. — Суть не в том. К чему я веду… Мне часто кажется, что ты не в контакте со своим телом. И это не похоже на врожденное свойство личности. Скорее на защитный механизм. Я говорю не только о примерах, когда ты терпишь боль и никак не реагируешь, они просто самые наглядные. А сейчас мне кажется, что мы обнаружили точку, в которой начался этот разлад. И нет, мы не должны винить Джо, он — просто обстоятельство. Как коряга, об которую ты когда-то споткнулся, сломал ногу и теперь хромаешь. Она просто там валялась, а тебе просто надо потренировать ногу. Фигурально. И я бы хотел помочь тебе наладить контакт с собой… Телесный контакт. И избавиться от этого… — Рассинхрона, — закончил я за него с невеселым смешком, понимая, что мне нечем крыть. — Мы начнем постепенно, по одному шагу, хорошо? — он убрал волосы с моего лба ласково. — Попробуй сначала просто сообщать о дискомфорте, как только ты его осознал. Не терпеть. Договорились? Парадокс моего мира состоял в занятном противоречии: несмотря на неотвратимую энтропию, все в нем так или иначе стремилось к балансу. В своем желании научить его уважать собственную физическую оболочку я не предвидел, что он протянет мне руку на том же отвесном, скалистом пути. Засыпая после полуночи с его мерным дыханием у плеча, я лениво рассуждал, что если я в его глазах — золото, то он, наверное, царская водка, в которой этот металл растворяется. С другой стороны, я никогда не растворялся в нем. Наоборот, вместе мы формировали нечто новое. Если для него я золото, а для той же Ани стекло… Может, он — ртуть? Быстрый, гибкий, токсичный и невозможно красивый. И вместе мы — амальгама на стекле. Зеркала, как она и сказала. — Черри? — А? — он почти спал. — Ты ртуть. — А-а?.. — Если я золото, то ты ртуть. А вместе мы… — Пломба?.. — Э-э… Да… В полудреме я слышал, как он бормочет что-то — об извлечении золота из породы с помощью ртути, о нанесении позолоты, что я буду сиять, как золотой тазик, когда он вытащит меня из моей каменной скорлупы и предъявит миру… Понять было непросто, так как рассуждал он сразу на четырех языках, включая термины на латыни. Он уехал на работу до моего пробуждения — сквозь сон я почувствовал нежный поцелуй в лоб и невесомые поглаживания по ладони и запястью. Поднялся в одиннадцатом часу, раньше обычного, ощущая непривычную легкость, словно после двенадцати часов непрерывной работы над низким мольбертом сходил на сеанс спортивного массажа. Позавтракал, небрежно навел визуальный порядок в квартире, покрыл лаком и отправил досыхать еще пару работ, затем решил заняться упаковкой подарков. Вопреки неизменной традиции, в этот раз родители ожидали меня в гости не в новогоднюю ночь, но в католическое Рождество, сразу после которого собирались отправиться в путешествие по праздничной Чехии. Идеей их заразил брат, через знакомых выгодно ухвативший путевку на юга для своего шумного семейства. Теща его — лютеранка, как и супруга — летела с ними, потому любезно согласилась в сочельник посетить сватов. Я был несколько озадачен, так как до сих пор мы ни разу не встречали наступающий год порознь, но виду не подал и в глубине души даже смутился от собственной радости, что проведу этот миг со своей второй половиной. Вдвоем в уютной тишине или заглянув к кому-то из друзей, если ему такое покажется скучным… Да и без того чувствовал себя вымотанным насыщенной впечатлениями осенью, еще и волновался из-за предстоящей выставки, первой за много лет. События закрутились вокруг слишком быстро, не давая продохнуть. Я хотел быть с Черри в Новый год, но не знал, под каким предлогом тащить его за город и как объяснить, отчего он не проводит этот теплый праздник в кругу собственных отпрысков, о которых так много рассказывал. В то же время Рождество для нашей сугубо светской семьи семейным торжеством не являлось и походило на рядовой повод собраться в выходной перед главной датой. А значит, присутствие «друга» никого не должно было удивить. По привычке упаковывая подарки в одинаковую оберточную бумагу, я лепил к каждому свертку бант того цвета, с которым ассоциировался адресат, заодно пересчитывал и систематизировал по категориям близких и важных для себя людей. Маме нежно-бирюзовый, папе солидный сизый, брату и его супруге — ярко-голубой и желтый, племянникам — салатовый, травянистый и лайм. Эти сложил в коробку, чтобы вручить уже завтра, в Сочельник. Глебу был уготован синий, Джо ядовито-фиолетовый, Дейву алый, Робу изумрудный. На подарок Эмилии, балансирующей между «друзьями» и «коллегами», я наклеил пастельно-розовый, Алексу — в рамках шутливого подхалимства золотой, Нику — лавандовый. Мой локальный маленький мирок. Прочих можно было поздравить сообщениями. Оставались еще четыре банта — белый для Ани, на случай, если она выйдет на связь и захочет пересечься, и три насыщенно-винных для Черри. Единственные обитатели моей романтической категории. В этом году я ощущал себя странно: привыкший относиться к подаркам как к социальной формальности, впервые я обзавелся в ближайшем окружении формальным католиком, в приоритетах которого Рождество значилось выше иных зимних праздников, и который умудрился родиться в предпоследний день года, и оттого ему полагалось целых три подарка. Верный своим обещаниям, я по-прежнему собирался заботиться о его внутреннем ребенке и убеждал себя, что дети любят подарки, а значит, можно и даже нужно покреативить… В особенности для того, кто уже столько сделал для меня, ничего не прося взамен. Полдекабря задавался вопросом, как впечатлить и порадовать того, кто не стеснен в финансах и способен сам купить себе что угодно. Что-то непривычное для него? Редкое? Личное? Не живопись и не рисунки, их и так уже вагон с телегой. Вспомнив о несчастном, так и не вскрытом флаконе «Cherry Smoke», я закатил глаза, в который раз откопал его среди вещей и положил в бархатистый подарочный пакет темно-серого оттенка, достаточно претенциозный для Черри. Туда же добавил небольшую коробку шоколадных конфет не самых пристойных форм — их заказал у бывшей однокурсницы, увлекшейся кондитерским делом. За вторым подарком также обратился к знакомому по академии. Заглянул в его ювелирную мастерскую, поинтересовался, взялся бы он сделать плаги с какими-нибудь темно-красными камнями, может, рубинами или гранатами, но мгновенно согласился, увидев насыщенно-бордовые каплевидные кабошоны красного янтаря. Почти чистые, с минимальными вкраплениями, напоминающие капли крови или пару бокалов пино нуар. Я опасался, что самоцветы окажутся слишком крупными, однако после обсуждения деталей заказа решил, что растерял точность глазомера: уверенный, что Черри носит пирсинг диаметром миллиметров максимум двенадцать, я на всякий случай сфотографировал его украшения рядом с линейкой и обнаружил, что преуменьшил на целых четыре миллиметра. Разговорился с мастером, когда тот прислал фотографии почти готового комплекта, послушал его жалобы на кризис в индустрии и отсутствие клиентов, посочувствовал и набросал схемы для еще одного заказа — кулона для мамы в виде цветка лотоса и галстучной булавки для отца в форме символической рыбки с одинаковыми топазами и в едином лаконичном стиле. Только отправив, спохватился, что не стоит показывать свои художества Черри, дабы случайно не напомнить ему о благополучно канувшем в лету «тунцинь». Третий подарок пришел по почте только к двадцатым числам декабря и заставил меня понервничать, так как эмоциональная ценность его превосходила все предыдущие. Практически нетронутое временем переиздание «Наказания розами» почти сорокалетней давности с фотографиями любимого автора Черри Юкио Мисимы после упорных поисков обнаружилось на одной из антикварных международных торговых площадок. Я едва не поседел, пока разбирался в устаревшем интерфейсе похожего на форум сайта и ждал своей очереди, третий в списке потенциальных покупателей, в надежде, что первые двое передумают или не отзовутся. Оказалось, помимо моего интеллектуального партнера ценителей японской гомоэротики существовало достаточно. Альбом пришел не запечатанный, но в идеальной сохранности и даже с оригинальным автографом фотохудожника, и прежде чем упаковать его в пленку, я мельком просмотрел снимки, найдя их неожиданно волнующими. В особенности при попытке представить на месте модели Черри. Многие сгодились бы в качестве мотивов наших будущих совместных работ, в том числе заигрывающий с шибари Себастиан. На кровати передо мной красовались бордовыми бантами серый пакет с парфюмом и неприличными конфетами, деревянная, под срез тонкой ветви, коробочка с янтарными плагами и тяжелый альбом, завернутый в серебристую бумагу. Не найдя в себе сил изобрести последовательность, я предоставил волю случаю: пусть сам выбирает наугад по одному на праздник. С чувством выполненного долга я поставил их в ряд на подоконник в мастерской, огляделся… Пришел к выводу, что впервые за много лет испытываю смутное желание украсить свое жилище. Забрался на антресоли в коридоре, выудил оттуда складную ель и коробку с игрушками, которую мне когда-то пожертвовал брат «под художественные нужды», и пару мотков с огоньками. Установил деревце на стол, задвинув его в угол у окна, развесил игрушки диагональными линиями по принципу радуги, прицепил под потолок гирлянды… Оценил свои потуги на твердое «удовлетворительно» и с чистой совестью возобновил работу над одной из картин. Пританцовывал вокруг нее, напевая поднадоевшие за декабрь английские рождественские гимны, корил себя, что упустил из внимания выданную в лицо подсказку от самого Черри — тот говорил мне прямо, может, и не раз, что мечтает о самой пошлой, клишированной романтике, но сознание не удержало эту информацию из-за обилия иных впечатлений. Увы, я соображал медленно. Но последовательно. Обязательно следовало презентовать ему цветы. Не сейчас, но, по меньшей мере, в день рождения… Разумеется, я не поехал бы за ними в Польшу, но фантазии явно хватило бы, чтобы составить какой-нибудь вычурный букет попышнее. У него ведь прежде часто дома стояли цветы. Может, это был намек?.. В канун Рождества после полудня я увез его к морю, в родительский дом… Вернее, он сам заехал за мной после визита к собственной матери, нарядно разодетый в виридианового оттенка рубашку с перламутровыми пуговицами, заодно выбрал первый из подарков. — Какая охуенная коробка! — он прижался к ней носом, прикрыв глаза и вдыхая. — Вау… Как пахнет! Настоящим деревом. И мох… Там же не кольцо?.. — Нет. — А то я уже испугался… — Испугался? — Что мне придется надевать фату… О-о-о… — он замер и затих с широко распахнутыми глазами и восторженно зашептал: — Где ты взял такие шикарные?.. Я таких никогда не видел… — Заказал у знакомого ювелира. — Это же настоящий, — он взял один плаг и приподнял, рассматривая на свет. — Да, там включения, их нет смысла подделывать, камень не настолько ценный, — столь пристальное внимание одновременно смущало и веселило. — Я никогда не видел настолько красный… Как кровь… — Ну, янтарь — это и есть кровь древних сосен, — я присел рядом, заглядывая в сердце кабошона. — Или слезы, если поэтично. — Ему примерно тридцать пять миллионов лет… — У тебя в глаз встроен радиоуглеродный сенсор? — Весь наш янтарь примерно такого возраста, — он торопливо вытащил свои тоннели с мелкими блестящими камнями по окружности и вставил в ухо первый плаг, поднеся к свету второй. — А еще они светятся под ультрафиолетовой лампой, ты знал? Я буду сиять у тебя в баре. Я в университете хихикал… Его еще называют сукцинит из-за янтарной кислоты, и мне это слышалось, как мужская версия циничной суки… Хе-хе… Кто тебе подсказал? — Э-э… — я развел руками, не найдясь с ответом. — Твои дырки в ушах? — Это очень умный ход, — он заулыбался коварно, вставил второй и полез ко мне с благодарными поцелуями. — Я люблю камушки… Я тебе показывал, какой я в детстве нашел здоровый?.. С кулак… Ну, детский. И желтый, как детская сопля. — Не показывал, — я обнял его, надеясь, что не разочаровал выбором. — Потом покажу… Майки, — он уложил голову мне на плечо. — Только ты мог придумать что-то настолько… мое. И символичное. Кровавые слезы древней сосны. С моего берега… Из леса, где я вырос. От моего дерева, с моим именем. Что-то такое… С достаточной драматической нагрузкой, прямо под меня. А я твой подарок дома оставил. Думал завтра подарить, но если хочешь, можем заехать? — Давай завтра, — я постарался скрыть улыбку в его уложенных волосах, не растрепав их. — Тебе правда нравится? — Очень. И они намного легче, чем мои титановые, хотя выглядят тяжелыми. Удобные. И необычные. Бакалаврыши обзавидуются… По приезде он добровольно был откомандирован к маме на кухню помогать резать салаты, пока мы с отцом готовили угли и развешивали декор. Они даже не удивились, что я опять привез с собой друга, а тот, в свою очередь — мешки гостинцев из супермаркета, где мы ухватили по скидке сладости для детей и несколько внушительных мотков с пестрыми огоньками. Под елкой, к моему изумлению, даже обнаружился подарок с его именем, хотя его явления я не анонсировал. Я развешивал гирлянды в коридоре и с высоты стремянки с умилением подсматривал, как мама суетливо протирает полы его рубашки, затем повязывает на нем фартук, как они после хихикают и шепчутся, будто два сплетника, как он бросает на меня долгие, хитрые взгляды… Вскоре он отлучился в уборную на пару минут, затем расстелил выданную мамой скатерть и принялся расставлять посуду на столе, но при этом как-то необычно ерзал и нервно вздыхал, жалобно на меня косясь, затем не выдержал и подозвал отойти в сторону. — Майк, помоги… — прошипел он, когда мы вышли на террасу, якобы поверить угли. — Я совершил опрометчивый поступок… — Что такое? — Я резал перцы… Острые… И смотрел на тебя… В этих проводах… Думал о наших веревках… Пошел поссать и чуточку увлекся… Я расхохотался, не дослушав. В такой эпический конфуз мог угодить только мой неугомонный партнер. — Ну ты там стоял на лестнице, такой красивый, у тебя полосочка живота виднелась, и я не вынес соблазна, — зашептал он лихорадочно. — Иди наверх, я сейчас приду с молоком, — я вытер выступившие слезы. — Не знаю, поможет ли, но хоть так… На кухне я невозмутимо заглянул в холодильник и взял оттуда йогурт, сообщив маме, что мы с «Честером» забыли снять ценники с подарков и отлучимся наверх. — Мишенька, перебьешь аппетит, — она протянула мне ложку с озабоченным видом. — Не перебью, я весь день не ел. Тяжелее всего оказалось снова не расхохотаться на лестнице, так как поднимался я с мыслью, что до сих пор ни разу в жизни не макал чье-то достоинство в стаканчик с йогуртом. — Что ты делаешь? — я поднял глаза, не в силах перестать хихикать, даже видя, что он снимает происходящее на телефон. — Это что, домашнее порно? — Не волнуйся, ничего такого не видно, — заверил он, подозрительно довольный. — Мой доблестный рыцарь спасает меня от жгучих перчиков… От драконьего пламени… Надо набить на животе еще одного дракона так, чтобы он иногда поднимал голову… — Что это будет за дракон? — я не удержал равновесие и ткнулся лбом ему в живот. — Плюется не огнем, а белой жижей… Больше похоже на отрыжку от несварения. — Это будет ледяной дракон… Хотя нет, я лучше набью тебя. — Меня? — Да, чтобы ты вот так выглядывал из моих трусов, как тот кот из кармана, и показывал фак. — Не надо, я не хочу туда, это не круто… — И чтоб ты при этом сидел на моем члене, свесив ноги, как ковбой… Cockboy… Who rides the cock, if you know… Я схватился за его штаны и заржал в полный голос, надеясь, что никто не придет нас искать, чтобы проверить, все ли в порядке, и не застанет в таком абсурдном положении. По закону подлости, именно в этот момент снизу раздался мамин голос: — Честер, Мишенька, вы там? Отгоните, пожалуйста, машину ненадолго, Женя не может проехать! — Иду! — я пытался ответить ровным голосом, но круглые глаза перепуганного Черри заставили меня поперхнуться от смеха собственной слюной. — Эй, подожди, а как же я? — он ухватил меня за рукав, когда я глубоко вдохнул пару раз, готовясь выйти. — Чем мне все это вытереть?.. Пришлось немного подсобить, прежде чем спешить на помощь родне. — Как-то так. Либо жди, пока я вернусь, либо додрочи сам в йогурт и размешай, чтобы улик не было. — Мед, пиво пил, по усам текло, в рот не попало, — заурчал он мне вслед, побудив торопливо вытереть рот с мыслью, какие мы с ним два стоящих друг друга долбоящера. Взяв ключи из кармана его пальто, я направился к воротам, махнул рукой брату и под их с супругой подозрительными взглядами, блуждающими от меня к Мерсу и обратно, сел за руль и уже привычным манером сдал назад, перепарковываясь поближе к забору. — Ты что, папика завел? — поинтересовался он вместо приветствия, обняв меня коротко и хлопнув по спине. — Ты не поверишь, — я прыснул, предположив, что Черри вполне может из характерного упрямства до сих пор ждать меня в мансарде с расстегнутой ширинкой. — Пойду отработаю. Внутри поднималось нечто ехидное при мысли, что я даже не соврал, а также что Женя до сих пор не знаком с Черри и наверняка даже не был в курсе, что к ужину в узком кругу семьи присоединится какой-то малознакомый друг старшего брата. Мои приятели его обычно не особенно заботили. Все, что он видел собственными глазами — как его непутевый творческий сиблинг без нормальной работы, семьи и понятных перспектив вдруг прыгает за руль пижонского спорткара явно ему не по карману. К моему возвращению Черри уже привел себя в порядок, пристроил несчастный йогурт у окна и взял в руки мою коробку с подарками и свой увесистый пакет. — Я ничего не подготовил для твоего брата, — он неуверенно замялся. — Только родителям и детям… — Ты и не должен был, ты же гость, — я поцеловал его, снова рассмеялся и забрал коробку. — Ты должен только покушать хорошо, иначе мама будет тебя осуждать. С появлением троицы племянников на первом этаже моментально воцарился шумовой хаос, тут же сконцентрировавшись вокруг моего спутника. — А вот и мои кореша, — обрадовался он, подхватив младшего на руки, когда тот с разбегу обнял его за ногу, проигнорировав собственного дядю. На вопли подошли их родители, и я, наконец, официально всех представил, только сейчас сообразив, что они не просто не знакомы, но даже не наслышаны друг о друге. Если, конечно, родители не говорили о Черри с младшим сыном, но зачем?.. Он пару раз вроде бы пересекался с Лиене, супругой Жени, когда она привозила детей погостить, в остальном я полусознательно избегал их встреч, помня о прошлогодней реакции брата на альбом и не желая выслушивать новые саркастичные комментарии. Наблюдая за тем, как они с Женей с теплыми улыбками жмут друг другу руки, я никак не мог ожидать, что буквально через пару минут они найдут общий язык и взахлеб разговорятся тет-а-тет, застряв у мангала на добрую четверть часа. Первый буквально очаровал второго — в основном тем, что все больше молчал и активно кивал, вовлеченный и живо заинтересованный, пока тот вдохновенно вещал о каком-то своем новом проекте. Я бы даже поверил в искренность столь страстного интереса к архитектуре, если бы не заметил, как он тихо повторяет за моим братом его же мысли, слегка их перефразировав. Я признал, что довольно занимательно было следить за тем, как мой Черри, будто любознательный рачок, выпущенный в незнакомый аквариум, постепенно завоевывает сердца каждого местного обитателя, применяя весь спектр своих навыков обольщения. — Как так вышло, что твой брат на лицо монгол, а ты — мексиканец? — прошептал он мне на ухо, когда мы ненадолго остались на кухне наедине. — У меня в детстве была любимая шутка, из-за которой он бесился, — я наклонился к нему, хулигански оглядевшись. — Бежит маленький мальчик, спотыкается, падает лицом в землю и плачет. К нему подбегают взрослые, спрашивают, что, носик ушиб? А он — нет… Щечки… За пару часов их тесного общения моя обыкновенно сомкнутая челюсть опускалась все ниже и ниже и зафиксировалась в районе кадыка, когда брат прилюдно и официально позвал нас обоих в гости на вечер настольных игр. Пришлось списать его внезапно пробудившееся дружелюбие на «Эффект Черри», рядом с которым люди вдруг начинали вести себя самым нетипичным образом. — Я уже просек, что ты из себя представляешь, — делился со мной мыслями сверх меры общительный любовник на достаточном для приватной беседы расстоянии от окружающих. — И чем можешь его бесить. — Бесить? — я вскинул брови в легком возмущении. — Я с ним стараюсь вообще не контактировать. — Именно! — Черри взял меня за локоть для убедительности. — Ваш конфликт выглядит со стороны так, будто мелкий всегда хотел с тобой играть, а тебе было на него похуй, ты в своих мирах. И ему надо привлечь твое внимание, но как? Нарушить твой дзен любой ценой. Подраться, например. Ну или стать пассивно-агрессивным. Но если ты проявишь к нему хотя бы маленькую толику интереса… И внимание, только уважительное. Покажешь, что ценишь его и тебе не насрать, перестанешь игнорить, то ваша коммуникация может неожиданно улучшиться. — Это ты поставил себя на место мелкого или решил вести себя как заботливый старший? — я насмешливо покосился в сторону гостиной. — Хочешь услышать о себе что-нибудь неприятное? — Почему ты все время думаешь о нем худшее? — Ну, может быть, потому что знаю его чуть дольше, чем ты? — Может, как раз поэтому ты можешь не видеть ситуацию со стороны и целиком. Для меня все это выглядит как его попытки получить твое внимание и одобрение. У него все время между слов — да нет, Майку не интересно, да нет, Майк всегда в себе, никогда мной не интересовался, я для него простой смертный, куда там нам до этих творцов… Чтоб его разбудить, надо по башке треснуть… — То есть проблема — это я? — Проблема — это прореха в коммуникации, — он стал дергать меня за рукав в нетерпении. — Вот чисто ради эксперимента, Майк. Попробуй с ним поговорить? Вы же уже не дети. Покажи ему как-то, что ты его ценишь и что он тебе интересен. Похвали. Что угодно. И просто понаблюдай за реакцией. Надеясь, что он вещает с высоты авторитета отца двух близких по возрасту сыновей и крестного двойняшек, наблюдавшего их развитие в динамике, я с опасливым внутренним скепсисом решил при возможности последовать совету и провести наглядный опыт, дабы опровергнуть его гипотезу. — Мама показывала твои последние рендеры с озелененным фасадом, — я обратился к нему, изъяв у детей изможденного мопса и усевшись с ним в любимое кресло у камина. — Выглядит очень современно и эстетично. Он недоверчиво вскинул голову, обернулся на жену, мельком взглянул на Черри, с секунду помолчал и… Решил вывалить на меня весь накопившийся энтузиазм по поводу проекта, над которым так кропотливо работал. Беря пример со своего партнера, я периодически кивал и пару раз постарался задать уточняющие вопросы, даже на некоторое время поверил в правоту того, пока не… — Ты стал какой-то более общительный и веселый, — улыбнулся мне брат с самым дружелюбным из выражений. — Похоже, твой парень хорошо на тебя влияет. Взгляд мой невольно метнулся к маме — та невозмутимо щелкала каналами, недовольная музыкальным сопровождением; затем к отцу, занятому разлитием детского шампанского в разноцветные пластиковые стаканы малышни; к Лиене, увлеченно беседующей о чем-то со своей матерью… И, наконец, к самозабвенно жующему Черри. Прикрыл глаза, медленно выдыхая, и откинул голову на спинку кресла, полагая, что больше ничего доказывать не обязан. Мама, как и отец, явно слышала его реплику, но никак не отреагировала, даже не стала журить, что мы снова ссоримся на ровном месте посреди семейного ужина. Я нашел такое положение для себя наиболее удовлетворительным. Зная ее отношение к праздничным застольям, я старался есть всего понемногу; тогда как Черри противостоять родительскому гостеприимству так и не научился и воздавал должное ее стараниям, в особенности когда перед ним поставили огромную вазу с оливье, к которому он, как оказалось, питал слабость. Мне стало даже немного жаль его и вместе с тем смешно, когда я заметил, как печально он косится то на малиновый рулет, то на свой впивающийся в талию ремень. — Пойдем, подышим, — я поднялся, взял пса под мышку и протянул ему руку, указав подбородком на террасу. — Я обожрался, — констатировал он трагически, тихонько сюсюкая с мопсом. — Мне плохо. Но хорошо. — Теперь ты будешь у мамы любимый сын, — подбодрил я его. — Можешь перестегнуть ремень пошире. — Тогда пуговица отлетит, мне придется нести брюки Августу, и он опять скажет, что я жирный морской котик. — Опять? — я невольно прыснул. — Ну давай я тебе сам пуговицу пришью. — Да там не пришивать, а расставлять надо. Лучше походи со мной в зал с нового года. Мы стояли в темноте под блаженное собачье хрюканье и любовались светлым ночным небом, пока к нам не присоединились брат с супругой с неожиданным предложением. — Ребята, вы нам нужны на музыкальный квиз, — известила нас Лиене бодрым голосом. — Майк хорошо знает рэп-сцену, Честер — специалист по року, нам вас не хватает! Что вы делаете вечером по четвергам? — Майк работает, но я могу пойти, — обрадовал их Черри, лучезарно заулыбавшись. — Круто! — засиял Женя. — А ты играешь в «ДнД»? — Никогда не пробовал, но почему бы и нет? Они сверили расписание и проболтали о музыке и настольных играх вплоть до конца вечера, и когда сонные дети начали капризничать, Черри с отцом помогли отнести их в машину и долго стояли возле нее, тепло прощаясь. Затем вдвоем какое-то время беседовали под фонарем у ворот, негромко посмеиваясь, и сцена эта почему-то показалась мне неожиданно трогательной. — Как ты называешь папу?.. — я удивленно нахмурился, решив, что не расслышал. — Махмуд Хаджиевич. — Черри… — пришлось понизить голос. — Каиржанович. — Но он так представился, — он пожал плечами и поспешил в гостиную помогать маме убирать со стола. Вокруг все еще запускали фейерверки, когда мы с отцом отправились готовиться ко сну, а мама с Черри — обратно к угасающему камину, баловаться чаем, рулетом, на который последний таки положил глаз, и задушевными разговорами. Он приполз среди ночи, умытый, кряхтящий, но счастливый, закатился ко мне под бок и умиротворенно вздохнул: — Знаешь, Майки… Вот я двадцать лет с психологом обсуждаю свою мать. И как будто без толку. Помогает только дистанция. А после одной, всего одной беседы с твоей мамой, после того, как я только что полночи ныл и жаловался ей на свою, меня… Как будто отпустило. Она меня обняла и жалела, я в нее порыдал… И как-то успокоился. Потом позвонил своей, она не спит еще в такое время, поздравил и… Мы нормально поговорили. То есть… Она все еще токсичная, как ви-экс, но я… Меня это почти не задевает. У меня впервые за… Не знаю… Лет тридцать после беседы с ней не было ощущения, что я хочу раствориться в пространстве и перестать существовать. Как будто твоя мне связала невидимую броню из шерсти единорога и я теперь неуязвимый. — Здорово, — я обнял его осторожно, стараясь не давить на живот. — Рад поделиться. А я все еще злюсь из-за брата. — Почему? — он повернул ко мне голову чуть растерянно. — Все же нормально было?.. — И «твой парень»? — я не стал скрывать раздраженной досады. — Вот так, при всех? Я не понимаю, это попытка унизить, оскорбить или что? Показать, что он лучше, намекнуть, что у него ущербный старший? Ладно. Похуй. Не привыкать. — Майк, — он изумленно уставился на меня. — Майк, Майк, Майки… Это же, наоборот, уважение. Он говорит с нами как с парой, чтобы показать, что считает это нормальным и никак специально не выделяет… — Перед родителями?! — от того, как странно он усмехнулся, мои легкие заполнила морозная тревога. — Нет, я, конечно, отобьюсь, если что, скажу, что он по привычке меня задирает даже перед гостями, у нас это типичная история… — Майк, — он погладил меня по щеке. — Успокойся. Они знают. — Что знают? — я ответил не сразу, выждав паузу в надежде на пояснения. — О нас с тобой. — Что о нас с тобой? Что мы?.. Что ты сказал им? — Это твои родители, — он все это время не прекращал касаться моего лица кончиками пальцев. — Они тебя создали и вырастили. Нет необходимости говорить. Они и так все видят. — Подожди, — такой поворот меня не устраивал. — Ответь мне четко, ты им что-то говорил? Намекал?.. Он помотал головой, и я скрепя сердце констатировал, что он не врет. Да и не стал бы о таких вещах. Сердце устремилось к горлу, разогнавшись от неожиданной информации. Я усмехнулся горько, что меньше всего на свете желал разочаровать свою семью окончательно. — Знаешь этот анекдот? — я повернулся на спину и хмыкнул невесело. — Если хотите огорчить родителей, а душа к гомосексуальности не лежит… Приходите в художку. — Они не огорчены. — Ну конечно… — Майк, — он нашел мою руку в полумраке и переплел пальцы. — Послушай меня. Тебе невероятно повезло с ними. Они тебя не просто любят. Все родители любят своих детей… Как умеют. Но твои тебя видят. Знают и чувствуют тебя. И принимают все, чем ты являешься. И радуются, когда ты счастлив. — Ты не понимаешь… — я не знал, стоит ли пытаться объяснить. — Они такое никогда не примут. — Уже приняли. — Нет, Сильвестр, послушай сейчас ты меня, — его иллюзорная идиллия ощущалась как психическая пытка. — Для них это не милая особенность, а ущербность. Да, они будут вежливыми с нами обоими, заботливыми и так далее, но для них мы два инвалида. И они теперь должны жить с озвученным в лицо фактом, что у них неполноценный старший сын… — Майк… — Жалость с их стороны еще хуже разочарования. — Майк, стой. — Я не хочу, чтобы меня жалели, я обычный человек, это не их дело, они вообще не должны задумываться о таком, это только мое, блядь, дело! — Майк… — он подождал, пока я не продышусь, уняв гнев, прежде чем продолжить. — Это не так. Можно мне сказать, пожалуйста? Мы говорили с твоей мамой об этом. Она раньше думала, что ты несчастлив из-за карьеры и амбиций. Думала, ты метишь высоко, и переживала, что это как раз ты тот, кто разочарован. Тем, как сложилась жизнь, и обстоятельства, и как изменился мир… Ты им это демонстрировал. Как маску, наверное. А потом она поняла… Она сказала мне, что теперь видит, что причина была в другом. Что ты просто был очень одинок и не мог найти себя. Она не жалеет тебя. Разве ты сам не видишь? Она рада за тебя. Глаза защипало, и я отвернул голову, часто заморгав от злости. — Ты понимаешь, что за тебя сейчас говорят твои страхи? Это твои мысли. Про неполноценность, ущербность и так далее. Твой стыд. Не их. Они просто хотят, чтобы ты был счастлив. Доволен жизнью. Неважно, каким путем. — О чем вы говорили? — мой голос звучал холодно, его — как теплое молоко. — Я рассказал ей, что ты для меня сделал. И как много ты значишь для меня. Какой ты замечательный, добрый, проницательный и заботливый. Как ты мне дорог. Что ты вернул мне веру в будущее. В то, что оно у меня есть. Как сильно я люблю тебя. Что готов сделать все возможное и невозможное, чтобы ты был счастлив, — он поднес мою руку к губам и поцеловал костяшки. — Мы никогда ничего такого не обсуждали. Они не могли знать такое. Я сам не знал. Они бы дали мне понять. Смотрели бы иначе. — Мама видела твой первый блокнот. — Это ничего не значит… — Там триста восемнадцать моих портретов. Пришлось вынужденно признать его правоту. — Она сказала, что сразу поняла. Они не знают, как говорить с тобой об этом. Просто не умеют. Ты замкнутый, они тоже. Я нет, мне в этом легче. — А отец? — я сглотнул от неожиданного испуга. — Вы о чем-то говорили? — Да, — он улыбнулся с нежностью. — О том, какой ты невероятно талантливый. Я сказал, что искренне верю, что ты гениален. И считаю, что ты родился на век позже своего времени. Гений модерна. Мы сошлись в этом. И в том, что ты очень упорный, даже упрямый, и сильный, вдумчивый, добросовестный. Может быть, иногда слишком чопорный, но в этом есть свое очарование. Он так любит тебя, Майк. Я завидую, по-белому. И гордится тобой. — Это не так. — Это так. Он очень гордится. Просто он еще стеснительнее тебя и не говорит об этом, — он снова принялся гладить меня, заземляя. — Пойми… Твои родители не из тех, кто говорит каждому разное. Это прерогатива моей матери, как ты уже знаешь. А твои либо молчат, либо говорят то, во что верят. Ты такой же. И я хотел бы таким быть. Учусь у вас потихоньку. — Они люди системы, — я медленно выдохнул, заставляя себя разжать зубы и смириться с новым положением дел. — Живут по правилам… — Да в рот они ебали эти правила! — хохотнул он вдруг, приподнявшись. — Они видели, что системы и правила сделали с их семьями. С их собственными родителями. Они не верят в правила. Верят в тихое счастье в рамках индивидуальной ячейки. Мы когда ездили на рыбалку с твоим папой, он рассказывал про своего отца, что при рождении его назвали Хаджи, а Каиржан записали при выдаче документов, уже в приемной семье. Я же ничего не путаю?.. — Как ты разговорил папу? — я вяло удивился. — Он даже нам с братом об этом почти не рассказывал. — Мы говорили об истории на личных примерах, — он лег головой мне на грудь, обняв поперек туловища. — Я рассказал, что родителей бабушки расстреляли в войну и закопали в лесу в двух шагах от твоего дома. Полкилометра в другую сторону от холма, через дорогу от гаражей, метров триста в лес. Там братские могилы, если ты не знал. Мы с мамой туда ездили пару раз положить цветы, там стоит мемориал со стороны гоночной трассы. Белая арка и «лес камней». И надпись на черном кубе по центру: «Земля, не закрой моей крови и не спрячь моего крика». Что-то вроде этого, я не уверен, что правильно перевел. — А как она?.. — я прочистил горло и перешел на шепот, не уверенный в собственном голосе. — Как она выжила? — Ее забрала и воспитала соседка. Выдала за свою дочь, та умерла в то же время примерно. Ей было два года, в этом возрасте такое проще провернуть. Она хорошо знала семью прабабушки, так что после войны восстановила ей имя и документы, потом даже родню нашла. Ну а он в ответ рассказал про своего отца. В смысле, твой папа. Что он… Хаджи. Он потерял всю семью, когда ему было три или четыре, они умерли от голода и тифа в дороге, и он сам чуть не погиб, когда хоронил их. И от шока, когда его нашли местные на станции, не говорил. Не мог вспомнить ничего, кроме имен, матери и своего. Ты этого не знал? Как будто знал, но не осознавал до конца. Отец рассказывал кратко, в детстве, без эмоций. Просто как факт. — Ты вообще застал дедушку? — Да. Дед Женя… Самый веселый и добрый человек, которого я знал. Умер рано, да и в целом имел плохое здоровье, но я помнил его как солнце во плоти. Они приезжали пару раз в гости с Дальнего Востока. Бабушка Майя — красавица, элегантная, молчаливая, дедушка — шумный и полный жизни, суетливый и деятельный, ее противоположность. Обожал внуков, любил сына и невестку, был очень порядочным, простым, милосердным и человечным. Ассоциировался в моей памяти с походами на озеро, конфетами, играми, первым велосипедом и сказками про Хозяйку медной горы. А бабушка — с первыми попытками рисовать и лучшими цветными карандашами, бледной акварелью, цветущими деревьями… Скупые рассказы отца про семейные трагедии не вязались с образами добродушного деда Жени и ласковой бабушки Майи, особенно на фоне маминых родителей. Тех несчастных людей из трагичного и далекого прошлого звали Хаджи и Мейко. Я лежал неподвижно и вглядывался в пятно от среза ветки на вагонке потолочного ската. Моя старая точка концентрации, помогающая успокоиться и дышать ровнее. Если подключить фантазию, на досках рядом можно было найти множество причудливых фигур из подобных пятен и шероховатостей. У меня была птица, фигура сидящего человека, слон, конь и морда кошки, машина фронтально, лук, несколько смайлов и даже лица… За маленьким окном пошел снег — кружил на ветру под фонарем, освещающим двор. Напоминал о снежинках на ресницах моего любимого человека, когда он выделывался весной возле бара, драматично встав в центр светового пятна. Как будто в другой жизни, такой же далекой, как черно-белый полосатый маяк в маленьком сахалинском городке Хонто. Или новые казахские документы. — Есть такое слово… «Sirdsapziņa», — он бормотал сонно, уткнувшись носом мне в плечо. — Его обычно переводят как «совесть», но совесть — это… Как бы… Общее знание. «Со» и «весть». Что-то коллективное. Общий договор, что есть хорошо, что плохо. А sirdsapziņa… Это знание сердца. Немного другой оттенок. Не потому, что кто-то скажет или подумает. Свой собственный ориентир, Майки. Свой собственный… Свой собственный внутренний маяк. Засыпая, я вдруг рассмеялся, заметив на тумбе возле окна оскверненный ранее пластиковый стаканчик йогурта. Утром я внимательно следил за лицами родителей, вопреки всем методам самоуспокоения раз за разом возвращаясь мысленно к ночному диалогу. Они выглядели выспавшимися, отдохнувшими и умиротворенными, даже чуть бодрее обычного — папа обстоятельно планировал предстоящий перелет, заранее предусматривая альтернативные сценарии, мама составляла список мест, которые непременно собиралась посетить в Праге. Черри поддакивал ей и периодически вносил свою лепту, вспоминая о каком-нибудь особенно уютном кафе, затейливом аттракционе или добротном ресторане. Со стороны рождественский завтрак действительно напоминал идиллию из доброго кинофильма. — Ты можешь себе представить, мой милый, я сорок лет мечтала о Праге! — делилась мама с Черри, подкладывая ему нескончаемый оливье. — Сначала как буду венчаться там, но не сложилось. Потом как мы поедем в путешествие… Мы с Мишенькиным папой были везде, и в Испании, и во Франции, и в Италии, в Хорватии… Даже в Словении и Словакии, а вот до Чехии так и не доехали, даже не знаю, почему. И вот моя мечта исполняется! Главное — завтра не проспать самолет. Я бы, конечно, хотела, чтобы и дети с нами поехали, но… Все уже взрослые, у всех свои жизни. Вас на ужин-то не согнать, не то что в поездку. Тем более Женя с Леночкой вечно как две копченые рыбины, им обязательно надо на пляже обгореть и потом сметаной обмазаться. Черри икнул, мельком жалобно взглянув на меня, и я не смог сдержать улыбки, мгновенно считав его намек. — А у Мишеньки эстафета по музеям, за ним не угнаться. Вот муж послушный, муж молодец, — обернулась она на чинно кивнувшего папу. — Я говорю, что нам нужно в тенек, он находит дерево погуще. Говорю, что жарко — находит фонтан. Говорю, что нужны сувениры, он торгуется, как настоящий турок. Я за ним как за стеной. Вскоре звуковой эпицентр сместился обратно в кухню, откуда теперь раздавались ахи и смех мамы в ответ на приключенческий анекдот о том, что одна крестница Черри выбила передний зуб другой, мы же с отцом пересели на диван, чтобы я мог показать ему, как в приложении с картой создать закладки с интересными местами и автоматически проложить самый удобный маршрут. — Если потеряетесь, звоните мне или ему, — я махнул рукой в сторону хохочущих голосов. — Он, наверное, среагирует даже быстрее. — Так точно, — пообещал он с улыбкой. — Пап, — я уставился на собственные сцепленные руки на коленях и осознал, что сам страшусь вопроса, который собираюсь задать. — Помнишь, когда я был мелким… И подростком… И вообще. Как я спрашивал у тебя совета, когда сомневался в ком-то или просто хотел узнать твое мнение о человеке… Он осторожно кивнул, внимательно слушая. — Я не сомневаюсь. Просто хотел спросить. Хотя, если честно, мне немного стремно… Что ты думаешь о нем? Уточнять, кого я имею в виду, не пришлось. Он ответил не сразу, дав себе время на размышления. Медленно вдохнул — в этой манере я узнал себя, — задумчиво понаблюдал за покачивающимися ветвями за окном, затем неторопливо и в типичном благодушии заговорил: — Я думаю, он достойный человек. Умный. Образованный. Шумный, как наша мама. Порядочный. С добрым сердцем. Но ты бы другого и не выбрал. — В каком смысле — выбрал?.. Он снова сделал недолгую паузу. — В том, какой ты сам считаешь верным. Мы молча сидели на диване, глядя в одну сторону. За стеклами гудел шквалистый ветер, сгибая тонкие деревья в саду, в камине уютно потрескивал огонь, чуть обжигая мое колено — я отодвинул ногу, помня о просьбе Черри «не терпеть», — с кухни доносился смех в два голоса, звон посуды, удар упавшего на пол деревянного предмета, торопливое бормотание, снова смех… В остальном — тишина и тепло. Я откинул голову на спинку и зажмурился, ощущая, что уходящий год с его эмоциональными американскими горками вымотал меня так, что сил держаться больше не осталось. Физически. Отец не видел моих слез лет с двенадцати и не должен был; я лет с пятнадцати его так не обнимал — долго, крепко, пачкая соплями ворот рубашки. Увидев меня на свету в коридоре, Черри мгновенно подыграл, спасая неизвестно от кого мое же лицо: — Майки, ты что, опять тискал кошку и тер глаза? У вас есть что-нибудь антигистаминное?.. Если что, у меня в машине валялась супрастинка, сходишь со мной? — Если бы мама утром не начала рассказывать про Прагу… — я притормозил возле машины, ежась от ветра. — Она правда о ней мечтала, я помню. Я бы, наверное, решил, что они просто не хотят больше праздновать со мной Новый год. — Ты же мой тревожный сырок, — Черри рассмеялся, погладив меня по спине. — А папа сказал, что ты электровеник, как мама, но я бы другого не выбрал. — Не беспокойся, — он хитро потер ладони. — Я прилагаю максимум усилий, чтоб он считал, что его сын в отношениях «жених», а не «невеста». Хотя, наверное, достаточно уже того, что у меня «сережки» и что я все время с мамой на кухне зависаю. К началу смены в баре я успел прийти в себя и даже повеселел после его обещания заглянуть к нам, чтобы вручить мне обещанный презент. Подарок для Эмилии я оставил в подсобке, так как она выступала на частных мероприятиях каждый день аж до субботы, Нику с Алексом вручил лично, с друзьями собирался пересечься в начале января, а остальным разослал поздравления с иронично безвкусной открыткой. Отключил звук в телефоне, чтобы не слушать бесчисленные уведомления об ответных вежливых отписках, но задержал дыхание от волнения, когда получил еще более кринжовую блестящую гифку с пьяненькой змеей от Ани, а следом развернутое сообщение, в котором она упоминала, что будет в центре «завтра после обеда», и если я свободен и в настроении, мы могли бы вместе выпить кофе. От ее предложения в груди расцвело парадоксально счастливое предвкушение, никак не спасающее от трясущихся поджилок. Чутье подсказывало, что я подошел к развязке сюжета, давно зависшего дамокловым мечом над головой. Если для нее он завершился много лет назад, я рассчитывал наконец получить свое окончание истории. Потратив весь день на разъезды по родственникам, друзьям и знакомым, которых считал необходимым поздравить лично, Черри заявился в бар около десяти, разодетый, как франт, в свою рубашку с пестрыми цветами и круглые затемненные очки. Плаги он так и не сменил, потому сразу же подозвал меня к ультрафиолетовой лампе, чтобы показать их флюоресценцию. — Ты хочешь свой подарок сейчас или… — он подрагивал, даже усевшись за стойку, словно в безуспешной попытке скрыть то ли волнение, то ли нетерпение и восторг. — Или подождешь, пока он… Так сказать, будет готов? — Ну давай сейчас, — меня больше интриговала его реакция, нежели загадочный предмет в бумажном пакете из-под «Hugo Boss». — Хорошо! — он глубоко вдохнул, собравшись с духом. — Я очень долго думал, что тебе подарить, прямо мучился… Хотел сделать подарок индивидуальным, важным для тебя… Пытался понять, что для тебя вообще важно, кроме кобальтового синего по скидке… — Берлинская лазурь, — подсказал я негромко. — Что?.. — он уставился на меня в недоумении. — А-а, да… Кстати, я с тобой начал лучше различать оттенки, но до сих пор не могу отличить друг от друга кобальтовый синий и берлинскую лазурь… С химической точки зрения и то, и другое — комплексы переходных металлов… — Берлинская — это такая сизоватая, как голубь. Или как нос берлинского алкаша, если так будет лучше запомнить. А кобальтовый — чистый, насыщенный синий. — Ну хотя да, звучит логично… В берлинской лазури всегда будет примесь чистого трехвалентного железа, а оно дает желтоватый оттенок, поэтому, наверное, он сизый. А комплексы кобальта очень яркие… — он нахмурился задумчиво, затем резко подскочил. — Майк, не отвлекай меня, я же про подарок! Так вот, я спрашивал себя, что ты любишь? Меня. Рисовать. Рисовать меня… И все?.. — Вишневый компот, папа в детстве варил… — Это был риторический вопрос! — он театрально взмахнул свободной рукой. — Я решил совместить все три пункта и сходить ва-банк! Так сказать, по-маленькому… Чуточку… На полшишечки… — У тебя там банка со ссаниной? — я наклонился в шутливой попытке заглянуть в пакет. — Это был перформанс или инсталляция?.. — Там твоя рубашка! Майк! Дай мне рассказать, я волнуюсь! — он соскользнул со стула, водрузил на него ношу и стал ходить вперед и назад, активно жестикулируя в такт речи. — Так вот… Я решил рискнуть и захуярил одну из твоих картин на частный аукцион. Один из первых моих портретов, ты даже не заметил, что я его стянул. Ты сказал, у нее нет названия, так что мы ее назвали «Edie», потому что я себе показался там похожим на нее, и манера такая, немного уорхоловская… — Прости, ты… Что?.. — Ну как захуярил… Я сам не мог это сделать, попросил одного знакомого из Лондона, он немного подсобил с контактами, потом с оценкой и документами, так что мы отправили ее с начальной ставкой в двадцать косарей… Я там узнаваем, если что, я рисковал не только твоей репутацией, но и своей. Потом подумал — окей, сколько я готов потратить на процент аукциону? Зарегался через… Кое-кого, потом расскажу. И поднял ставку до сорока одной… Ну как мне лет… Думал, ну ладно, если никто не перебьет, на что я и рассчитывал, буду считать, что проиграл в казино, зато у тебя будет еще одна понтовая запись в портфолио… И вот я только что припарковался под домом, решил просто так проверить, как там дела… И там… — он заозирался с дикими глазами и принялся скакать на месте, будто призывая нечисть. — Майк! Там! Какой-то хуй! Поднял! Ставку! До сорока двух! Ты представляешь?! Если за два оставшихся дня никто не перебьет, считай, я продал твою картину за сорок два косаря! Минус комиссия и налог… Э-э… Почти двадцать пять штук чистой прибыли после уплаты налогов! Я так горжусь собой! И тобой! Он выдохнул, схватил у меня из-под носа бутылку минеральной воды и выдул сразу половину, громко икнув. — Пардон, это оливьешка еще не переварилась… А это твоя рубашка! — он резко протянул мне пакет. — С Рождеством, солнце! Плавно погружаясь в легкое изумление от неожиданности, я не нашелся с лучшей реакцией, чем изобразить мемного белого кота с низким озадаченным «Ха?..», развеселив его до истерики. С трудом осознавая произошедшее, я некоторое время молча переваривал его экспрессивную тираду, не понимая, как относиться к такому… Тоже своего рода нарушению границ. Дискомфорта от вторжения внутри не наблюдалось, только новый виток страхов и тревог, которые я глушил самовнушением, что он это все организовал — а значит, ему и разбираться с последствиями, общаться с публикой, отвечать на сообщения и так далее, а моя социофобская задница в безопасности. Я же сам когда-то благословил его делать с картинами все, что ему вздумается. Он и делал. Самая дорогая работа за всю историю моего творчества также ушла с аукциона за куда более ценные в те года двадцать три тысячи. Средства эти отправились на благотворительность. Вторую по стоимости заказчик выкупил за семнадцать, на эти деньги я купил отцу новый автомобиль. Суммы считались сравнительно небольшими в рамках «индустрии», однако я никогда не стремился всерьез соревноваться с теми, кто вкладывал огромные ресурсы в раскрутку. Пока Аня была рядом, занимался этим самостоятельно — она будто подпитывала меня своей верой и придавала всему смысл. После стало не до того: я не понимал, зачем что-то нести в мир, если мне нечего дать и нет желания открывать душу. Искусства в нем и без меня достаточно. Рисовал не напоказ, но чтобы жить, или потому, что не рисовать не мог физически: держи я образы внутри, угодил бы в их дружной компании в психушку и лежал бы сейчас в палате с какими-нибудь шизофрениками. Все, что писалось с появлением в моей жизни Черри, рождалось не амбициями или желанием заработать и остаться в истории, хотя другие нередко пытались приписать мне данный мотив. Но желанием… Присвоить и сохранить как можно больше от другого живого существа. Выплеснуть невыносимые иначе эмоции, которые провоцировало само его существование. Я наблюдал с затаенным трепетом, как он курсирует по залу, заговаривает зубы посетителям, показывает им что-то в телефоне и тычет пальцем в меня с триумфом на лице. Выглядит немного пьяным, хотя с сентября ни разу не прикоснулся к алкоголю. От его громогласного «Это мой мужик!» у меня пылали уши и наверняка щеки, но когда мы встречались взглядами, я думал, что готов рисовать день и ночь без продыху, чтобы чаще видеть его таким счастливым. — Ты только ни о чем не спрашивай до пятницы, хорошо? — он снова подплыл ко мне и улегся локтями на стойку. — Я ужасно нервничаю… Очень хочу, чтобы все получилось. Я тебе все расскажу, когда аукцион закончится. — Черри? — Да, солнце? — Я все еще немного в шоке, но… Спасибо, что веришь в меня. — Ты тоже веришь в меня, — он застенчиво разулыбался. — А у тебя оснований гораздо меньше… И рисков больше… Я играю с нулевыми рисками, а ты фифти-фифти. Я помотал головой, но из-за наплыва посетителей так и не успел возразить, что мой выигрыш — не пятьдесят процентов. Он — само будущее. И чтобы оно наступило без загвоздок и ничто не тянуло обратно, необходимо было разобраться с прошлым, отпустить его, и тогда, с высокой вероятностью, нависший надо мной колосс недозавершенной «арки» рухнет и место в перегруженной психике освободится для новых сюжетов. Утром четверга он цветисто матерился и плакался в многословных аудиосообщениях в попытках провести ритуал некромантии над все еще не подающей признаков разумной жизни шайтан-машиной, я же мирно досыпал в его простынях. К обеденному часу меня стал одолевать легкий мандраж от предстоящей встречи с Аней, почти такой же сильный, как на наших первых свиданиях, когда я не понимал, как должен себя вести. Упакованный для перевозки «случайно» найденный портрет с ней в алом платье я заранее поместил в подарочный пакет с белым бантом вместе с коробкой конфет ручной работы той же мастерицы, только вместо интимных органов — цветы, похожие на живые, и миниатюрные книги. Этикет учил, что чужим женщинам прилично дарить конфеты и букеты без всяких обязательств с принимающей стороны, но срезанные цветы она не любила. Запоздало сообразив, что было бы неучтиво явиться пред очи дамы в публичное место в одежде, в которой вчера отработал смену, я в сомнениях отправил ответное голосовое Черри с вопросом, могу ли одолжить у него какую-нибудь однотонную футболку для свидания с бывшей. Вместо ревности и негодования он попросил сфотографировать гардероб, затем разными цветами обвел комплекты одежды на свой вкус и следом прислал голосовое на четырнадцать минут с заумными рассуждениями, что лучше смотрелось бы на мне и с какими аксессуарами. Окончательно запутавшись в его витиеватых рекомендациях, я надел первые попавшиеся брюки, которые более-менее адекватно сели по фигуре, и светлый свитер из тонкой шерсти поверх белой футболки, затем уложил волосы на бок его стайлинговым средством, откопал в рюкзаке очки вместо линз, посмотрел в зеркало и пришел к выводу, что с таким человеком, по крайней мере, не стыдно часик поболтать в кофейне под какой-нибудь пафосный латте из кошачьего помета на овсяном молоке. Мы встретились в ее любимом ресторанчике — просторном, светлом и густо озелененном. Обнялись по-дружески, будто старые приятели, и уселись за ажурным столиком на двоих в небольшом закутке у витрины. Я не мог перестать улыбаться, ее лицо также освещала широкая улыбка, глаза повлажнели и чуть поблескивали, будто она рада видеть меня не меньше. Открыто любовался ею — как одной из тех удивительных женщин, которые год от года становились только красивее. — Тебе очень идут темные волосы и эта прическа волной, — отметил я без всякой корысти. — Красиво сочетается с яркой помадой. — Спасибо, — она завела локон за ухо. — Я так хожу уже второй год. Наверное, наконец нашла образ, в котором чувствую себя комфортно. Мы заказали напитки — она какой-то претенциозный кофе на особых зернах, а я банальный эрл грей, — говорили ни о чем, обменивались новостями без системы и хронологии и несколько раз надолго замолкали. В эту паузу будто следовало взяться за руки, обняться по-братски и поплакать друг в друга, но на этой неделе я уже плакал дважды и исчерпал свой лимит на ближайшие пару лет. Хотя… С Черри утверждать подобное было бы самонадеянно. И все же после прошлого диалога я чувствовал, что между нами повисла некая недосказанность. Что я словно остался должен ей… Или она мне? — Ты тогда говорила , что долго думала, что ответишь мне, если я однажды спрошу. Не уверен, что именно, но я бы тоже хотел… Получить свое завершение. — А я хотела попросить прощения, — она опустила голову, затем взглянула мне в глаза одновременно с вызовом и сожалением. — Я признаю, что поступить так с тобой было жестоко с моей стороны. Этого не понимаешь изнутри… Я думала, так будет лучше и проще для нас обоих. Из-за моей тревожности, и твоей гордости, и… Я тогда не знала, как объяснить. И все еще любила тебя. — Любила? — Очень. Но если бы осталась с тобой, то… Сделала бы с собой что-то. Просто чтобы прекратить так существовать. — Чем я тебя так обидел? — такие заявления ощущались как неожиданный удар под дых. — В том и дело, что ничем. Ты все делал правильно, — она замолчала на пару секунд, будто ища подсказки в своей чашке. — Ты как… Как тот, кто ехал по правилам и столкнулся с водителем, летящим по встречке. И я — этот водитель. Который, может, потерял сознание или… — Значит, я не заметил, что тебе плохо и ты теряешь сознание, — я поморщился от слишком живой метафоры. — Ты в другой машине, Май, — она порывисто прикрыла глаза рукой. — Мы в своих головах, телах и мыслях, как твои трансформеры. Я не справилась. Прости меня. Так… Все, я взяла себя в руки. Я знаю, что тебе надо конкретно и по полкам, иначе это все превратится в эмоциональную кашу, а ты любишь структуру… — Это устаревшая информация. — Я знаю тебя того, сделай скидку. Я сказала, что сделала бы что-то с собой, если бы не ушла, не потому, что ты в чем-то ошибся. Просто… Это было… не то. Понимаешь? Я любила тебя как родную душу, как со-творца, и сейчас тоже люблю, но я не могла… Не могла обещать тебе посвятить всю себя только тебе. — Я и не просил, — я пожал плечами, мысленно парируя, что Черри может… во всяком случае, может создать такое впечатление. Несмотря на работу, салон, выводок черрят… — Моя ответственность в том, что созданный нами мир не отвечал моим ожиданиям и запросам, — она выпрямилась в кресле, смиряя эмоции. — Вот так понятнее. — Я постаралась все структурировать, как ты, и выделила четыре пункта, по которым у меня была самая большая неудовлетворенность. Всего четыре? А, нет. Самая большая. Значит, были еще. А сказать не судьба?.. — Но ты молча терпела, — я горько усмехнулся иронии. — Я была тупая, Май! — она всплеснула руками, повысив голос на мгновение. — Я не умела разговаривать! Я писала это столько раз в стольких персонажах, давала тебе, ты читал, правил, редактировал, но ни черта не видел! Хотя все было прозрачно… И еще спрашивал — о, этот персонаж с меня? Прикольно! А его девушка с тебя? Круто!.. — А почему не сказать мне прямо? Я же не булыжник, я могу меняться и подстраиваться. — Потому что я не умела! И сейчас могу утверждать, что это ни к чему бы не привело, потому что… Разногласия критические. — А почему мне тогда казалось, что у нас все идеально? — Потому что у меня была привычка глотать, терпеть, а потом рыдать часами вроде как без причины и списывать это на свои расшатанные нервы. Знаем. Умеем. Любим. Практикуем. Не рыдать, но… Еще одно зеркало или карма? — Что именно ты терпела? — Четыре пункта, — она стала загибать пальцы, будто серию из четырех подряд ударов ниже пояса. — Эстетика, деньги, секс, творчество. Любой адекватный спортсмен после такого выкинул бы полотенце. — Подожди! Стой! — наверное, что-то изменилось в моем лице, так как она вдруг замахала руками в легкой панике. — Не смей додумывать! Я тебя знаю, ты сейчас такого там!.. Май! Я не говорю, что все было плохо! Я… Она знала меня немногим хуже, чем я сам. Несмотря на лихорадочные призывы, я все же не совладал с порывом и перестал ее слышать, мгновенно потонув в своих версиях и интерпретациях. Эстетика — увы, в этом аспекте ничего поделать я бы не мог, природа несколько обделила близостью к восхваляемым медиа стандартам. Однако опыт показывал, что на каждую кастрюлю рано или поздно находилась своя крышка, а на каждую сомнительную внешность — свой любитель. Вон, тот же Черри отвешивал мне за неделю столько комплиментов, сколько я не получал за всю жизнь, и вроде бы вполне искренних. Ему нравилось, ей не настолько, но мудрость гласила, что насильно мил не будешь. Я попытался представить, каково это — быть связанным договоренностями о партнерстве с тем, кто отталкивает внешне. Наверняка непросто. Но ведь загвоздка не в объективной красоте, а во вкусах? Среди моих влюбленностей не было универсальных эталонов. Черри — не эталон. Но именно на нем сошелся клином свет. Если бы она остановилась в своей обвинительной речи на одном этом пункте, я бы счел причины достаточными, и теперь резонно подозревал, что остальные три ударят по эго значительно сильнее. Деньги. Их у нас в избытке не имелось никогда, но прокормить одну девушку я мог себе позволить даже в самые непростые времена. Мы жили в моей квартире, ездили на моей машине, покупали еду и ходили на свидания на мой заработок, не грандиозный, но… Наверное, ей хотелось большего, чтобы я занялся каким-то бизнесом или… Я бы попытался ради нее. Если бы она озвучила. Но не слышал даже намеков. И снова я невольно сравнивал с Черри. Тот ездил на дорогом авто, щеголял в оригинальных брендовых шмотках, проживал в самом дорогом районе, привык не считать средств, ходил в дорогие рестораны и… Ни разу не упрекнул, не постеснялся моего вида или выбора, не усомнился и не побрезговал. Ему нравилась даже моя ванна с советским зеленым кафелем. Он с такой легкостью делал шаг из своих софитов во что-то предельно простое, вроде посиделок с мамой над клумбами или резиновых сапог и чистки козьего загона. Как и мы с Аней, происходил из простой семьи, но не сторонился этого. Универсальный солдат. А она… Я понимал, почему она так ревностно отгораживается от прошлого. И жалел, что когда-то не смог ей в этом помочь. Про сексуальный аспект отношений я боялся даже помыслить. Да, наша интимная жизнь не пестрела разнообразием. Да, я не тащил в постель наручники, плетки, страпоны и другие изыски, но… И она вроде бы не тащила. Не просила ничего за рамками. Мне казалось, у нас все хорошо, но… Нет, пусть сама скажет. Слишком обширная и чувствительная тема даже для моей привычки додумывать. Творчество… Нет, не стоило даже начинать. Если в своем отношении к моему творчеству она допускала лицемерие… Мне будет о чем подумать еще на года. Или, может, Черри верно предположил, и ей не нравился ее же образ в моих глазах?.. — Ты вообще слушаешь? — заплаканная и растерянная, она казалась такой трогательной и красивой. — Извини, я подвис, — я дернулся, всплывая. — Это немного как холодный душ. Все, я с тобой. Слушаю внимательно. — Я сразу хотела бы подчеркнуть, что это не твоя вина, хорошо? Накосячила тут я, что молча терпела… — Твое терпение и мой низкий эмоциональный интеллект, о котором я почему-то думал иначе, но, как говорит Глебушек, допустим. — Он не низкий… Мы не обязаны читать мысли друг друга. — Да, хорошо, я согласен. Можно уже к пунктам? — терпение постепенно заканчивалось и я становился раздражительным. — Что там с ними? Эстетика, секс… — Ключевой момент в том, что мне хотелось равных отношений во всех этих пунктах, понимаешь? Не совсем то, что я ожидал услышать. — Проще всего объяснить на примере денег. Мне не было важно, кто из нас сколько зарабатывал, перспективы, имущество и так далее. Я просто хотела, чтобы отношение к средствам было как к средству, как к способу, а не как… Неприкосновенной подушке безопасности. Когда мы не можем позволить себе — морально, не финансово — купить лишнюю конфету в магазине и ищем самое дешевое молоко. Я хочу просто взять любое молоко, ты понимаешь? Это не вопрос молока, это маленькая проекция процессов гораздо больших масштабов в твоем мировосприятии. — Я согласен, я бы тоже так думал, если бы у меня был парень, который за все платит, а я на свои деньги покупал только дорогое молоко и лишнюю конфету, — я согласно закивал, не уверенный, что не разозлился бы в ответ на подобное заявление в свои двадцать. — Собственно, сейчас так и происходит, поэтому — да, я тебя понимаю. Но ты могла бы хотя бы намекнуть, чтобы я как-то поднапрягся и заработал тебе на конфету, даже целую шоколадку или… Прикинь? Торт. Не обязательно свадебный, но… — Май! — она то ли плакала, то ли смеялась, грань постепенно стиралась. — Не могла! Потому что я отдавала себе отчет, насколько это ужасно прозвучало бы. — Нет, ну ты прикинь, я нашел папика, — я нервно расхохотался, ретроспективно осознав это как факт. — Он на днях поехал, на моей старой Шкодине резину поменял. Не устыдился же… В своих духах от Тома Форда, фифа такая. Теперь она явно смеялась, мне же хотелось перевести все в шутку и поскорее закончить диалог на обманчиво мажорной ноте и впредь никогда к нему не возвращаться. — Давай я договорю, хорошо? — шансов на пощаду она не оставляла. — Дело не в количестве денег, а в отношении к ним. В приоритетах. В готовности выйти немного за рамки бюджета, позволить себе что-то необдуманное и нерациональное. Потому что эмоции дороже. Я же после тебя год жила сама и… — Ты сказала, что вышла замуж, — я устал удивляться. — Чтобы ты не думал, что возможно что-то исправить. И немного из мести, потому что я потратила на тебя тринадцать лет, мне было тридцать, я хотела семью… — Во-первых, ты не говорила прямо, во-вторых, ты точно видела кольцо, потому что ты его перекладывала… — Да! В двадцать семь! А ушла в тридцать! — Ладно, — я поднял ладони, признавая ее правоту и не желая, чтобы разговор окончился первым в нашей истории скандалом. — Не спорю, мой косяк. — Косяк?! — она взвизгнула. — Мои три года! — Я медленный… — Да ты что?! — Как Южная Америка, движущаяся к Антарктиде, — я зашел на ее территорию. — Как пакетик кокоса, путешествующий по кишкам мексиканского наркокурьера. Как очередь в женский туалет в абсолютно любом месте… — Ма-а-ай! — она снова рассмеялась, но уже невесело. — Ты же сам хотел знать. Послушай меня уже. — Извини. — Я говорю о деньгах с позиции человека, который был и в режиме выживания, и изобилия, и на иждивении, и с иждивенцами. Мой супруг сейчас не работает, у него творческий перерыв, я за кормильца. Меня это не беспокоит. Но меня побеспокоит, если он начнет указывать мне экономить на молоке, когда он работает, пока я дописываю роман. — Ну так в чем проблема, сама покупала бы еду, зачем меня спрашивать было?! — видимо, повышенных тонов избежать не получилось бы при любом раскладе. — Я так и делала! — в отличие от меня, кричать она научилась мастерски. — Купила кофе дорогой, помнишь?! Ты свое лицо в зеркале видел? Я как будто всех наших голодавших в войну бабушек и дедушек оскорбила в твоих глазах! Я повторяю, это вопрос отношения, а не достатка! — Хорошо, я понял! — я закатил глаза и сполз ниже по спинке кресла. — Про эстетику можем пропустить, дело вкуса, никаких вопросов, не осуждаю… — Нет, я скажу! Ты опять что-то свое там придумал и расстроился, а я… — Хочешь расстроить меня, но иначе. — Да. Что ты придумал? — Что я не твой любимый Джонни Депп, не живу в качалке и не выщипываю брови. Но это то, что есть, против природы не… — Нет, нет и да! — она перебила меня, заодно нетипично оживленной жестикуляцией сбив со стола свой телефон, но возмущаться не перестала. — Бинго! В точку! Брови! Не то, что дано от природы, тебе не на что жаловаться, ты красивый мужчина, это объективно!.. — Да ла-а-адно? — наверное, прозвучало утрировано. — У Сильвестра своего спроси, такие ухоженные геи, как он, очень избирательны. Сперва я хотел возразить, что он не гей, а злоебучий пансексуал, затем — что он уже старый для избирательности, после — что… В итоге только молча смутился. — Проблема не во внешности как таковой, это ты всегда тосковал по кубикам, для меня это не важно, — она поблагодарила, когда я наклонился за ее аппаратом. — А знаешь, что важно? Чтобы ты не ходил попеременно в двух майках, когда у тебя их двадцать две! Чтоб попытался как-то себя украсить для меня, а не выбирал по принципу… Надену самое уродское и практичное, чтобы хорошее не портить. Твоя жизнь — это не бабкин сервиз, который можно доставать только на свадьбу и похороны, мы живем сейчас! И если мне надо раз в пару дней побрить половину меня, то изволь хотя бы с такой же частотой побрить лицо! Я хочу видеть, с кем я живу! И постричь газон вокруг своего Эскалибура, которым потом будешь посвящать меня в рыцари! Это же вопрос двух минут! Я не выдержал и рассмеялся, сочтя сравнение явной гиперболой, но предпочел не рассказывать, как Черри решил эту задачу, превратив гигиеническую процедуру в эротическую игру и накрепко связав с предвкушением удовольствия. — Все? Это все претензии? — И вот мы плавно перетекаем в секс… Я почувствовал, что разум на эту фразу отреагировал испугом, тогда как тело — наоборот, и постарался сесть еще ниже. — У меня было впечатление, что ты отбываешь повинность, — тихо призналась она. — Это было ложное впечатление. — Что тебе не особенно это все интересно. — По-моему, это как раз тебе было неинтересно! Это ты просила быстрее все время… Как будто тебе это кроме фрустрации ничего не приносило… — Так и было. — Ничего? — Я с тобой кончила восемь раз за двенадцать лет! Ничего нового из сего высказывания я не вынес, но прозвучало оно как контрольный в голову. — Ты сама сказала, что это твоя особенность, и что дело не во мне… — И что моя проблема в том, что мне надо очень долго. Рассказать тебе, как мои второй, третий и четвертый партнер играючи с этим справлялись? А ты даже не задался вопросом, можно ли это исправить, как-то постараться, сделать нас равными в этом процессе? — Ты говорила, что тебе все нравится, и чтобы я успокоился. — И ты спокойно засыпал, зная, что это игра в одни ворота. — Но если бы я настаивал и продолжал после того, как ты попросила прекратить, это было бы насилием, — я окончательно перестал что-либо понимать. — Поэтому я тебя не виню, — она печально вздохнула. — Я виню себя в том, что не умела нормально коммуницировать. И испортила все. Себе и тебе. Мы замолкли, глядя друг на друга в одинаковой виноватой фрустрации. — Мы как брат и сестра, — я улыбнулся, опустив глаза. — Действуем по одинаковому шаблону. — Ты со своим тоже играешь в партизана? — Я бы играл, но он… — моя улыбка против воли сделалась шире и нежней. — Тот еще гестаповец. А что не так с творчеством? — Не с твоим. С моим, — она осторожно взяла меня за руку и ощутимо сжала ладонь пальцами. — Твой перфекционизм меня душил. — Ты сама просила не жалеть и быть строже. — Знаю. Извини меня за это. Какой реакции она ожидала, когда все это высказывала? Хотела этим помочь и научить уму? Показать наглядно, по каким пунктам теперь будет мучиться Черри? Что мне теперь делать с этой информацией? Зачем мне?.. А, да. Я же сам спросил. Хотел завершения. — Твои извинения — это как… «Ты кусок говна. Извини, что не сказала раньше». — Нет… Я не хочу так, — казалось, она снова готова расплакаться. — Ты — большая часть моей жизни. И ты есть в каждой книге. В каждой самой маленькой новелле. В каком контексте? «Добей лежачего»? Похоже, этот странный, краткий, емкий диалог выжал нас обоих. — Ань, я этот… Светлячок, — надо было как-то всплывать из колодца уныния, куда мы нырнули синхронным дуэтом. — Ты светлячок?.. — У меня от твоих заяв пердак горит. И не в том смысле, в котором я бы хотел, — ее неожиданно громкий смех немного выправил настроение. — Удар по эго — это как удар по яйцам, только дольше не проходит. Я обратился к себе, сканируя эмоциональное состояние. Прежней любви в сердце давно не осталось. Присутствовала сентиментальная нежность, крепкая, почти семейная привязанность, болезненная жалость, извечный тандем стыда и вины, покореженная гордость и горькое сожаление о ряде ошибок, которые невозможно исправить, а чтобы не допустить их в прошлом, необходим был навык телепатии. Или чуткость уровня Черри. С ним мы заполняли пустоты друг друга. С ней — были слишком похожи. Замкнутые, тихие. Живущие в своих головах. — Ань, если мы сейчас на этом закончим беседу, то следующие десять лет будем жить с мыслью, что мы оба — говно, — я накрыл обе ее ладони своими, отмечая с удивлением, что забыл, насколько они миниатюрны. — Я говно и ты говно. Я тупое говно, а ты молчаливое. Давай как-то попробуем выпутаться и прийти к формальному хэппи-энду, насколько это возможно в наших обстоятельствах. — Во-первых, ты не говно, — она помотала головой, но рук не отняла. — И я не говно. Мы же не роботы. Во-вторых, я считаю, мы к нему уже пришли, только это не счастливый финал, а гармоничное продолжение без обозримых границ. И в-третьих. Ты очень изменился. Научился разговаривать. Просить о помощи. Стал намного более открытым и чувствительным. Я говорила. И выглядишь так опрятно, стильно… Это его работа? — Нет, я сам оделся, — мне даже не пришлось соврать. — Ты сам выбрал свитер от Вивьен Вествуд?.. — Я залез в гардероб Черри и выбрал первый, который показался мне нейтральным. Она поджала губы и наклонила голову, улыбаясь со странным умилением. — Почему ты зовешь его Черри? — Я когда в первый раз увидел его, немного залип и вместо бренди налил вишневый ликер. И оно как-то… Вышло из-под контроля. — Это… Трогательно. Расскажи еще о нем? Ты так уютно о нем говорил. — Давай лучше покажу? — неожиданная идея, как завершить нашу встречу торжественным, даже праздничным аккордом, показалась мне гениальной. — У меня скоро открытие выставки, тут недалеко… Для меня это стало еще и возможностью высказать многие необычные мысли о нем, которыми я не решался говорить ни с кем иным, вербально полюбоваться им, разделить свой тихий восторг с тем, кто мог по-настоящему оценить — знал ход мысли, понимал систему ценностей и искренне радовался за меня без осуждения и упреков. Мы расстались как по-прежнему близкие люди, подарив друг другу на прошедшее Рождество чувство вселенского облегчения и светлого оптимизма. И все же после встречи, когда я вернулся в квартиру Черри, чтобы скоротать несколько часов до предстоящей смены, давно утратившие актуальность претензии так и вертелись в голове, внося смуту в хрупкое равновесие медленно стихающих внутренних штормов. Из уязвленного любопытства я посмотрел в сети, сколько стоили свитера от этой Вивьен, прикинул, что за сумму в четыреста с лишним евро сумел бы собрать себе целый комплект неплохого качества, включая обувь и куртку… Обратил внимание, что спал минувшей ночью в футболке и белье общей ценой под полторы сотни… Каждая деталь будто служила укором и напоминала о жалобах бывшей. Я поинтересовался у Черри в сообщении, имеется ли среди его нарядов что-то попроще и не такое дорогое, в чем я мог бы с чистой совестью пойти на работу. Он ответил через минуту голосовым с подозрительным стуком на фоне: — Солнце, это просто куски ткани с пафосными бирочками, бери что нравится. «Ты сказал, это твое приданое». — Мое приданое — это мои пока не пропитые мозги, — прошипел он в ответ, а сопровождающий его голос стук превратился в откровенный грохот, в связи с чем я решил более не отвлекать его от некромантских дел. Забрался в постель, поставил на всякий случай будильник и решил подремать, чтобы очистить сознание, однако сон упрямо не шел, пугаясь мечущихся в эмоциональном хаосе мыслей. В стремлении уложить их обратно в систему я попытался пройтись по всем пунктам обвинения в рамках наших с Черри отношений. Начал также с денег. У нас не имелось общего бюджета, мы не жили вместе, по крайней мере, официально — каждый обитал в своем убежище, сам его обслуживал, сам выбирал привычные средства гигиены, продукты и иные товары, сам формировал свой материальный мир. Черри чаще платил, если мы куда-то выходили, но случалось подобное достаточно редко, оттого острого дисбаланса я не ощущал. Он ни разу не жаловался на качество или цены каких-то вещей, предметов интерьера или пищи в моем доме, не пытался навязать свои вкусы или представления об уровне жизни, доказал наглядно, что не стесняется меня даже перед гламурной женой Криса… В нашем со-творчестве царила абсолютная гармония, он никак и ни в чем меня не ограничивал; я его — периодически, но ему нравилось иногда оказываться… Физически слегка стесненным. При этом, желательно, в неглиже. Секс и эстетика как сферы существовали в граничащем тандеме, однако под утро после смены, все еще снедаемый абстрактной тревогой, я так и не смог уснуть и поднялся вместе с ним в ранний час для завтрака. — Что ты имеешь в виду? — его удивил мой неуверенный вопрос, все ли его устраивает в моей внешности. — Почему ты спрашиваешь? Я что-то не так сказал? — Нет, просто… — приводить слова Ани поначалу не хотелось. — Ты такой стильный, ухоженный, красиво одеваешься… — Ты так решил из-за моих шмоток? — он обнял меня за талию и притянул к себе, заглядывая в глаза. — А я разве не должен соответствовать? — Ты ничего никому не должен, — он приподнял мою голову за подбородок. — Майки, что случилось? На тебя что, бывшая на свидании наехала? — Типа того, — я окончательно смутился и решил во всем сознаться. — Сказала, что я… Ну не то чтобы недалеко ушел от обезьяны, но… Злостно пренебрегал уходом за собой. — Но сейчас это точно неправда, — он сопроводил свое утверждение осторожным поцелуем в уголок губ. — Ты очень чистоплотный. Для меня это наиболее значимый фактор. Твоя одежда всегда чистая, не считая красок, но это другое. Ты каждый день надеваешь новое белье, держишь его содержимое в стерильности… — Она предъявила, что я не косил газон вокруг Эскалибура перед тем, как посвящать ее в рыцари, — я повторил ее шутливое сравнение, найдя его довольно остроумным. — Она забавная, — он прыснул. — Майки, тебе точно не о чем беспокоиться. У тебя даже волосы лежат аккуратно, несмотря на длину… В смысле, на голове. Хотя ты с ними ничего не делаешь. Наверное, это из-за природной текстуры. От тебя всегда хорошо пахнет, у тебя свежее дыхание… — А брови? — я напомнил робко. — А что с ними? — Их слишком много. — Нет, их две, это нормальное количество. — А борода? — А с ней что? — Меня за ней не видно? — Вообще-то видно. Она у тебя не самая густая. Но зато ухаживать легче. От твоей бороды у меня ни разу не было раздражения. — Ты не считаешь, что мне лучше ее сбрить? — Как хочешь, — он постепенно стал хмуриться с подозрением, но продолжал отвечать на все вопросы. — Мне нравится и так, и так. — А стиль в одежде? — В твоем образе все гармонично сочетается. Не всем же мазаться блестками, кто-то предпочитает стиль милитари. Есть такое понятие, ламберсексуал. Я считаю, это горячо… — А деньги?.. — Что деньги? — он погладил меня по плечам, так и не выпустив из объятий. — Тебе нужны деньги? Сколько и когда? — Нет, в смысле… Тебя не обижает, что я не трачу на тебя деньги? — А краски тебе бесплатно в магазине дают? Я видел цены на тюбиках и умею считать. — А творчески я тебя никак не стесняю? — Мы же как раз для этого к Адии на семинар пойдем… — А секс? — Что секс? Ты хочешь?.. — рука его скользнула ниже и зацепилась пальцами за резинку моего белья. — Нет?.. — У нас хороший секс? Тебе все нравится? — Сам потрогай… Майки, в чем дело? Что случилось? Кто тебе так щедро в уши нассал? Аня? — Она сказала, что кончила со мной восемь раз за двенадцать лет, — я печально опустил голову и ткнулся лбом ему в плечо. — Потом пришла такая к тебе и говорит, князь, отдавай мне дань за двенадцать лет, — проворчал он, обнимая меня бережно, затем надолго задумался, как будто что-то подсчитывая. — Так, четыре на шесть — двадцать четыре, в неделю в среднем у нас… Считаем по минимуму для погрешности… Это за шесть месяцев, то есть если бы мы встречались двенадцать лет, умножаем сто двадцать на двадцать четыре, это будет… За двенадцать лет с тобой я бы кончил две тысячи восемьсот восемьдесят раз… Ну, что-то общее у нас есть, по крайней мере, в обоих случаях фигурирует цифра восемь. Внимание, вопрос. Почему она решила заявить об этом сейчас тебе в лицо? Требовала компенсации натурой? — Мы просто сидели в кафе и я спросил, почему она меня кинула… — И первое, что она сказала, было «Майк, ты плохо трахаешься»? А с какой целью? — Привела это как одну из причин. Еще сказала, что я не давал ей покупать дорогое молоко, носил старую одежду, не выщипывал брови, ничего не брил и ограничивал ее творчески. — Я извиняюсь, а она недееспособна? Нуждается в специальном уходе? Или по другой причине не может заработать себе на дорогое молоко? — Нет, она может, просто… Сказала, что я на нее косо посмотрел, когда она купила дорогой кофе. — И что? Вы же оба взрослые люди, нет? Можешь хоть в разные стороны глазами вращать, как твой мопс, я буду пить только тот кофе, который люблю, даже если он в два раза дороже среднего. Или дешевле. Я не выдержал и расхохотался. То, что в одиночку ощущалось, как тянущая, хроническая боль, рядом с ним становилось легким зудом под лопаткой, который он был рад поскрести ногтями, чтобы облегчить мои страдания. — А еще она сказала, что если бы осталась со мной, то наложила бы на себя руки, — я решил выдать самое неприятное. — Вернее, не сказала прямо, но… — Ну смотри, — он стал гладить меня по бокам с силой. — Так или иначе, она бы освободила для меня место. А если серьезно… Майк… Благодари судьбу, что эта трепетная лань избавила тебя от роли палача. Кто-то другой был бы рад годами перекидывать ответственность за свои несчастья на близкого. Адекватный самодостаточный человек должен быть в состоянии позаботиться о своих потребностях, ты не согласен? И, кстати, не перекладывать на другого ответственность за свой оргазм. Вон, та же Эм… Ой… Прости… — Ну? — Я и так корячился, и эдак… Ничего не вышло, но она не падала духом. Духом падал только я… Вернее, не совсем духом. Но она достала какого-то силиконового зайчика, потыкала куда надо, и все случилось. Я был оскорблен, но она вырубилась довольная. — А как так вышло, что вы с ней… — я порадовался, понимая, что остаточная ревность почти сошла на нет, и вопрос мотивирован преимущественно нейтральным интересом. — Сошлись? — Она в начале февраля пыталась заставить меня перестать бухать. Я обещал пойти с ней на концерт, но вместо этого… Ты знаешь. Она тоже не пошла из-за меня, хотя долго копила на билет и купила за полгода. Приходила, орала, отбирала бутылки, вытаскивала на улицу, считай, за шкирку. А она сильная, я не ожидал, взяла меня за ногу, сбросила с кровати и по полу отволокла в ванну. Готовила что-то, заставляла есть. Ебашила по щекам. И полотенцем по жопе. У нее явно был опыт взаимодействия с кем-то, так сказать… В похожей ситуации. Я ее триггерил, и она злилась. Слушала мое нытье бесконечное… Память подкинула ее рассказ о том, как он «с бодуна» пытался убирать могилы на кладбище. Стряхивал снег с креста. У Криса памятник в виде огромного креста, значит, они ездили к нему?.. — Она что, решила дать тебе из жалости? — рассуждать о прошлых отношениях подруги с вероятными алкоголиками я считал неэтичным даже мысленно. — Нет, это было уже четырнадцатого февраля вечером, когда ты нам коктейли для парочки выдал. Это было очень обидно, если честно. Мы остались одни в праздник, с горя накурились и… — Скажи, а ты тогда специально ее суп на пол скинул?.. — Нет! — он встрепенулся и жалобно свел брови над переносицей. — Я же не такой говнюк! Я бы хотел, но… Я не специально, ну честно… — Суп из капусты? Он трагически вздохнул и пристыжено опустил голову, рассмешив меня. Пятница в баре выдалась на удивление спокойной: посетителей было по обыкновению довольно много, но вели они себя мирно, будто растратили часть сил на рождественские гуляния, остаток берегли на новогодние и теперь собрались, чтобы расслабиться в теплой компании и оценить по достоинству праздничную коктейльную карту, куда Алекс вложил весь свой творческий потенциал. Я наслаждался спокойной атмосферой с непривычным для коллег улыбчивым дружелюбием, думал о последних штрихах на картине, которую почти успел закончить, отправившись в мастерскую после нескольких часов сна, о том, как посвящу целое воскресенье живописи, никем не отвлекаемый, кроме… Черри примчался в бар поздним вечером, в одной светлой футболке, судя по запыхавшемуся виду, скаковым галопом и прямо из дома. — Майк! Майк! — он завопил прямо с лестницы во всю мощь легких. — Аукцион закончился! Угадай, сколько! — Сорок три?.. — я опасливо предположил, когда он едва не перепрыгнул через стойку, оперевшись о нее ладонями. — Шестьдесят девя-я-ять! — он восторженно завопил и принялся прыгать вокруг себя, как заведенный. — Кто молодец? Кто молодец? Я молодец! Умная черешенка! Хитрая ягодка! О-о-о, как же я охуенен! Я красавчик! Я гений! Я твой герой, да? Да-а-а? Я лучший? — Самый лучший, — я чинно согласился, не до конца уверенный, что все еще пребываю в реальности, а не смотрю предутренний абсурдный сон. — Ты мой герой. Вместо ответа он потянулся, схватил меня за ворот обеими руками и поцеловал прямо через стойку — нежно, бережно и долго… Так долго, что сбоку раздался обескураженный голос Алекса: — Нет, ну вы серьезно?!.. — Александр! Вы не понимаете! — Черри ринулся к нему, чуть ли не запрыгивая на его рабочее место. — Я продал его! — В рабство? — испуганно уточнил он. — На аукционе! — Рабов?.. — Искусства! За шестьдесят девять косарей… — А цифра-то какая красивая! — Да! — А кто купил? — Не знаю, завтра узнаю… — Погоди, ты серьезно?.. — Смотри! — Черри вытащил телефон и быстро застучал по экрану, затем ткнул им в лицо Алекса. — Минус комиссия и налоги, но… — Ни хрена ж себе! — изумление того сделалось подлинным. — Майк, ты что, теперь уволишься?.. — Нет, мне тут нравится, — заверил я его, недоверчиво вглядываясь через его плечо в миниатюрное изображение подмалевка, настолько недоработанного, что от стыда по спине побежал легкий холодок… Черри уже был не с нами — позабыв про собственный телефон, он танцевал в центре зала, подпевал вальяжному вокалисту Muse, обнимался со случайными людьми и являл собой живое воплощение хаоса. Отловив его чуть позже и позволив затискать себя с утробными звуками пугающего умиления, я вручил ему собственную куртку и отправил обратно домой, наказав одеться подобающим образом и вернуть ее мне, чтобы мы оба не слушали бой курантов с соплями. Выслушивая поздравления от Алекса с Ником, я сохранял внешнее спокойное благодушие, несмотря на наступающую парализующе высоким цунами на горизонте панику, посылающую по рукам, спине и бедрам мощные волны мурашек. Разум критически не поспевал за новой реальностью, слишком медленно адаптировался, отказывался верить в потенциал грядущих метаморфоз. Получасом позже Черри снова явился передо мной, на этот раз облаченный в розоватую рубашку с перламутровым отливом, и я вышел с ним подышать во внутренний двор, так как обоих слегка потряхивало. Он взял себя в руки первым, заметив мое состояние, обнял и стал гладить по спине, шепча что-то успокаивающее, твердя, какой я замечательный, талантливый, великолепный и невероятный, как сильно он любит меня, обожает, ценит и боготворит. — Как ты такое провернул? — я зарылся лицом между его шеей и отворотом пальто, постепенно приходя в себя. — Не спрашивай… — он издал задушенный смешок. — Это целая эпопея… Ты не представляешь… О-о… Я расскажу… Только чуть успокоюсь… Надо бахнуть валерьяночки… — Откуда у тебя доступ к частным аукционам? — данный вопрос волновал меня в первую очередь. — Ну-у-у, у меня остались знакомые в Лондоне, — протянул он кокетливо. — Кевин? — вырвалось у меня против воли. — Пол, — он отстранился и стыдливо опустил глаза, затем вдруг воспрял. — Кевин отправился к своей королеве на прием, у меня в этом году двойной праздник! — Он еще жив?.. Я имею в виду, Пол… — Вполне, даже бодр, ему всего восемьдесят два. Я написал ему и спросил, может ли он… — Подожди, вы все еще поддерживаете связь? — Нет, но я ничего не терял, — пожал он плечами. — Максимум он бы мне не ответил. Я второй месяц заебываю письмами Тейт, мне уже ничего не страшно. — Тейт?.. — Ну а хули? — Господи, — я кашлянул, так как голос вдруг решил вернуться в пубертат. — Ладно. Пол тебе ответил и?.. — И помог выйти на людей, которые, в свою очередь, помогли сделать оценку, такую, как мне нужно, — он трещал торопливо, подскакивая на месте, словно желал успеть рассказать как можно больше, пока Алекс не загнал нас обратно в зал. — Оформить все документы и заключить договора… То есть, не он лично, но его ассистент. Он просто попросил поболтать по видеосвязи. — И… Как прошел разговор? — Он удивился, что я жив и здоров, я сказал «взаимно», мы поржали. Он думал, я остался вечно юной обдолбанной поруганной невинностью и давно окончил свой путь в общественной уборной с иглой в вене. Сказал, что навел обо мне справки и очень гордится тем, что я продолжил заниматься наукой и получил звание. Дедушки из высшего общества любят хэппи-энды и исправившихся бэдбоев… Я еще напиздел ему, что вспоминал о нем, потому что он когда-то сыграл огромную роль в моей жизни и показал мне, что я — это больше, чем наркошлюхан… Что его отношение ко мне позволило мне поверить в свои силы, что он для меня ролевая модель, мой учитель и ментор… И так далее. Он еще недавно вроде писал, что хочет купить эту новую свинью, которую Рей называет шашлыком… Короче! Майк! У него была подруга, у которой знакомый как раз владелец этого аукциона, и он тоже тот еще старый пидор… Поэтому у меня был план! Я же это все еще летом затеял, когда ты сказал отъебаться от тебя со всеми формальностями и дал мне разрешение мутить все самому. Так что я стал сначала создавать легенду, раздобыл о тебе всю инфу, которую смог, вытащил из архивов все статьи, собрал в кучу… Попросил Ника сделать страничку, а то чего он там сидит без дела, вместо работы фронтенд изучает… У него заказ в портфолио. Накатал тебе пафосно-драматичную повстанческую биографию, благо есть, за что зацепиться. Где-то исказил, где-то капельку приврал, но кто пойдет проверять? Собрал все-все-все публикации о тебе со ссылками, мне не привыкать после дебилов-магистров… Не сразу, потому что их оказалось дохуя, ты у меня был востребованная мотинка в начале десятых. Все фотки с указанием авторских прав. Отфоткал новые работы, спасибо айфону и циклораме твоей. Выцыганил у твоей мамы альбомы, отсканил фотки оттуда, некоторые чуточку подфотошопил, чтоб получился такой губастенький томный твинк… Продал пару твоих старых недоделанных на Ebay, деньги въебал в рекламу, заказал пару статей, в том числе в каталогах авиакомпаний, хе-хе, и во всяких журналах по искусству. Втюхал одну старую картину Викиной крестной, она собирает всякое говно современное, типа, кровавый чих с зеленой соплей… Но у нее много друзей на пафосе. Одну с цепью ДНК уломал Дина повесить в коридоре у кафедры… Естественно, с подписью. Так вот! У меня был план, и я его придерживался! Поставил себе цель — до конца года заработать на тебе сто кусков. Ну, не чистой прибыли, а до всех комиссий, издержек и налогов. Парочку работ продал с нашего главного аукциона, Глеб знает владельца лично… — Глеб?.. Он был в курсе?! — связки меня все-таки подвели, выдав вместо привычного тембра жалкий сип. — А ты думаешь, я не пристану к самому хитрожопому из твоих друзей?! — он потер ладони и коварно заухмылялся. — Он еще убедил какую-то даму из диаспоры, что ты «хогоший евгейский майчик», потому что твоя мама по маме Бородина, а по бабушке Мигдалович, и похуй, что это село в Беларуси, оно же в бывшей черте оседлости, а «мигдаль» — это на иврите «башня», а значит, ты тоже морж! Никаких гарантий, но дама приняла легенду, потому что рекомендация от «своих», плюс талант, плюс успех важнее истины. Так что теперь ты висишь в одном из офисов Сохнута и у одной из наших оперных экс-примадонн. — Сох… Что?.. — Кстати, это именно Хлебулка злоебучая из меня позавчера крови напился, — он вдруг выпучил глаза и замахал руками отчаянно. — Все шло идеально, там стояло сорок две штуки… Он мне утром присылает скрин, что зарегался и поднял, сорок две пятьсот. Я не знаю, как он туда влез, это закрытый аукцион. Тот покупатель походу следил и поднял до сорока трех. Я говорю, Хлеб, блядь, не трогай! Не дыши вообще на этот лот! Уйди! Кыш! Брысь! Через полчаса смотрю — сорок три пятьсот… Говорит, не ссы, я умею это делать, чувствую азарт оппонента, спокойно, мы выбесим этого типа, давай немного повеселимся… Короче, он весь день этой хуйней страдал, я уже смирился, что нам придется самим платить комиссию в каких-нибудь пятнадцать косарей, но… Его масонский план сработал! Тот реально психанул и в последний момент поставил шестьдесят девять! За четыре минуты до конца! Я этой булке хитровыебанной звоню, ору, не трогай, блядь!.. А потом Робби… Твой, а не мой… Моему я, кстати, тоже один из своих первых портретов подарил, но это чтобы Дина побесить. Он обещал, что дома повесит, его парень посмотрел цены на сайте и теперь не против. А твой Робби нас послушал с типичным похерфейсом и пошел придумывать, как на бумагах уменьшить прибыль, хе-хе. — Подожди, подожди, я не успеваю за тобой… — я схватился за голову и зажмурился на мгновение, очнувшись от того, что он машет на меня рукой и нежно хлопает по щекам. — А кто покупатель? — Не знаю, какой-то британец, может, сэр Элтон или Стивен Фрай, — он хихикнул негромко. — Кому еще нужен голый мужик? Или, может, тот знакомый подруги Пола посмотрел на твою сладкую мордочку, милые глазочки и пухлые губки, представил их в работе, показал другим старым пидорам и они всем коллективом решили, что такая горячая мотинка заслуживает награды. Пол еще якобы случайно скинул мне контакты нескольких галеристов-извращуг, намекнул, что они могут заинтересоваться, так сказать… Всякими непристойностями, а мы же их любим, правда?.. Еще пара таких продаж и мы выйдем на Christie’s. — Ты с ума сошел?.. — Ты видел, какое говно там продается?! Я сделаю тебя звездой, Майки, — он стал ластиться ко мне, напрашиваясь на комплименты. — Ну что, я охуенен? Я красавчик? Я умничка? Скажи, что я умничка… — Ты не просто умничка, ты сейчас смолол мне мозги в фарш. — А, и самое главное! — он схватил меня за руки и заглянул в глаза с решительным видом. — У меня же была цель! Я поставил себе условие, если продам твои работы на сто тысяч до конца года, ты купишь мне кольцо с бриллиантами. Потому что я хочу, чтоб мой мужчина купил мне кольцо с бриллиантами! Не очень большими, я же скромный и смиренный… Такими по кругу, это называется «Eternity ring», символ вечной любви. Его дарят обычно через пять лет брака, но ты знаешь, со мной год за десять, так что как раз подошло время… — Черри… — Мне осталось полторы тысячи, Майк! — завопил он в небо, раскинув руки. — Если я ничего никому за эти три дня не втюхаю, я дам денег Себу и скажу, чтобы он купил мне картину в подарок на днюху. Или позвоню Чине, спрошу, эй, мудачина, ты все еще хочешь меня? Если да, то повесь над камином мою голую тушку и дрочи на здоровье, всего две штуки! Так и быть, тебе как родне скину, тысяча девятьсот девяносто девять… Я хочу кольцо и я получу кольцо! Оно как раз ушло на скидку и стоит всего три семьсот… — Черри, успокойся, мы купим тебе кольцо, — я прижал его к себе, с трудом сдерживая смех. — И колье, и корону, и все, что хочешь. Дай мне только от шока отойти… — Ладно, — он затих и положил голову мне на плечо. — Еще я хочу в кино и огромный сет суши, самый большой, с запеченными и сашими из тунца… Я обожрусь, мне будет плохо… Но хорошо. В ту ночь я с десяток раз угодил в уже почти привычное, близкое к дереализации, слегка измененное состояние сознания, однако в кои-то веки по позитивной причине. Так и не смог уснуть, потому вскоре отправился завтракать вместе с ним и рассеянно наблюдал, как он размазывает лососевый паштет по угольно-черным хлебцам, спиралью ловко нарезает свежие огурцы и ругается с кофемашиной. — Ты немного бледный, — он потрогал мой лоб чуть встревоженно. — Утомился? — Скорее пересрал, — я с благодарностью принял свой некрепкий чай. — Почему? — он сел напротив, глядя с искренней заботой. — Что ты сейчас чувствуешь? Что тебя пугает? Непросто было вычленить из сумбура эмоций что-то конкретное, и я надолго замолчал, бездумно разглядывая плавающие у дна чаинки. — Синдром самозванца? — предположил он. — Сравнения и критика? Может… Страх быть на виду? Или ты как будто замер, не можешь сдвинуться с места и не понимаешь, почему и что с тобой не так? Порой ему удавалось определить мои внутренние переживания быстрее и эффективнее любого самоанализа. — Удивительно, что… Моя жизнь прошла в покое. Никаких серьезных потерь, Аня не в счет, у нее все хорошо. Никакого серьезного стресса. Никаких особенных приключений. Все очень ровно. Чего мне бояться? Я уже слишком старый для таких переживаний. Меня почти невозможно задеть, если это не мой близкий человек. Может, я просто радикальный интроверт. — Никто просто не интроверт, — возразил он, устроив ладонь на моем локте. — Копни любого интроверта и выкопаешь клубок страхов и попытки избежать стресса, потому что когда-то они выучили, что выход на свет несет угрозу и лучше не привлекать к себе внимания. В твоем случае угроза даже не конкретная, это что-то абстрактное, как тучи на небе. Ты не такой. Ты хочешь внимания… Даже не к себе или к своему творчеству, а к тому, что считаешь красивым или значимым. Но убеждаешь себя, что не хочешь, потому что страшно. Страх быть отвергнутым ты преодолел, страх критики и игнора тоже, значит, осталось это абстрактное серое небо. Страх тревоги, что ли. Тревога из-за тревоги. Я засмеялся иронии, заключив, что это самое точное описание моего извечного внутреннего конфликта — превентивная тревога из-за страха быть потревоженным. В парадоксальном сочетании с любовью к его величеству королю хаоса, императору спонтанности, верховному божеству экспромта. — Ты никогда не думал о том, что несешь за плечами? — он заговорил тише, но серьезнее. — В более глобальном смысле. — Что ты имеешь в виду? — Все мы, так или иначе, продукт своей среды. В первую очередь, своей семьи. Я не верю в генетическую память… Вернее, верю, но не в таком буквальном смысле. Это, скорее, не она, а ненамеренное воспитание примером. Часть культурного кода одной отдельно взятой ячейки. — То есть? — Ты никогда не пытался оценить совокупный опыт пары предыдущих поколений твоей семьи и соотнести его с собой? — он сел прямее, глядя на меня пытливо, почти изучающе. — Все эти «не высовывайся», «не спорь», «сплюнь», «такое не говорят вслух», «надо быть скромным», «нельзя выделяться», «не хвастайся», «будь умнее»… Запрет слез, гнева, выражения любых негативных эмоций, запрет истерик, криков… Есть слово «надо», «я» — последняя буква… Я нахмурился, все еще не улавливая, к чему он клонит. — Майки, одна твоя бабушка единственная из семьи чудом выжила в лагере под Минском, ты же знаешь об этом? Вторая буквально росла на территории вражеской страны. Один дедушка был депортирован в степь в возрасте трех лет и потерял всю семью, второй ушел воевать в девятнадцать, потом попал под «Килхол», в итоге твоя мама родилась в лагере с клеймом члена семьи изменника родины. И это не говоря о голоде, войне, эвакуации, оккупации и других ужасах, которые они прошли. Конечно, они хотели тишины. Безопасности. Защищенности. Держались друг за друга, любили друг друга, растили детей и потом внуков в тепличных условиях, чтобы вы никогда не испытали то, что пришлось пережить им. Но есть вещи, которые мы несем с собой через поколения. Дети учатся не только на внушениях и том, что мы им говорим или показываем примером. Они перенимают то, чем мы являемся по сути. Ты в третьем поколении переживаешь весь их опыт, все психические травмы. Это то, что сформировало тебя. И вот на таком простом примере, как, скажем, какой-то пост в Инсте с твоим рисунком… Ты замираешь. Там, где все сделано для тебя, под тебя, где тебя хвалят и ждут твоих работ, ты боишься и слышишь внутри это «не высовывайся». Не потому что ты недостаточно хорош. Ты знаешь, что ты хорош. Ты видишь, какую херню постят другие и… — Черри, — пришлось перебить его, чтобы опять не потонуть в ненужных эмоциях. — Прости, — он моментально сжался и опустил глаза. — Я не утверждаю, просто рассуждаю, по своему опыту. — Знаешь выражение? — я старался говорить мягче, чуть улыбнувшись. — Что нас не убивает… — Я не согласен, — возразил он неожиданно резко. — Я считаю, это заезженное клише не соответствует действительности. Психический ущерб не делает нас сильнее, наоборот. Я когда-то слышал более близкую к реальности цитату. Что нас не убивает, убивает нас по чуть-чуть. Ни разу прежде не пытаясь оценить себя как итог опыта всей генетической цепи, я ощущал свою психику стабильной и крепкой, как обелиск, стоящий прямо под силой собственной тяжести. Может, судьба, рок, фатум или провидение берегли ее как раз ради того, кто на исходе сил смог уцепиться за шершавый камень, спрятаться от ветров и вновь выстоять, сохранив от распада свою, гораздо более изношенную?.. — Бабушка Майя когда-то рассказала мне о таком понятии, — я поднялся и, обойдя его, встал позади, чтобы помассировать напряженные плечи и шею. — Не помню названия, на японском это означало что-то вроде… «Тут никак не помочь». Или не исправить. Отсутствие иного выбора. — Шиката га най, — подсказал он, прикрыв глаза от удовольствия. — Точно. Как принятие неизбежного зла, в том числе в прошлом. Того, что уже нельзя изменить, на что ты никак не можешь повлиять. Это уже произошло. Все, что в границах твоего контроля — изменить свое отношение. И отпустить. Перестать тратить на это силы. Я так живу, Черри. Это не отрицание. Не первая стадия горя. Не подавленная травма. Тут нечего лечить. А боюсь я всего, что не могу контролировать. Потому что это хаос, хаос — это суета, суета мешает мне сосредоточиться, а если я не сосредоточен, я не могу заниматься тем, ради чего живу. Так что я даю тебе все права властвовать над хаосом вокруг, раз ты его король, принимать за меня решения, если при этом мой скудный эмоционально-интеллектуальный ресурс не будет тратиться на преходящие мелочи и всякую хуйню. — Расслабься, моя сладкая мотина, — он крутанулся на стуле и неожиданно обнял меня за талию, подставляя голову под пальцы. — От тебя и не требуется напрягать мозги, у нас для этого есть мои, гиперактивные… Надо извлекать пользу из своих недостатков. — Разве это недостаток? — Замена аддикций. Мне постоянно надо занимать чем-то голову — наукой, менеджментом какой-нибудь фигни, другими людьми, качалкой, протеином, музыкой, общением… Если мозг не работает на максимум и в голове тихо, меня тянет на… Так сказать, темную сторону. Может, поэтому я так ухватился за эту часть твоей жизни. У тебя там застой, а мне нравится. Это как новый проект, но, в отличие от прошлых, в нем есть нечто большее. Не просто рядовая татушня, одна из, и не просто диссер, один из, или качалка, одна из… — Так это реально твоя качалка? — Уже нет, я ее продал. Просто сейчас, на стадии раскрутки, все это требует много моих сил, а потом, когда оно встанет на рельсы и разгонится, процесс сам себя настроит. Сложно разогнаться, а поддерживать скорость намного легче. Но я умничка? Я умничка. К тебе же хрен подберешься… Цитадель света ты, а не маяк. Я боялся, что если не скажу тебе, ты меня потом выпнешь в окно и я долечу до твоей горки. Но знал, что если скажу, ты… Может, не остановишь, но построишь вокруг себя еще два забора. А ты и так как под куполом. Таким… полупрозрачным сплошным непроницаемым куполом. Я ходил, ходил вокруг и не знал, как подобраться, подкоп, что ли, делать? Можно ли коснуться, вдруг током шарахнет. Потрогал. Не шарахнуло. Надавил немного. Вроде палец прошел… — Палец ли? — я загадочно подвигал бровями, глядя, как он растерянно вскинул голову, затем неверяще-беспомощно захохотал. — Потом руку засунул… — Оу… — Ну Майк! — в противовес возмущению, он приподнял мою футболку и устроил ладони на боках. — Рука прошла. Ну я и полез. И потом смотрю и понимаю, это не оборона дала слабину, это просто мне почему-то можно. А другим нельзя. Никого нет. Только ты и я под куполом. Вот я и воспользовался возможностью. Рассказать другим, какие там сокровища… — Черри, у меня иногда такое ощущение, что ты используешь на мне технику хитрожопого ЦРУ-шника. Выдаешь какой-нибудь рандомный беспочвенный тейк, чтобы я сам нашел верный вариант. — Я так постоянно со студентами поступаю, — он кивнул самодовольно. — Они мне — профессор, а не хуйню ли вы спизданули? Я им — что есть хуйня? И они думают. Только вот то, что ты от меня спрятался за мою же спину, наводит на мысли, что я могу быть в чем-то прав. Не отвечай мне, просто подумай для себя. Думать после бессонной ночи было катастрофически лень. Терпения хватило на минуту, в течение которой он разрывался между своими бутербродами и массажем шеи, жуя и блаженно постанывая одновременно, я же пробовал на ощупь допущения — может, я не крепко стою на ногах, но… застрял? Может, «под собственным весом» — значит, под весом всех предыдущих поколений? Нырнуть в одну лишь женскую линию — сколько там битых крепостных крестьянок, рабынь и дочерей рабынь? Так что, мне теперь отбирать у Черри ошейник и цеплять на себя? А сколько в мужской линии конных воинов? Отец деда Жени, то есть Хаджи, его отец, и его отец… Все духи их предков до первого прародителя — всадники с шашкой, а я лошадей только кормить люблю. Да ну нахуй, ему надо, пусть сам и думает, черешня хитроделанная. Не надо усложнять то, что сложно поломать ввиду простоты. Доля правды в его рассуждениях присутствовала, но… Только доля. — О, Майки! — он снова обернулся ко мне в неожиданном воодушевлении. — А давай маме позвоним? — Чьей? — Твоей! — Зачем?.. — Похвастаться! — он вскочил и сбегал в спальню за моим телефоном. — Давай, по видео, я хочу посмотреть на их лица! Родители одобряют любое творчество, когда оно приносит материальные плоды. Ну? Звони! Беседы у нас с родителями не вышло: мама сначала принялась хвататься за сердце, затем расплакалась, а после стала расспрашивать Черри обо всех деталях, и я шепотом за кадром порекомендовал ему не завираться, глядя в глаза опытному юристу. Совет не пригодился, так как следующие полчаса мы чинно выслушивали многословные и красноречивые отзывы о каждой посещенной ею достопримечательности с заверениями, что «подробности» будут при встрече. Мягкая улыбка отца на фоне прогнала из утомленного сознания все тревоги, и по окончании звонка я сумел мирно уснуть даже под хныканье, шипение и беспощадное клацание из гостиной, безмятежно сочувствуя нелегкой доле педагога. — Сучки тупые… Дубовая роща сучков, — бормотал он вполголоса. — Неделя, когда все закончили учиться, эти только начали… Засыпает город, просыпаются эти… Да ебаный в рот, эта работа была к третьему октября, коряга ты гнилая… В этой роще бере-е-езовой… Вдалеке от дебилов тупы-ы-ых… У-у-у, негодую… Я хочу в отпуск. Где орущей лави-и-иною… На меня не летят должники-и-и… Боже, что это?.. Почему?.. Но ведь дегенера-а-аты мы… И уже на пределах ума-а-а… Содрогаются а-а-атомы… Белым вихрем взрывая… Мне мо-о-озг… Он разбудил меня в пятом часу, заставив испуганно подскочить от нежного шепота у уха «Солнышко, пора в школу», зловеще расхохотался, добавив голосом мультипликационного злодея «В школу жизни!», и заманил обедать соблазнительно пахнущими говяжьими стейками. На смену я пришел изрядно помятым — не внешним видом, но физическим состоянием, спасибо драгоценному партнеру — и продолжал широко зевать, однако налетевшая на меня с пакетом радужной расцветки Эмилия подействовала лучше любого будильника. — Поздравлю с картиной! — она ощутимо хлопнула меня по ягодице и протянула свою ношу. — И с Зимними праздниками! Тебя и твоего бойфренда! — Спасибо, — я заглянул внутрь, без удивления заметив там кружева традиционного подарка. — Я вроде не видел тебя всего неделю, но этот декабрь какой-то… Растянутый. — Так бывает, когда много всего случается, — она вытянула руку и продемонстрировала мне средний палец с надетым на него моим же подарком — кольцом в виде кулака, также с отставленным средним пальцем. — Double Fuck You! Или Fuck You Twice! Оно такое крутое, мне очень нравится, спасибо! Ты посмотришь новые трусы? До открытия оставалось чуть менее получаса, потому я позволил ей беспечно разложить их на стойке. Один из нас получил бело-голубой комплект из кружевных стрингов и подвязки невесты, другой — черно-красный из такого же белья и бабочки. — Сами решите, кому что, — подвела она итог, преисполненная ехидства. — Я уверен, Черри напялит и подвязку, и бантик, — я вскинул брови обреченно. — А я труселя. Обе пары на голову, чтобы скрыть лицо. — Жаль, нет чулок, — посочувствовал идущий мимо Ник. — Так даже киоск не грабануть. — Ну почему, — не согласился Алекс. — Можно нейтрализовать продавца психически. Помимо пикантного презента я, как и остальные коллеги, получил здоровенный розовый леденец в виде внушительного мужского достоинства с коктейльными вишнями внутри. Нику достался аналогичный с малиной и голубикой, Алексу — с нарезанными кусками клубники. — Тренируемся, пацаны! — он принялся разворачивать свой. — Всегда хорошо иметь навыки для альтернативного заработка, в конце концов, в непростые времена живем! — Он такой тяжелый, им можно кого-то убить, — примерился Ник. — Майк, хочешь мой? — Который? — я не удержался от остроты, сетуя на дурное влияние Черри. — Этот будет покрупнее, — он улыбнулся понятливо и протянул мне леденец. — Устроишь своему парню double penetration. — Triple, — тихо поправил я под восторженные хлопки Эм. Черри тем временем утомился негодовать, послал всех своих студентов в пешее эротическое путешествие до января и импульсивно выключил телефон, затем заволновался, соскучился и спустя несколько часов прибыл в бар, предварительно намарафетившись, как на свидание. В кожаных штанах и бордовой, слегка просвечивающей рубашке, в сочетании с обнажающими струи дыма на предплечьях закатанными рукавами, круглыми темными очками и снова отросшей бородкой он по праву был достоин дарованного ему Джо звания «His Infernal Majesty». Танцующим шагом, не отводя от меня взгляда с хищной усмешкой, он с вальяжной грацией прошелся от лестницы до моего места за стойкой под как нельзя более подходящий трек Aerosmith «Crazy», а если точнее — строки «That kinda loving turns a man into a slave». Затем весь пафос сцены уничтожила Эм, с воплем запрыгнув сзади ему на спину. Наблюдая, как она с восторгами разворачивает подаренную им футболку с шокированным котом и репликой в стилизованном под комикс пузыре «Lesbians eat what?!», я налил ему швепс, накидал в стакан льда и вишен, плеснул немного розового сиропа и на его глазах добавил пару капель горьковатого кофейного. Мы замолчали втроем, любуясь, как почти черная вязкая субстанция растекается спонтанными всполохами по прозрачной жидкости, спускаясь по ступеням кубиков и обволакивая алые ягоды. — Добавь сверху сливки! — потребовала Эмилия. — И пару кофейных зернышек, я люблю их грызть, — зажеманничал он. — А можно мне такой же? — попросила она, застучав ладонями по стойке нетерпеливо. — Как ты его назовешь? — одобрил эксперимент Алекс. — «Chazzy», — я подмигнул Черри, припоминая его присказку про дикого кошака Честера. — Как «Crazy Cherry». — О, — она замерла, нащупав что-то еще в подарочном пакете. — Это?.. — Сертификат в спа, сводишь свою дохлую, может, очухается, — хихикнул он. — Дохлую? — переспросил я, решив, что не расслышал. — Я как-то утром позвал их вдвоем в зал, Эм погнала по дорожке, как гепард, а ее Сарочка пятнадцать минут покрутила педальки на велике, начала ныть, что устала, и ушла лежать на скамейку с телефоном, — пожаловался он ворчливо. — Теперь я зову ее Дохлая Сара. Так что, Эм, проследи, чтоб она в джакузи не утонула. — Мы совы, мне все утром дохлые, да, Майк? — парировала она. — Ты один тут извращенец. — Биочасовой маргинал, — согласился он смиренно. — А почему ты женщин зовешь на концерты и в спа, а меня нет? — возмутился я шутливо, переводя огонь критики на себя. — А ты пойдешь? — у него загорелись глаза. — И даже не будешь бегать от меня вокруг бассейна, как в «Том и Джерри», чтобы я к тебе не приставал? — Ну, я не то чтобы фанат публичного интима… — На пляже мне так не показалось. — У вас было на пляже? — подскочила Эм восторженно. — Расскажи! — Не рассказывай, — предупредил я его. — И вообще, почему мы постоянно обсуждаем только мою личную жизнь? Давайте лучше вашу. Кто был сверху? В какой позе? Сколько раз? Как долго, не засекали? При всем желании их хоть немного остудить или даже смутить, план мой не сработал — вернее, сработал, но с обратным эффектом. — А ты больше не злишься? — робко спросила Эмилия. — С чего мне злиться? — И не будешь ревновать?.. — Буду, разумеется, — честно признал я, улыбнувшись, чтобы задушить напряжение в зародыше. Ответил мысленно, что прошло уже достаточно времени, чтобы шероховатости сгладились, и я теперь тоже могу смеяться над данным эпизодом. Поставил себе цель говорить обо всем спокойно и открыто, возглавить непредотвращаемое, заодно восстановить доверие с той, чью дружбу ценил, даже несмотря на разницу в этических нормах. — Мне был неприятен не сам факт, что вы потрахались, а то, что вы это сделали за моей спиной, — я тут же пожалел о не самом корректном выборе выражений, заметив широкую и чрезвычайно хитрую улыбку на лице своего избранника. — Лучше бы только один из нас был за твоей спиной, — вздохнул он мечтательно. — Я о том, что я чувствовал себя идиотом, — я не позволил ему сбить себя с мысли. — Почему? — Эм, казалось, действительно сожалела. — Потому что ты трахнула парня, который мне нравился, — я наехал на нее беззлобно. — Это противоречит негласному пацанскому кодексу дружбы. — Но ты же его выкинул, — возразила она виновато. — Он был такой грустный… — Ты что, согласилась из жалости?.. — взвился Черри. — Ладно, ладно, проехали, — я воззрился на него, он — на свои колени. — Вам хоть понравилось? — Если честно… — она обернулась на него сконфуженно. — Не очень… Сорри, Печенька. — Вообще без обид, — он поднял ладонь в знак мира. — Мы больше ржали, — припомнила она, хихикнув нервно. — На самом деле, у нас даже не получилось нормально… Мы вроде как-то начали… — За здравие, — трагически добавил Черри. — Но не закончили. Мы были слишком накуренные. Эй, а ты ему вообще сказал, что у тебя не… — Эй! Тихо… — У него на меня не вставал! — возмутилась она в полный голос. — Давай еще громче, — зашептал он удрученно. — Поори, чтобы услышал весь бар… — Ну Майк же обрадуется, а не расстроится? — она толкнула его плечом. — Давай, пожертвуй своей гордостью ради Майка! — Эм!.. — Так у вас получилось? — подплыл к нам Алекс с простодушной улыбкой. — Вроде да… — она покрутила рукой неуверенно. — Или нет… — С хуй знает какой попытки… — вставил Черри обескураженно. — Ну твой знает… — Извини, он привык, что девушки обычно более… Скользкие. — Ты тоже извини, но у тебя для этого слишком плоская грудь! Я тоже привыкла, что мои партнерки приятные на ощупь, нежные и хорошо пахнут… — А я что, вонял?! — Нет, просто… Парни в целом пахнут как-то не очень. Елочкой из машины. Или этими штуками, которые вешают в унитаз. Без обид. — Без обид. Оба замолчали, косясь друг на друга насупленно. — Если честно… Ты не будешь злиться? — судя по выражению лица, она готовила контрольный выстрел. — Когда мы пытались… Я представляла на твоем месте Арбенину. — Но почему хотя бы не Монику Беллуччи?! — он выглядел по-настоящему оскорбленным. — Прости, но ты не похож на Монику… Ты похож на Арбенину. — Не похож!.. Майк, вступись за меня! Ты же мой мужик, защити мою честь! — А как она выглядит? — я прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. — Неважно! — возмутился он драматично. — Она не в моем вкусе! Хотя… Я тоже не в своем вкусе… — И не в моем… Но зато в его, — Эм погладила его по спине в утешение и ткнула пальцем в меня. — Ладно, — сдался он. — Зато я ртом хорошо работаю… Что?! Нет?! — Может быть, если бы ты побрился… — Так почему ты не сказала?! — Не хотела тебя расстраивать, ты так старался, а у тебя же и так не встал… — Хватит меня унижать! — А ты думаешь, для меня это не унизительно?! У тебя стоит на всех, на мужчин, на женщин, даже на Ру Пола, на всех, кроме меня! Они уставились друг на друга в праведном гневе, тогда как я не вынес театрального напряжения и схватился за плечо довольного Алекса, чуть согнувшись от смеха. — Наш эпичный дуэт из ситкома, — улыбнулся он по-отечески. — Я тут стою и злорадствую, — переведя дыхание, я решил запоздало попытаться спасти достоинство «своего мужика». — Что не только у меня не получается с девушками… — У тебя тоже не вставал? — сочувственно похлопал он меня по спине. — Мне тут на днях бывшая заявила, что у нее со мной за двенадцать лет отношений оргазм был всего восемь раз. Когда вокруг воцарилось долгое траурное молчание, я предположил, что достиг цели. — Так, парни, — Эмилия кивнула Алексу на половину апельсина на разделочной доске под его рукой. — Дай эту штуку сюда. Учитесь, пока я жива. Полагая, что ценная информация в самом буквальном смысле из первых рук мне в ближайшем будущем не пригодится, я тихонько посмеивался над его озадаченным лицом и подозрительным прищуром Черри за стеклами дымчатых очков. Как оказалось, впитать ценные знания вокруг собрались также несколько разнополых посетителей, образовав благодарную аудиторию, и я даже сожалел, что на спонтанной лекции отсутствует главный ценитель. Осознал вдруг, что мне ничто не мешает его позвать, и отлучился на кухню. — Ник, иди сюда, — заглянул я в его менеджерский уголок. — Там Эм показывает на апельсинке, как орально порадовать женщину… — Ага, — к моему шоку, он не обратил на призыв никакого внимания, с загадочной улыбкой неотрывно глядя в экран и что-то медленно печатая. — Что, все? — я догадался, глядя на его томно прикушенную губу. — Завяли помидоры? — Извини, что ты сказал?.. — он рассеянно обернулся ко мне. — Ничего важного, развлекайся! — с необъяснимым чувством досадной потери я вернулся в зал и сообщил ей с трагическим пафосом: — Эм, ты потеряла главного фаната. — Ха?.. — она уставилась на меня озадаченно, затем вдруг лукаво заулыбалась. — Это был план! Помнишь Келли?.. Забыть ее двухметровую сексапильную транс-подругу я не смог бы даже в лихорадочном бреду. — Что за Келли? — очнулся загипнотизированно наблюдающий за ней до сих пор Черри. — Ну Ричард, ты что, не помнишь? — она толкнула его бедро коленом. — Красотка Келли. Анка Пулеметчица или как ты ее назвал?.. — Длинный такой? Я его зову Пифагор, он со мной в зал ходит… — Почему?.. — Гений арифметики, природный талант… — Это был он?! — я не сразу понял, что прячусь за широкую спину Алекса. — Ты его знаешь? — изумленно заморгал он. — О-о-о! — замахала руками Эмилия. — Это сюжет, как сказал Джо!.. — Не надо, я сам! — я выставил вперед руки, наклонился к Черри и быстро заговорил, не позволяя себя опередить: — Эм решила года два назад свести меня с «подружкой», я с ней… С ней! Не смотрите на меня так, он был на каблуках, в парике и платье! Короче, мы потанцевали, потом она… Он попытался меня трахнуть в каком-то закутке, я зассал, извинился и сбежал. — Извинился, — закивала Эмилия, покатываясь со смеху. — Как ты там говорил?.. Идеальный спич для темной комнаты, Майк… Прошу меня извинить, я переоценил свои силы, ты очень интересный человек, мне понравилось с тобой общаться… А-а-а-ха-ха… — Майк такой Майк, — с нежностью вздохнул Черри. — Так во-о-от почему он строил тебе глазки в сауне… — Ого, — она развернулась к нему. — А подробности? — Только не говори, что ты свела ее с нашим Ником, — я хлопнул себя по лбу. — Его, — поправила она. — Правда, мне кажется, Ник не понял, что Рич не всегда Келли… — Бедный Коленька, — жалостливо оглянулся на дверь кухни посмеивающийся Алекс. — К такому его жизнь не готовила. Наша бурная дискуссия неумолимо и неконтролируемо превращалась в новый, новогодний эпизод спонтанного подкаста с кульминацией в виде рассказа, какова истинная подоплека манеры Черри ласково именовать меня «тунцинь». — Короче, слушай! — она наклонилась ближе ко мне, но громкости не сбавила. — Мы тогда в феврале, когда у нас ничего не получилось, решили, что если мы не можем потрахаться, то мы хоть поедим. Печенька заказал самый большой сет суши, там был тунец сашими, и я ему сказала, что Ричард сказал про тебя, что если бы ты стоял на коленях с членом во рту, смотрел вверх и делал вот так щеками, ты бы был похож на рыбу даже больше, чем Анджелина Джоли, потому что у тебя очень большие и… Как это слово… — Выразительные, — подкинул Черри. — Да, глаза. — Если что, мы были накуренные, — предупредил он. — Очень, — кивнула она, снова начиная сконфуженно хихикать. — И Печенька… Ну мы уже пытались, ничего не вышло, поэтому мы не стеснялись. Он сидел, одной рукой дрочил, а второй трогал тунца и говорил, что представляет твои губы. И я сказала, что теперь всегда буду думать о тунце, когда увижу тебя… Я дернулся и в недоумении стер с лица брызги кокосовых сливок, когда Алекс в метре от нас согнулся, оперся локтями о столешницу и сипло захохотал, уронив в морозильник со льдом полный бокал Пина Колады. — Извините, — он не сразу сумел выпрямиться. — Я представил… В конце смены он подошел ко мне, все еще навеселе, и протянул злосчастную банку с четырьмястами евро. — Не обессудь, запамятовал, — развел он руками на мой озадаченный взгляд. — С победой! Не представляя, что с ней делать, да и усматривая в нашем споре после всего пережитого некоторую этическую сомнительность, я вручил ее Эмилии с напутствием на эти деньги сводить свою Сару на свидание. — Эй, я же ставила на Алекса… — зашептала она в ужасе. — Только не говори, что он Алекса первого… — Что?.. Нет! — я испуганно заозирался, ища глазами нашего босса. — Хотя хер знает… — Я ничего не буду отрицать, — возник он за моей спиной, многозначительно подмигнув. Воскресное утро усугубило во мне странное, непривычное и незнакомое до сих пор, отзывающееся и в сердце, и в разуме ощущение, что я ступил на отрезок жизни — долгий ли, краткий?.. Где все происходило так, как я желал. Вернее, происходящим я был всецело удовлетворен и максимально приблизился к состоянию, именуемому счастьем — но не эйфорическим, из ярких всплесков, вспышек и фейерверков. Мерное, тихое, ритмично пульсирующее, как тренированное, выносливое сердце марафонца, оно походило на надежную, плодородную почву под ногами, укрытую мягкой травой. Опыт шептал в загривок — ничто не вечно, все заканчивается, «и это пройдет», как на кольце Соломона, ничто не гарантировано и может поменяться в одночасье, раствориться, как предрассветный сон, оставив в непонимании, что было реальностью. Я не спорил, вынужденный соглашаться, но оттого лишь больше убеждался, что должен, обязан, хочу, стану — фиксировать в памяти такие хмурые утренние часы, выжигать их на изнанке век, как наглядное свидетельство того, что в этой жизни я был счастлив и жил не зря. Сколько бы времени на это счастье ни отводилось. Еще день. Месяц. Год. Десять. Полжизни?.. Он перестал сражаться с ноутбуком и тихо читал какой-то поздний детектив Рампо, пододвинув диван ближе к окну, позволяя мне молча писать. Не двигался по многу часов, привычный к моим капризам; сидел расслабленно и грациозно, согнув в колене ногу и вытянув вторую. Поймав себя на том, что с минуту стою с занесенной кистью, не касаясь полотна, загипнотизированный полоской обнаженной кожи бедра и линией голени под влажно блестящей тканью, я отставил в сторону полутораметровый холст, над которым работал, взял другой, поменьше, и стал без всякой подготовки набрасывать пятнами изящный силуэт — в самой традиционной манере, вне стилей и времени, как есть, с книгой. Позади вместо серой стены и пестрой искусственной елки — узкие вертикальные полосы сёдзи; между ними — лаконичный пейзаж с доминантной белого и акцентами хвои, светлый, как акварель. Вместо традиционных одежд — его «жидкие» шелковые черные простыни. Может быть, легкая светлая обвязка... Или чашка в руке. — Я поставлю чай, будешь? Подарок от родителей этой зимой — фарфоровый сервиз на шесть персон, белый, строгий, с таким же пейзажем черно-зелеными случайными пятнами. Вода, ветви, немного бамбука. Брат на свадьбу получил от них розово-желтый, с выпуклыми цветами, с тех пор вытаскивал только к визиту мамы. Она учла свой «промах». До Нового года оставалось всего два дня, я чувствовал себя счастливым, но не хотел останавливать время, как когда-то под летними звездами, на нашей горке. В недалеком будущем словно ожидало, притаившись, что-то хорошее, интересное, захватывающее, наверняка переменчивое и требующее перемен. Все, чего я хотел, помимо вечных ценностей вроде здоровья и благополучия близких — чтобы человек, пришедший в этом году в мою жизнь… Вломившийся в нее, как несущийся на всех парах локомотив — чтобы он остался со мной до конца. Вечным спутником, но не вторичным, как Луна для Земли, или Земля для Солнца, но как… Один из пары звезд в системе двойного пульсара. Вечное вращение в танце вплоть до полного слияния… Я не разбирался в астрономии и не был уверен, что такой вообще существует, а не приснился мне перед рассветом. Просто счел образ подходящим. Черри напугал меня беззвучным появлением, неожиданным хрустальным перезвоном тихого смеха и невесомым поцелуем возле уха. — Я сейчас чуть не обосрался, — я порадовался, что не выронил маленький чайник. — Ты иногда подкрадываешься как хищник. — Прости, — он обнял меня сзади и прижался носом к затылку, вдыхая, затем щекой к шее. — У тебя руки демиурга. — Это как?.. — Никто так красиво не заваривает чай, — его шепот приятно щекотал кожу в вороте. — Все, что ты делаешь руками, превращается в искусство. На самом деле, я хотел сказать, что у тебя очень красивая шея, но ты не любишь комплименты внешности, поэтому… Я усмехнулся благодарно: тепло внутри разливалось от обоих замечаний. Сумерки спустились незаметно. В процессе плетения напоминающих позвоночник узлов за его спиной я старался держать тело под контролем и отстраненно размышлял, что непременно стоит сменить ковер на татами — так стало бы гораздо проще поддерживать чистоту. Он дышал все чаще и поверхностнее, едва заметно подрагивал, смахивал влагу с ресниц и покусывал пересохшие губы. В какой-то момент я замедлился и поймал его взгляд в небольшом зеркале напротив, почерневший и затуманенный. Остановился в опасении, что перетянул, прошелся пальцами по каждому узлу между вывернутых за спиной рук, проверяя тугость, на мой взгляд, умеренную. — Как ты себя чувствуешь? — я поднялся с колен и потянулся за чашкой, чтобы напоить его и позволить немного прийти в себя. — Любимым, — он выдохнул не сразу. — В безопасности. Что могло быть более лестным? Разве что мелкая дрожь внизу живота и острое напряжение под скомканной тканью чуть ниже. Спустив с плеч, я оставил ее на бедрах, чтобы ворс не тер чувствительные колени и не отвлекал зудом. — Что тебе больше всего нравится в том, что мы делаем сейчас? — я мягко запрокинул его голову и позволил опереться на себя плечами, чтобы отдохнуть. Полагал, что он станет говорить о передаче контроля, страхе и чувстве беспомощности, легком экстриме, сексуальном аспекте обвязки, эстетике на грани… Беззвучное «Ты» одним выдохом оказалось неожиданностью. Осторожно повернув его голову, я заглянул в широкие в полумраке зрачки напрямую. — Твои руки. Твой мозг, — едва слышно, обрывками слов, сглатывая, превозмогая дрожь, часто моргая. — То, что будет дальше… Что ты из этого сделаешь. Я любуюсь тобой. Он ничего не утаивал, раскрываясь передо мной до хрустящего позвоночника-корешка переплета. Отнимая остатки самообладания. От его ответов кружилась голова, потому я поднялся, чтобы ненадолго приоткрыть окно и впустить в комнату немного прохладного воздуха. Все думал об этом свистящем «Ты», прижимая его к себе за талию в полудреме, когда наступила ночь. Воспринимать себя чем-то эстетически ценным было крайне тяжело, и отнюдь не из сомнений в собственной ценности. Я едва ли был способен выйти из тени, отбрасываемой ролью «демиурга». Или, скорее, наблюдателя. Того, кто всегда остается за кадром, вне жизни, существует, чтобы фиксировать самое ценное в ней — то, что посчитает достойным маленькой вечности. Не полноценный участник, но функция автосохранения в системе. Его близость впервые, чуть ли не насильно знакомила с непривычным, почти дискомфортным чувством, что я… Полностью внутри. И эта его забавная тяга к моим рукам. Желание улечься щекой в ладонь, тереться носом о тыльную сторону, целовать пальцы, ткнуться лбом в предплечье, прося ласки, как кошка. Гладить кончиками ногтей мои запястья, отчего по коже до самой макушки бежали мурашки. Будто он собирался превратить это место в новую эрогенную зону. В такие моменты бывало тяжело поверить, что мы встречались всего полгода. А не пятнадцать или двадцать лет… Его сорок второй день рождения начался ураганным ветром — неожиданно теплым, температура на улице поднялась до плюс восьми. Взглянув в окно после вибрации будильника, он безапелляционно заявил, что никуда не пойдет и собирается проспать до обеда, а после до ночи валяться в кровати, смотреть сериалы, обнимать меня и отдыхать от мира. Никаких тренировок, телефонов, друзей, коллег, поздравлений… Спустя час, матерящийся и злой, стал собираться на работу, параллельно ругаясь по телефону с Дином. Я воспользовался его отсутствием и отправился на цветочную базу неподалеку, чтобы набрать материала для букета. Не разбираясь в декоративной флоре, выбирал «на глаз»: сначала хотел составить какую-нибудь яркую, даже кричащую композицию в кроваво-бордовых тонах с пепельными элементами, под стать его пылкости и экспрессии образа… Затем замер во внезапном озарении прямо посреди прохладной залы с поразительно богатыми для зимы рядами всевозможных растений. Его образ-маска — для мира. Для меня он иной. Ветвь голубой ели, почему бы и нет? Ароматная, светлая, будто присыпанная первым снегом. Сухой хлопок, нежный на ощупь. Непременно белые розы, самые длинные, с толстыми, колючими стеблями… Букет намечался метровой высоты и жесткий, как веник. Сухоцветы погуще, эвкалипт для бледной зелени… Любая девушка при виде такой композиции от ужаса превратилась бы в ведьму и использовала бы его как метлу для побега, но творческий порыв захватил надо мной власть. Что это?.. Пион? Роза? Розообразный пион? Пионовая роза?.. Где название?.. Нет, стоп. Это не он. Раскладываем все обратно. Сначала лучше ответить себе на вопрос. Какой он — для меня, моими глазами, изнутри? Бездумно, ассоциациями, цветовыми пятнами, тактильной памятью, разумом. Крепкий, как стебли подмерзшего вереска — руками не оторвать, только резать. Сухой, как гипсофила, пусть остается, тоже белая, густая, как россыпь звезд. Колючий, как роза? Метровые розы ставим на место, у него шипы только в татуировках, как ядовитый окрас у безобидного цветка. Можно вот эти, кустовые, или вон те, здоровенные, как мячи, с розоватыми краями лепестков?.. И добавим пару упругих шаров пионов… Или что это вообще такое?.. Тоже розово-лиловое, надеюсь, он не скривится от подобной гаммы. Белый мак тут откуда взялся?.. Или это не мак? И зелень, побольше зелени, немного хвои в основание, пожалуй, оставим эвкалипт, и еще лиловые эустомы, какая-то ментоловая мелочь… Сколько новых слов за один день. Хаос из белого с торчащими гейзерами пыльной зелени и вкраплениями пастельного, как розовый кварц… Или как воспоминания о бледном закате в тот теплый облачный день на море, когда полоса горизонта платиной спаивает воду и небо воедино. Серебристо-лавандовый песок под ногами, низкие мазки облаков оттенка цветущей вишни, прожилок лотоса, тех самых бедер какой-то там нимфы, капилляров на белках его заплаканных глаз… Боже, Майк, ты, наверное, не выспался, что это вообще за сравнение?.. Интересно, кто-нибудь замечал, что у его губ аметистовый подтон? Это не о нем. Он — разный. Для кого-то другого — шипастый и ядовитый. Этот, с позволения так назвать, букет — о моем отношении к нему. Мой внутренний взрыв из паники, желания, восхищения, боли и бездонной нежности. В крайнем случае, передарит крестницам, девочкам обычно подобное нравится. По крайней мере, Лили. Лоле явно больше приглянулся бы веник. Может, все-таки добавить небольшую веточку хлопка? Хуже уже не станет… Хотя вдруг он нырнет в букет лицом и угодит ею себе прямо в глаз? Это же Черри. Попытавшись дома воткнуть всю растительность в нужном порядке в самую крупную вазу, я понял, что немного переборщил, так как тяжелая конструкция диаметром приближалась к среднестатистическому зонту. Перенес букет в спальню, чтобы не конкурировал за внимание с елкой в гостиной, надул шаров, розовых и белых, прилепил их двусторонним скотчем к потолку за «макушки», отошел в дверной проем… С сомнением сфотографировал и отправил Джо в надежде услышать мнение коллеги. Тот ответил большим пальцем вверх, подозрительным смайликом и вдогонку вопросительным сообщением «Он что, родил тебе дочь?». Получил скептический ответ в своем же духе — «Ага, сразу две». По совету Себастиана я также купил черничный чизкейк вместо обычного торта и заранее вставил туда свечи в виде четверки и двойки. Поначалу думал переставить их местами, но в итоге решил на вероятное ворчание со стороны именинника заявлять, что сорок два — это ответ на «Главный вопрос жизни, вселенной и вообще». Как начитанный человек, он должен был оценить юмор. К тому же сорок второй год в его жизни явно по количеству хороших событий опережал двадцать четвертый. Он приехал взбешенный в третьем часу и с порога протянул мне бутылку далеко не самого дешевого коньяка с требованием срочно придумать, кому это передарить, потому как у нотариуса он уже был. — Хочешь, поедем к папиному другу в тир? — я забрал у него пальто. — Тут недалеко, сразу за городом. Он разрешает по своим мишеням стрелять. — Хочу, — решительно заявил он, шумно выдыхая через ноздри, как бык на родео. — Я вообще хочу провести остаток дня по своему плану! Поедем в тир, там проголодаемся, потом поедем за наггетсами, потом в кино на мультик про котика, я давно хотел сходить, не зря же ему ветку дали… И я хочу начос с сыром и сладкий попкорн. И попить. Потом приедем домой и ты больше не будешь сегодня рисовать, ты будешь со мной валяться, гладиться и чесать мне спинку. Все. И я сейчас пойду, переоденусь нахуй в треники, возьму твой самый старый худак и буду так ходить весь день. Потому что это мой день, как хочу, так и хожу! — А тебя поздравить сейчас или вечером? — я поймал его за талию, преграждая путь в спальню. — Как хочешь, — он в растерянности заморгал, глядя перед собой, затем сумел совладать с эмоциями. — Вечером. Я все еще бешеный… Ты меня будешь комфортить и развлекать весь день, я расслаблюсь, морально подготовлюсь, и тогда ты можешь спеть мне «Happy Birthday» и что-нибудь подарить. Можно глубокий минет, как вариант, но я скромный, не настаиваю. О, а хочешь посмотреть, что мне подарил Джо? Он сказал заехать к нему на студию, я как раз мимо с работы ехал… Он достал из своих пакетов бумажный с изображением единорогов, из того, в свою очередь, фигурку популярного японского вокалоида сантиметров в двадцать высотой — голубоволосой девушки в школьной форме и высоких чулках с аккуратно пририсованными, очевидно, кистью Джо, бородой и густыми бровями. — Хацунэ Майку! — радостно представил он игрушку, прижав к груди. — На следующий день рождения я уломаю тебя побрить ноги и надеть такие штуки. Первый порыв категорически отрицать подобное развитие событий сменился скорым смирением, что я не являюсь исключением и также периодически попадаю под действие «Эффекта Черри». В тире часом позже я поразился его ювелирной точности, с которой он разрядил в несчастную бутылку и мишень позади нее весь магазин «Сайги», не дрогнув и с приличного расстояния, затем его же вальяжной расслабленности в обращении с «Глоком» и «ТТ». По пивным банкам он попадал, даже не прицеливаясь. — Я так понимаю, ты у отца не только машину «одалживал»? — поинтересовался я в машине, глубоко впечатленный. — Нет, меня Роберт научил, — отмахнулся он. — Если б я добрался до батиного, то застрелился бы. Или сел в колонию для несовершеннолетних. — А кто вручил тебе коньяк? — этим вопросом я надеялся перевести диалог в менее печальное русло, но вышло только хуже. — Угадай. — Джо? — Нет, ты что… — Дин? — Нет, Дин отделался тортом, который я не люблю, так что я оставил его им со Скоттом, они там до сих пор ковыряются. И подарочной картой, которую я ему подарил месяц назад, мы так каждый год делаем. — Вики?.. — Она с миссис Чиной и всеми девчонками улетела в Барселону. — Сдаюсь. — Мать! — он взвился, стукнув ладонями по рулю. — И еще так заботливо… Силинь, ты только не налегай… Я прикрыл глаза и отвернулся, чтобы не выругаться. С запоздалой тревогой отметил, что все это время, с октября или даже конца сентября, не думал о его хронических проблемах с алкоголем. Да, никогда полностью не забывал о них, постоянно изворачивался в баре, мешая ему что-то, по вкусу напоминающее традиционный коктейль, только с нулевым градусом, чтобы визиты ко мне на работу не становились пыткой, но… Данный аспект вылетел из активных мыслительных процессов. Стал обстоятельством, вроде кровяного давления или пульса, который хорошо бы периодически проверять, но кто этим занимается до пенсии?.. — Майк, — он считал мои эмоции после недолго молчания и затронул тему сам. — Только, пожалуйста, не становись со мной параноиком. Я должен справляться сам. Моя психика всегда балансирует на конце иголки и постоянно куда-то заваливается, я научился с этим жить. Не держи меня за инвалида, хорошо? Можешь чуть-чуть помогать балансировать или потом помочь подняться. Как ты тогда сказал?.. Что поднимешь меня с пола, если я упаду. Я вижу, что ты делаешь для меня. Но не бери на себя роль жены алкаша или строгой сиделки. Я такое уже проходил, будет только хуже. Когда я понимаю, что никто не поможет, да и не должен, я нахожу остатки сил, чтобы взять себя в руки и встать. Лучшее, что ты можешь сделать — не добавлять стресса, но ты и так не добавляешь, ты самый уравновешенный человек, которого я встречал. И иногда прощать мои… падения. — Ты хочешь сказать, не впадать в созависимость. — Да. Хотя я это никогда для себя так не формулировал, — он опустил голову устало. — На самом деле… Мне тяжело говорить это вслух, но я понимаю, что зависимый. По структуре личности. И если слез с чего-то одного, то сразу ищу другое. С веществ на бухло, с бухла на спорт, со спорта на что-то еще… И так по кругу. С людьми то же самое. Это не просто страх быть покинутым, я буквально зависим, если пускаю все на самотек. Звучит как бордерлайн, но по тесту я недобрал один пункт. Формально здоров. Но… Если честно, не уверен, что не соврал. Wishful thinking. Тебя это не пугает? — У тебя для этого диагноза феерический самоконтроль, — я положил ладонь ему на шею сзади, восстанавливая контакт. — Спасибо, я для этого рву жопу. — Черри, — я подождал, пока он повернется ко мне, чтобы поймать его взгляд. — Меня это не пугает. Ты меня не пугаешь. Мог бы продолжить, что, похоже, во мне самом живет что-то темное, та самая тень, так жаждущая этой зависимости, трепещущая где-то на фоне от знания, что кто-то живой и настоящий может всецело мне принадлежать. Желающая проникать в него тонкими щупальцами без ограничений, оглядки на здравый смысл и принцип «Не навреди». Возможно, меня и прежде тянуло к таким «поломанным», гиперчувствительным и нервным, и я запрещал себе приближаться, начиная с наркоманов в лесу на холме или того же Роба с его проблемами и рехабами, и заканчивая Эмилией, на момент нашей встречи не просыхающей и почти бездомной. И если все мои картины о метафорических ранах, как он полагал, то он — самый израненный из всех, кого я знал. Я почитал про эту Эди… Модель Эди Седжвик, якобы случайно лишившую себя жизни алкоголичку, когда он упомянул, что назвал в ее честь свой ушедший с аукциона портрет. Нашел цитату Уорхола о ней и горько рассмеялся: «Один только взгляд на нее – и я увидел, что у нее проблем больше, чем у любого другого человека, которого я когда-либо встречал. Такая красивая и такая больная». Он возвел ее в культ и любовался прекрасным закатом, скорым и трагичным. Я бы сделал так же полгода назад, но теперь идти по его следам не собирался. Базальт психического фундамента способен был выдержать падение моего «angel with a broken wing», как в той песне о ней, с любой высоты и с любой скоростью, а та пугающая тень, мой черный, огромный, вязкий союзник, тянущий к нему любвеобильные тентакли — смягчить или даже погасить удар. Чего внутри было больше — синдрома спасателя, страха потери, желания обладать или чистой, без сторонних примесей, бескорыстной любви, — я не ответил бы даже себе. Он смотрел благодарно и почти жалобно, с оттенком отчаяния и надежды, и я замер, стараясь запомнить это выражение глаз, зная, что ничего красивее уже не увижу. Останься мы пообедать его драгоценными наггетсами, не успели бы на подходящий киносеанс, потому взяли их навынос и затолкали в мой рюкзак. — А туда можно со своей едой? — усомнился я у входа в зал, понимая, что благоухаю фритюрницей на весь этаж. — Похуй, что они нам сделают? — он уже в холле принялся увлеченно поглощать попкорн, предварительно щедро добавив в него сырную посыпку поверх сладкой, и оттого сделался чрезвычайно довольным. Помимо контрабанды я нес также коробку начос с тремя соусами и напитки, не до конца веря в его клятвы все это сгрызть, и не зря. Весь мультфильм, с момента начала наводнения и до самых титров, он беззвучно проплакал. Я не слишком внимательно следил за сюжетом, так как постоянно косился в его сторону и зависал, не в силах оторвать взгляда от его лица, метался между жалостью, умилением и восхищением, боялся лишний раз громко вздохнуть или двинуть рукой, дабы не спугнуть бесценный момент. Широко распахнутые, блестящие от влаги глаза за бликами стекол напоминали о вирусном видео с черным котом, завороженно трогающим лапой низко висящий на елке блестящий стеклянный шар. И эти нежные брови с изящным заломом, сведенные в сострадании… Несчастный кот на большом экране терпел приключения и невзгоды, Черри же переживал за него, как за себя, периодически промакивая нос рукавом худи и заедая слезы своими наггетсами. Я же не понимал, отчего он так вовлекся в эту нехитрую историю, однако его сверхчувствительность… Или, скорее, чуткость казалась чем-то потусторонне восхитительным. — Тебе так понравился мультфильм? — я сочувственно рассмеялся, когда в зале включили свет. — Да… — он не собирался вставать и дожевывал свои острые начос, роняя крошки и периодически всхлипывая. — У меня горит рот, я дракон… — Так оставь их. — Нет… Мы зашли в уборную умыться, затем я устроился за рулем, чтобы он мог покончить со своей трапезой. — А что именно тебя так растрогало? — столь бурная реакция меня все еще немного забавляла. — Это же просто мультик по животных. — Это не просто мультик, это высказывание о сути бытия! — он принялся махать куском курицы, жевать и вещать одновременно. — Проекция целого мира в одной маленькой истории! О жизненном пути, о трагедиях, через которые мы проходим, о потерях, о дружбе, о смерти и том, что все конечно, и плохое, и хорошее , и сама жизнь… О разности нас всех, о столкновении характеров, сосуществовании. О вечных ценностях… О прекрасных вещах, которые мы приобретаем в пути, о доме, о взрослении, трансформации, метаморфозах… Туда столько заложено метафорически, Майки! Я понимаю, за что дали ветку! — А можешь поконкретнее? — я пытался представить, сколько же всего происходит у него внутри и как богат разум, способный разглядеть такую масштабную философию в маленьком анимационном «зеркальце». — Что ты там увидел? — Ну представь, — он вдохнул поглубже, явно не собираясь высказываться лаконично. — Этот маленький кот — это ты… Абстрактный «ты», если угодно. Он живет в доме своего мертвого хозяина. Того уже давно нет, он покинул этот мир, умер или уехал, может, эвакуировался, зная о будущей катастрофе. Не так давно, если кот еще жив. И этот кот — герой, который живет прошлым, цепляется за прежнюю жизнь, которой больше нет, за воспоминание о ком-то, кто его очень любил. Настолько, что там весь дом в статуэтках этого кота, и огромная скульптура… Нет, хозяин точно умер, он бы его не оставил, если так сильно любил. И котик тихо живет прошлым, у него все спокойно, он ловит рыбу, его немного гоняют собаки, но у него есть убежище, а потом… Наступает жизнь. Как стихия. Затопляет его старый дом, разрушает его мир целиком, и он вынужден бежать и спасаться. И в пути ему попадаются всякие долбоебы и придурки, один такой друг-флегма, которому на все поебать, другой друг-хордер, который держится за свои бессмысленные вещи, третий бесполезный добрый дебил, это я про ретривера. Потом он встречает существо, которое становится для него родительской фигурой, кормит его, защищает ценой самого важного… Я про полет. Потом уходит. Я думаю, этот эпизод на скале — это про мирную и неизбежную смерть и смирение с уходом близкого. И эпизод с этой стаей говнарей, когда они их взяли к себе в лодку — что надо помогать в беде даже самым тупым, наглым и бесполезным существам. Такие будут встречаться постоянно и подставлять в самых тяжелых ситуациях, как когда они побежали за зайцем и бросили капибару… А потом этот потоп, как метафора беды, уходит, и все вроде бы становится как прежде, налаживается… Но есть существа, для которых твоя катастрофа была единственной средой, в которой они могли существовать. И они умирают без воды, как эта огромная рыба. Такая грандиозная. Как Левиафан. Он же тоже пару раз спасал кота. Тоже — существо из прошлого, горестного и тяжелого, и его следует отпустить, даже если это почему-то печально… Как будто в самых ужасающих периодах всегда будет то, по чему после будешь скучать. И кот мирно провожает его в небытие. Может, автор тоже кого-то терял. Много раз. И приобретал. Находил друзей… — Потроллил каждого, — я улыбнулся догадке, что он говорит будто бы о себе. — Ага… — все это время он дирижировал все тем же наггетсом. — Одного — что собирает всякий мусор, другого — что воняет и спит все время, третьего — что он радостный идиот… Там явно у всех героев есть конкретные прототипы. А ты что думаешь? — Ну, у меня весь фильм было ощущение, что кто-то засунул Миядзаки в «Блендер». — В блендер?.. — Я имею в виду программу, но… Да, — я прыснул, вообразив его интерпретацию. — Но драматургия и музыка мне очень понравились. Получив мое одобрение, он засиял и смог наконец-то спокойно поесть. Вечерняя пробка из города и скорые сумерки привели нас к выводу, что в качестве десерта мы угостимся ожидающим в холодильнике чизкейком и никуда более не поедем, так как за минувший день он основательно вымотался. После своего внезапного анималистического катарсиса шарикам он радовался, как маленький ребенок, а цветам — как юная барышня из Инстаграма, куда те и отправились минутами позже, сфотографированные раз двадцать после ряда страстных поцелуев, объятий и прыжков на месте. Глядя, как он обнимает букет и трется о цветы лицом, я порадовался, что не стал втыкать в композицию острых и твердых элементов. — Майки, он такой… — он силился подобрать слова, но никак не мог глубоко вдохнуть. — Такой… — Какой? — Почему ты выбрал именно такие цветы? — Я тебя таким вижу, — я слегка опасался, что спровоцировал у него аллергию или приступ астмы, но оказалось, что мокрый кот выжал из него не все слезы. — Так какой? — Невинный. Он думал долгих десять секунд, формулируя в уме желание перед тем, как задуть свечи, затем в третий раз разрыдался, уткнувшись мне в грудь, когда развернул подарок. Я гладил его в приятной и немного неловкой растерянности и тихо выжидал, когда эмоции улягутся, надеясь, что эта свобода экспрессии заодно поможет ему избавиться от напряжения, скопившегося за последние пару недель. — Где ты его откопал? — он снова зацеловал меня, затем усадил на диван, влез боком ко мне на колени и стал внимательно рассматривать каждую страницу. — Я его годами искал… Видел только одно издание семьдесят первого года за три с половиной тысячи, но я же не фраер, покупать книгу за такие бабки… — Ты заработал почти сто, можешь позволить себе книгу за три, — я пожурил его ласково. — Это твои сто тысяч, — он поднял на меня смущенные глаза. — Минус налоги. — Ты их заработал своим трудом, — я прижался губами к его виску, озвучивая то, во что верю. — В противном случае эти картины бы просто раздарили или выкинули после моей смерти. — Я могу взять комиссию десять процентов, — подумав с секунду, заключил он. — Как твой агент. — Ты не агент, — я приподнял его голову. — Ты — модель, вдохновение и содержание. Без тебя бы ничего не было. — Фифти-фифти?.. — Идет. Ты решил весь день проплакать? — Если ты не против? — Не против. — Со мной просто никто никогда так хорошо и бережно не обращался, и мне очень тяжело поверить, что то, что со мной происходит, это реальность, а не мой бред или какая-то хитрая инсценировка, и что ты настоящий, никуда не денешься и не выгонишь меня в следующий момент, — он смотрел на меня так доверчиво и преданно, что сердце само сжималось и ускорялось. — Это реальность, — я обнял его крепче. — Кстати, этот фотограф тоже преподавал в университете, в Токио. Эйко Хосоэ. Если честно, я немного увлекся, пока и искал, и заказал еще его альбомов… «Объятия» и «Частный пейзаж», новые издания. В первом ню, во втором актер травести бегает в кимоно по полю. — Майки… Я хочу так же, — он прошептал, откровенно возбужденный, водя пальцами по фотографии с торчащими из тренированного тела его любимого писателя стрелами. — Мы сделаем лучше, — я пообещал ему в губы, осторожно сдавив пальцами за шею. К вечеру ветер стих, но снаружи ощутимо похолодало, потому мы закрыли окна, включили гирлянды и устроились на диване с чизкейком и его ноутбуком. Собирались смотреть сериал на его выбор, но вместо этого снова разговорились. — Не думал, что доживу до такого возраста, — он вытащил из своего куска свечу в форме цифры четыре. — В двадцать кажется, что это уже глубокая старость. Я не хотел стареть. Думал, с моим образом жизни мне это и не светит. — А сейчас? — Сейчас, изнутри этой головы мне кажется, что я все еще там… Что мне все еще… Шестнадцать? И что где-то есть все эти взрослые, что я еще ничего толком не понял о жизни, но не хочу жить как они. И весь этот мир вокруг, такой комплексный, сложный, пестрый, от которого все болит, и… Боль и радость идут в соотношении две трети к одной, в лучшем случае. Два года назад я думал, что не хочу больше ничего. Прошлым летом — что все, чего хочу, это благополучия для сыновей и хороший обезбол. И чтобы у меня хоть один день просто ничего не болело. Хотя бы один. Я в тридцать пять уже начал потихоньку разваливаться. В тридцать девять потерял Криса. Мне тогда казалось, что на этом все закончилось. Думал, что закончу в сорок один. Случайно или как-то… Сам. А сегодня… — Сегодня? — подтолкнул я, когда пауза затянулась. — Сегодня я думаю, что хочу столько всего сделать. Показать тебе все красивые места, где я был, поехать туда, где не был. Увидеть, как повзрослеют Себ и Исайя, как малышки пойдут в школу, какими они вырастут… Как тебя пригласят в Милан или Лондон, как мы купим всратый треугольный дом в лесу и я буду там орать песни, а ты искать беруши. Как либерасты победят католиков на выборах и я смогу завести семью, такую как хочу… Еще надо поймать эту долбаную Аврору, посмотреть полное затмение в шестьдесят втором году, увидеть, куда придет материаловедение и наука в целом, и медицина… Завести собаку, потому что когда живешь с кем-то, ей не так много приходится быть одной. Я работаю днем, ты вечером, она не будет скучать. Если мы когда-то решим… И я это говорю сейчас не на эмоциях. Не под алкоголем. Мне спокойно внутри. И еще у меня есть большой список мюзиклов, которые я хочу посмотреть на Бродвее, и сериалы, продолжение которых я жду, и куча рецептов, которые я собрал в закладках и хотел тебе приготовить. Это было таким неважным даже год назад, а сейчас мне критически важно сделать один соус для пасты, потому что ты любишь пасту, а я в этом охуеть как хорош, и я хочу, чтобы ты его попробовал. И еще много чего попробовать с тобой. Только боюсь немного, что ты решишь, что я окончательно впал в зависимость от тебя. — Знаешь, я думаю, у нас есть потенциал, — я придержал его тарелку, не дав в пылу эмоций уронить на себя ее содержимое. — Ты впадаешь в зависимости, а я зацикливаюсь. Копаю вглубь. Все остальное уходит на второй план. — Это значит?.. — Что если я зациклился на тебе, я не успокоюсь, пока не изучу все, что возможно, в тебе и о тебе. А пока ты живой и меняешься, пределов не существует. — Это ты мне так обещаешь вечную любовь? — А что такое любовь? Он замолчал надолго, я даже успел попробовать чизкейк и нашел его слегка кисловатым. — Это штука, которая заставляет нас хотеть стать лучшими версиями себя, — выдал он, когда я уже почти забыл, о чем спрашивал, наслаждаясь уютным молчанием рядом с ним. — Любовь?.. — Да. То, что дает силы делать действительно невероятные вещи со своей жизнью… То, что позволяет сохранять связь с другими. Дает силы сострадать. То, на что ты можешь опереться и расчитывать, когда больше ничего не осталось. — Тогда можешь рассчитывать на меня, — я потянул его к себе и сам едва не опрокинул тарелку, которую уже он изловчился поймать с паническим «Взаимно!». Он уснул на моих коленях, не досмотрев и одного эпизода, я же в нежелании тревожить его сон чинно досидел до конца сезона. Перебирал пальцами мелкие кудри и иронизировал мысленно, что меня всегда учили держаться подальше от таких, как он. С виду переменчивых, неблагонадежных, беспокойных, суетливых… Шатающихся по миру, не зная, куда приткнуться… Какие еще поверхностные выводы я мог бы сделать о нем, исходя из стереотипов? Чтобы так и не узнать никогда, какой он невероятно сильный. Какое огромное, упрямое сердце бьется в его грудной клетке, сколько там любви и света. И теперь оно в ряде аспектов принадлежит мне. И если не оставлять его одного, держать крепко по ночам, позволять уткнуться носом в живот, шею, бедро, куда захочет, и не отпускать, то он продолжит справляться. Говорят, с годами таким, как он, нередко становится… проще. Метаболизм затихает, гормоны успокаиваются, на горизонте — мирная старость, которой он так боялся во времена бурной юности. Неплохая перспектива с нашей точки обзора. Взгляд скользнул с края экрана к светлеющему в полумраке полутораметровому холсту, который я отложил днем ранее ради нового портрета. В центре — монументальный колосс, колонна в виде человеческой фигуры — отнюдь не сломанная, но цельная, крепкая, нерушимая. Выше и крупнее прежних, старых идолов, от которых остались одни развалины. На первом плане — засохшая земля, шипастая сухая лоза, мысли-Левиафаны. На этой растрескавшейся от жажды земле я так долго и без толку пытался прорастить хоть островок зелени, но почва оживала только под ногами, в остальном — оранжевая пустыня, простертая до самого горизонта. На картине над колоссом, выше, дальше, разыгралась гроза. Под ней — ливень стеной. Ниже, фоном — сплошное море травы, густо цветущие луга, где мертвая лоза превращается в пышные ветви в окружении полевых цветов. Под его грозами моя пустыня оживала. Тридцать первого я проснулся первым, незадолго до полудня, от бьющего в лицо зимнего солнца— тусклого, холодного, низко висящего в ореоле золотой оправы над облачным горизонтом, похожим на сплав благородных белых металлов, голубовато-молочный с нежно-лиловыми разводами, как иридий. Выше — облака, напоминающие темные клубы дыма. Ниже — силуэт холма, пологий и безлюдный. В голове — до комического запоздалое понимание, почему перестали работать мои блэкаут-шторы, стражи стабильного сна: любитель раскидать свои вещи по подоконнику, крепко спящий подле меня, вот уже полгода методично оставлял «двери» импровизационно «шкафа» открытыми. Стоило купить ему стул со спинкой пошире, отведенный специально под его локализованный бардак. Он лежал на боку, извернувшись в позе настолько художественной, что невольно закрадывались сомнения, так ли крепок его сон. Грудь медленно приподнималась, от запрокинутой над головой руки, над почти безволосой подмышечной впадиной совершенная линия очерчивала мягким изгибом натянутую мышцу пекторалис, продолжалась штрихами по ребрам, спускалась на живот, гладкий и расслабленный… По-прежнему подтянутый и рельефный, когда он стоял или позировал — не то привычка, не то стремление покрасоваться передо мной, благо есть чем. Но теперь, по центру, от пупка и выше — линия альба, вокруг — нетронутый импульсом идеал. Я знал тактильно, не нуждаясь в прикосновениях в доказательство, какая кожа там нежная и горячая. Насколько сильные эти скульптурные бедра. Сгиб у тазобедренного сустава — запредельный уровень эстетики. Тянуло наклониться к нему, разбудить поцелуями и увлечь, но он казался мне в тот момент таким нереалистично красивым, что страшно было даже громко дышать. Момент, достойный навсегда остаться в вечности… Или хотя бы в моей памяти. Звук стучащего по экрану стилуса разбудил бы его, фотографировать обнаженного бессознательного человека — занятие неэтичное, но я мог позволить себе вот так беззастенчиво разглядывать бедра спящего любовника и растушеванные по ним прозрачными занавесками золотистые полосы солнечных лучей. Не считая презента, запрошенного им же днем ранее, он вручил мне на праздник предмет крайне любопытный, даже неоднозначный — маску ручной работы, раскрашенную как традиционная японская маска демона «они», но по форме похожая скорее на сдержанную венецианскую, в то же время слишком реалистичная, как сглаженный и облагороженный слепок с конкретного лица. С юношеского, почти безволосого, не считая пучка на подбородке. Куда более миловидного, чем я помнил на собственных старых фотографиях. Судя по форме скул, тот, кто лепил ее, за основу брал снимки из старшей школы или первых лет академии. Над губами, чуть улыбающимися в манере Джоконды, автор работал особенно тщательно… Чем рушил свое инкогнито. — Ты сам сделал? — я поразился его чувству стереометрии. — Мне помогали, — в попытке скрыть волнение он прятал руки и старался стоять у меня за спиной, глядя из-за плеча. — То есть основу сделала девушка Себа, она учится на скульптора, а я внес финальные штрихи и раскрасил. — А почему у меня рога? Ты нашел еще кого-то? — я оглянулся на него с ухмылкой. — Чего?.. — насупился он. — Нет, у них могут быть рога, это же мэнгу, вот, смотри! Он поднял руку, демонстрируя локоть с татуировкой маски аналогичных цветов. Белое лицо, черные острые рога, брови и борода, красные «волосы» по краям, боевой раскрас в виде красных полос на щеках. Отличие — золотые рельефные узоры на лбу и скулах маски. — Что такое мэнгу? — я обернулся на него, зная, что в каждом его символическом жесте таится минимум один скрытый посыл. — Часть самурайского доспеха, защищающая лицо, — он стал искать телефон, чтобы продемонстрировать исторические примеры. — Функционально то же самое, что и твои богу для кендо, только без ущерба аутентичной эстетике. — Почему именно это? — Потому что ты привык скрывать свое лицо, иногда даже от меня. — Это напоминание? — Оматериаливание, — он выговорил это не с первого раза. — Овеществление. Когда ты можешь увидеть и пощупать что-то абстрактное, оно становится более управляемым. Ты же любишь контроль. — И что мне с ней делать? — я обнял его в благодарность и устроил подбородок на плече, разглядывая обманчиво мирную, хитро улыбающуюся личину за его спиной. — Я бы предложил повесить на выставке и подписать автора, — оживился он. — Ребенку будет лестно висеть рядом с таким мэтром. — Спасибо, — я прижал его крепче, не разобрав до конца, какие эмоции вызывает во мне этот подарок. — А костюм тебе не понравился? — поинтересовался он удрученно. — Какой костюм?.. — Как какой? На Рождество! — он заозирался в поисках пакета и принялся ворчать. — Ты что, забыл свой подарок у меня дома? Эти художники… Вечно витают в своих мирах, к чему им материальное?.. Хороший черный костюм, приталенный крой, у тебя такого нету, я весь твой шкаф помню. Там буклет вместе с рубашкой лежал, надо просто пойти в их магазин и померить. Твой размер рубашки я знаю, поэтому мог так взять, а костюм лучше сразу по фигуре сажать. Тебе же надо в чем-то на открытие идти? Так что пойдем, когда они откроются. Можно в четверг, второго уже все будет работать… — А к чему такая спешка? — я заулыбался, наблюдая за его активной жестикуляцией. — К тому, что я хочу посмотреть! Так! Все! Теперь можешь поздравлять меня. Ой, нет! Я забыл самое главное! — он подскочил на месте и возвел руки к небу торжествующе. — Меня же купили! Мою охуевшую рожу, ты ее закинул в угол и с лета не трогал, так что я вбросил, перечислил в описании все регалии со ссылками… Все, неси мое кольцо! Я требую кольцо, у меня сегодня день ангела, можешь подарить мне два подарка! — Ну поехали, — я рассмеялся, когда он в растерянности замер и уставился на меня испуганно, явно не ожидавший такой легкой победы. — Давай лучше после праздников, там скидки будут… — Что, все? Зассал и дал заднюю? — Мне важен сам факт, что ты согласился! — На что? — Подарить мне кольцо! — А кроме кольца тебя что-нибудь интересует? — Ну вообще, если честно, я бы хотел новые часы, но давай потихоньку… — Хорошо, собирайся, поехали, — я сделал приглашающий жест в сторону коридора. — Купим тебе колечко с брюликами, какое понравится. — Ты серьезно? — он прищурился недоверчиво. — А в чем проблема? Это же просто аксессуар. Или нет? — я снова развеселился от его хмурого взгляда. — Черри, это же не в твоих интересах, из нас двоих тут я Золушка, а ты принц на серебристом Мерсе, тебе невыгодно принимать от меня кольцо. — Выгодно! — он скрестил руки на груди, задышав чаще. — Я хочу ходить по универу, тыкать всем в рожу рукой и говорить, что мне сделали предложение! А потом припереться к Августу в магазин и так ручкой, ручкой… Вот, смотри, шалава патлатая, твой так называемый «муж» девять лет с тобой до Таллина доехать не может, чтоб бумажку подписать, а мой через полгода… — Я его слепила, из того, что… — я перебил его, но не смог продолжать, расхохотавшись. — Ты поэтому так увлекся картинами? Если не хочешь заводить себе папика, заведи кого-то обычного и сделай из него папика?.. — Ты меня раскусил. — Вон твой подарок, sugar baby, — я указал под елку и оперся спиной о стену, чтобы отдышаться. — Ане потом расскажу, хоть поржет… На самом деле это твой подарок на прошлый Новый год. Немного с опозданием. Так что ты вправе требовать еще два. Он вынырнул из пакета, уставился на меня в растроганном изумлении, прижимая к груди запечатанную винного цвета коробочку, и робким шепотом спросил: — Можно открыть?.. — А что с ним еще делать? Любоваться? Я приблизился, наблюдая, как он осторожно вскрывает целлофан, затем разглядывает упаковку, вертит в руках фирменной формы флакон, опасливо снимает крышку, принюхивается… Расплывается в улыбке, распыляет себе на запястья с приличного расстояния, наученный опытом. Улыбка сделалась шире, затем сделалась ошеломленной. — Ты сказал, на прошлый? Ты купил его в прошлом году? — Ровно год назад, тридцать первого декабря. Думал, увижу тебя после нового года и отдам. — Но… Ты же… Мы же не были знакомы толком? Как ты?.. Ты же тогда не был у меня дома и не… Как ты узнал? Тебе кто-то сказал? — Это целая история, — я присел рядом с ним на диван и хмыкнул в смущении. — Я тридцать первого утром докупал подарки родственникам, зашел за мамиными духами, я всегда их ей дарю. И подумал, что попробую поискать твою розу. Не огурец на льду, а ту, с металлом и всякими специями, которой ты пах весь двадцать третий. Я понятия не имел, где искать, мне помогла консультантка, бедная, я ее замучил описаниями… Что это роза, но не сладкая, и не свежая с куста, а такая густая, зрелая, но при этом холодная, как с кладбища, и немного перченая… Короче, она мне все возможные розы на бумажке дала понюхать, хорошо, что в мужском отделе их не так много. Потом догадалась, что это твой «Розовый хер». Это было с самого начала очевидно, если бы я задумался… Я понюхал — вроде оно. Но на тебе приятнее. Думал, надо ли мне это, что я с ним буду делать? Подушку пшикать и дрочить, представляя тебя? Я потом с таким ядреным запахом вообще не усну. Потом смотрю, а там «Cherry Smoke». Вишневый дым. Думаю — да это же судьба. Это про тебя. Ты Черри. У тебя на руках дым. Попросил понюхать. И оно пахло так… Точно как ты, когда налакался своего бренди с ликером и дышал на меня спиртовой вишней, в твой прошлый день рождения. Я тогда подумал… Был в таком романтическом настроении. Что для меня так пах наш первый поцелуй. Извини за пошлость. Так что я не мог не купить. Но если тебе не понравится, то… Он порывисто схватил меня и надолго уткнулся лицом в шею, дыша заметно глубже обычного, затем так же резко поцеловал, взял мое запястье, побрызгал на него «дымом» и приложил свое. — Больше никто не будет спрашивать, почему мой мужчина зовет меня вишенкой, — он улыбнулся почти застенчиво и опустил глаза, вытерев нос. Прикрыв веки, я притянул его обратно, ольфакторной памятью откинутый на год и один день назад, в полумрак у высоких окон-витрин бара, к его бархатному пиджаку под ладонями и твердым мышцам под теплой тканью, к бархатному ежику на затылке. Тогда его стрижка была намного короче, да и я сбривал все под двойку, а теперь был вынужден укладывать падающие на глаза пряди, не готовый жертвовать приятными ощущениями его пальцев в волосах ради опрятного вида. Мы танцевали на протяжении нескольких песен, всего минут пять или… Не больше десяти, но эйфории от этого неловкого пошатывания, несмелых прикосновений и недолгого, в пару секунд, поцелуя хватило на недели — как искры, жара которой достаточно, чтобы поджечь все внутри. Чувственные поцелуи с оттенком кисло-сладкой ягодной дымки год спустя, в мастерской, под радужной елкой — достойная награда за терпение. В качестве подарка на именины он попросил меня съездить с ним — не за кольцом, но на море, без причины и цели, просто прогуляться по берегу, закутавшись поплотнее от пронзительного ветра. Дойти до устья той извилистой реки, возле которой веками стоял мой расколотый дуб, найти какую-нибудь интересную трофейную корягу, заглаженную до белизны волнами. Он носился по пляжу с беспечными воплями, кружился и подкидывал туфлями влажный песок, восторженный и свободный, иногда приседал, собирал ракушки и ссыпал их в карман своего элегантного пальто вместе с грязью и сухими водорослями. Порывы ледяного бриза сопровождали крутые, пенистые волны, хотелось плотнее обернуть его в тонкий шарф или снять очки, чтобы он их не потерял на мелководье, где едва не замочил брюки, в последний момент отпрыгнув от накатывающей воды. Сложно было определить, глаза слезятся от колючего ветра или необъяснимо интенсивного ощущения счастья. — Смотри-и-и, какая огромная! — он вдруг подбежал ко мне с раковиной в руках, рыжей с белой изнанкой, размером с крупную монету. — Рифленая! — Только ядовитые не подбирай, — я передернулся, припомнив один из кошмаров. — Я ж не совсем отбитый, — заверил он, будто такая вероятность существовала. — Ленозавр… Я так зову дочь Чины, она как-то затолкала в банку гадюку и прибежала с ней, как с погремушкой… О, перо!.. Он умчался к берегу, затем гордо продемонстрировал находку: — Воронье, наверное. А ты знал, что некоторые животные видят ворон радужными? Это у нас зрение так устроено, что… О, еще одно! Снова прискакал, протянул мне второе, голубовато-белое, и я показал жестом, что не горю желанием вынимать руки из карманов. — Я всегда боялся их трогать. Начитался, что у птиц всякие паразиты, насекомые, мыл их обычно перед… — Так ноль градусов, все давно сдохло, — заверил он невинно. — Хочешь, я тебе помою? Прежде чем я успел ответить, он уже купал оба пера в море, периодически матерясь и отпрыгивая. Затем вдруг совершенно позабыл про свое занятие, обнаружив нечто более интригующее: — Майк, смотри, я нашел черную, закрытую! Прямо как в том странном сне. Только теперь я предпочитал думать, что ядовитый моллюск в конусообразном убежище с узором-кардиограммой, абстрактная опасность, которой неоткуда взяться в неприступной гавани — это я сам, в полноте своих страхов и уязвимостей. А значит, он по-прежнему в безопасности, я не пораню его. Трепет, с которым он глядел на свои ракушки, словно на бесценные алмазы, напоминал мне себя же в детстве, подбирающего все подряд и тащащего в свои многочисленные «штабики». А что, если действительно воссоздать хижину из нашей тихой, безопасной бухты? Купить небольшой участок прямо на берегу, я видел подобный недавно за тридцать с небольшим, в ста пятидесяти метрах от пляжа, недалеко от родительского дома. У папы и брата ведь до сих пор хранятся остатки стройматериалов от их домов, в сухости и сохранности, не в тех масштабах, чтобы маяться с продажей, но нам много и не надо?.. Купить участок, возвести там что-то летнее, уютное, с панорамными окнами на море и лес. С огромной, светлой мастерской. Оборудовать под нее целую… — О чем ты думаешь? — Черри являл собой негодование во плоти, когда не получал должного внимания. — Когда я был мелкий и родители только купили землю, где сейчас дача… — я отставил локоть, позволив взять себя под руку. — Папа иногда приговаривал… Что мужчина может считать себя полностью состоявшимся в жизни, когда построил дом. Два сына у него есть, деревьев целый сад. И мне всегда казалось… Бессознательно, наверное, что это такая универсальная формула, и если не выполнить все три пункта, как он, то… Сдохнешь одиноким и несчастным. Бред вроде, но… — Choke me, daddy, — он потянулся к моему уху с соблазнительным стоном. — Никто же не уточнял, как именно выполнять эти пункты? — Твоя правда, сынок, — я со смехом похлопал его по спине по-отечески. — Я считаю, ты был бы прекрасным папой, — заявил он, отпустив мою руку и снова заскакав. — Ты будешь моим папочкой? Купишь мне качели? — Обычные или для?.. — Обычные, но такие тоже! — глаза его загорелись предвкушением. — Я в детстве всегда мечтал о больших качелях, но у меня была только веревка с доской для жопы, я сам сделал. — А куда мы их повесим? — Придумаем! — Ты спросил, о чем я думаю, — я сам взял его за руку, замедляя. — О том, что если бы была такая возможность, я бы, может, взял где-то здесь землю под небольшой домик. — На дюнах? — он с сомнением оглянулся. — Ну мы же не будем строить небоскребы прямо на песке, — я вспомнил старый деревянный магазинчик на пляже в километре от железнодорожной станции, уже тридцатый год переживающий все непогоды без особого ущерба. — Такая маленькая крепкая хижина на хорошем фундаменте… — С башней! — он потряс мое плечо и обвел рукой мнимое здание. — Как маяк! И наверху беседка с таким открытым камином по центру!.. Я засмеялся от абсурдного и воодушевлявшего осознания, что мы оба уже давно — абсолютно и необратимо взрослые, без надзора и оценки сверху, а значит, нас никто не способен ограничить в фантазии, кроме финансов. Мы вольны воплотить в жизнь любой каприз, хоть пятиметровые качели, хоть дом с личным маяком, особенно если Черри продолжит создавать себе заковыристые финансовые челленджи. Я-то рисовать не устану никогда… — Прикинь, — он вдруг встал как вкопанный с трагическим лицом. — Мне Дин звонит. — Не бери. — Не могу, я тогда буду нервничать, — он гневно потряс телефоном. Они проговорили с минуту, после чего Черри внезапно завопил и описал по пляжу широкий круг бодрым галопом, вернувшись ко мне с победным кличем. — Ма-а-айк! Они там со Скоттом!.. Починили! Мой спектрометр! Это лучший подарок! В смысле, от них! Вернее, Скотт починил! Сам сломал, сам починил! Давай поорем? Мне надо проораться! Если страшно, отойди! Отбежав к краю воды, он расставил руки в стороны и завопил на мотив главной песни из мультфильма «Frozen»: — Fuck it a-a-all, fuck it a-a-all, don’t give a shit anymo-o-ore! — Ты мне напомнил анекдот, — я подошел к нему и встал рядом, лицом к лазоревому небу над зеленовато-серебристыми водами горизонта. — Flip the ta-a-ables, screw you a-a-all! — Если заколоть человека сосулькой… — I don’t ta-a-ake this bullshit any-y-ymo-o-ore… — То орудие преступления никогда не будет найдено… — I don’t give a fu-u-uck… — гневный вопль перешел в истерический смех, затем сменился молчаливым недоумением, когда телефон снова завибрировал от сообщения. Лицо его озарилось нежным умилением при виде присланной Вики фотографии его крестниц-двойняшек, одна красовалась в бело-голубом блестящем платье снежинки, вторая махала руками в того же цвета кигуруми акулы, хищно улыбаясь во все зубы. Передние два уже сменились на постоянные, подозрительно знакомой формы… Я всмотрелся в снимок, затем перевел взгляд на его растроганную улыбку при виде малышек, снова на фото и на него… Отвернулся, глубоко вдохнул и задержал дыхание, чтобы самому не заорать в небо от смеси восхищения и фрустрации, вопрошая провидение, когда уже сюрпризы от этого человека закончатся? Жизнь рядом с ним — как сплошной бразильский сериал с нескончаемым бюджетом… Нет, я не стану задавать вопросов. Когда-нибудь потом, не сегодня. Слишком много всего случилось за декабрь, я не готов… Продрогнув на ветру, мы возвращались домой по пустой трассе, я заставлял себя не строить компрометирующих все стороны водевиля гипотез, но никак не мог переставить давить усталую улыбку, представляя, будто попал в игру. Открываешь одну туманную локацию — по периметру возникают затянутые дымкой загадочные проходы в еще десяток… Отвлечь меня от конфузящих дум сумела только сменившаяся музыка, когда в своем эклектичном и непредсказуемом плейлисте Черри откопал какой-то тяжелый немецкий рок, медленную и драматичную композицию с давящими гитарами и полным безысходности, пессимистичным вокалом. — Это Раммштайн? — припомнил я единственный коллектив, с которым был более-менее близко знаком в рамках жанра. — Почти, это их предшественники, — он подпевал по своему обыкновению, на мое непривычное ухо, с идеальным немецким произношением. — Интересная группа, я ее в университете много слушал. Там все держалось на харизме вокалиста, потом он ударился в религию по личным причинам и свалил, они взяли другого и продолжают… Вроде неплохо, но пока странно. — А о чем песня? — В двух словах — о надежде. Могу попробовать перевести, если хочешь, — он включил ее заново и стал повторять за вокалистом одними губами, без пауз, дублируя все в переводе. — Я дрейфую по иссиня-черным водам… Сквозь ночь… Море, голодное, почти меня сломило. Тут, наверное, лучше «погубило». Я сражаюсь с течением… Или, скорее, «волнами». Я чувствую вкус собственной крови. Дальше припев… Ты — моя земля на горизонте. Я уже могу тебя видеть. Ты — мой свет маяка. Так не дай мне утонуть у твоих берегов. Потом второй куплет… Шторм направил мою лодку к дому… Сквозь ночь. Над бурлящей пеной я давно… посмеялся? Я думаю, он имеет в виду… Что-то вроде горького смирения. Если честно, я не знаю, как это точно перевести. Я наглотался холодной воды… Я вдыхаю запах твоей влажной травы. Ты — моя земля на горизонте… Потом снова тот же припев. — Красиво, — я улыбнулся ему с теплотой, узнав знакомые сравнения. — Да, — он посмотрел на меня мельком и вернул улыбку. — И с хорошим концом. Меня всегда держала на плаву эта строчка про траву. — Ты так хорошо знаешь немецкий? — Немецкий я знаю плохо, а вот песни этой группы хорошо. Ой, у них еще есть «Зеемансрозе», я обязан тебе включить! Я ожидал услышать что угодно, но не вальс с аккордеоном вместо вступления, поначалу предположив, что он перепутал треки. Однако когда тот же глубокий баритон с налетом академизма в манере и классическим мелким вибрато затянул куплет в атмосфере романса начала прошлого века, беспомощно уставился перед собой. Следом грянул пиратско-кабацкий припев мужским залихватским хором, затем второй куплет — снова вальс, и за ним, наконец, кульминация — классический хард-рок в духе «ничто не предвещало». Черри дал мне прослушать песню до конца и включил повторно с собственным манерным переводом: — Давай-ка, мой красивый юный матросик, позволь нам с тобой… Э-э… Пошароебиться, как это прилично сказать? Покутить. Снимай свои матросские штаны, все должны видеть нашу… Э-эм… Страсть? Давай, мой юный матросик, ха-ха, заткни мою течь… Ты моя матросская розочка, скоро уже я начищу твою палубу… Припев! Далеко, так далеко-о-о… Ты был от моей гавани… Охотно, так охотно я останусь у тебя этой ночью. Далеко, так далеко… Мне так долго пришлось тебя ждать… С радостью, с такой радостью ты разжег мой огонь! Я рассмеялся до слез, но не столько из-за двусмысленного содержания песни, сколько из-за томных, нарочито сексуальных интонаций, с которыми он озвучивал свой перевод, еще и высоким, почти женским тембром с совершенно непристойным придыханием. — Погоди, это не конец! — предупредил он, довольный произведенным эффектом. — Там второй куплет еще… Ты не одинок, матросик, сворачивай свои паруса… Купи себе пару лотерейных билетов, юноша, я буду хранить тебе верность. Покажи мне свою мачту, матросик, сбрось якорь. Быстро отцветает морская розочка… Э-э… Дальше морская команда вроде «Полный вперед!», не знаю аналог… — У меня… Идея… Твоего костюма на Хеллоуин, — я немного пришел в себя и отдышался. — Портовая роза… Такая дамочка в корсете и красной юбке. — А ты будешь моим морячком? — он подергал бровями. — Морячком будет Эм, — я снова заржал. — Драить палубу… А я буду пират… Черная борода… Его коварное пошленькое хихиканье подсказывало, поленись мы воплотить эту задумку — я непременно однажды нарисую его в этом непристойном образе. С красной юбкой. Или красной тряпкой. После красного кимоно и белых веревок. Мы не договаривались накрывать на стол, потому на обратном пути заехали в один из его любимых ресторанов, где он заранее заказал навынос внушительную плату закусок с когда-то понравившимися мне канапе. Меня о том, конечно, не предупредил, и к семи вечера нам также довезли увесистый сет из его любимых суши. — Нас же двое, — вздохнул он, разведя руками над столом в гостиной, куда теперь помимо елки и еды с трудом влезала даже припасенная мною бутылка детского шампанского с парой бокалов. — Можем пару дней никуда не выходить, — обрадовался я, отодвигая в сторону тяжелые подрамники, чтобы приставить поближе табурет с кухни. — Знаешь эту примету? Как встретишь, так и проведешь. Ты встретишь голый, сытый, оттраханный и в шелковой простыне. А я в мастерской, как всегда и хотел. — Я готов! — он упал на диван, призывно протянутыми руками требуя меня в свои объятия, затем спохватился и уполз в душ, оставив мне ноутбук с наказом подыскать музыкальное сопровождение и пару-другую подходящих фильмов. Потирая руки в предвкушении, я без труда нашел анимационную полнометражку, над которой сам в начале двухтысячных от души прорыдался вместе с Джо. В оригинале она называлась «Tokyo Godfathers», но перевели ее почему-то как «Однажды в Токио». Убедился у дверей ванны, что он ее каким-то чудом из внимания упустил, разложил поблизости пару альбомов и наточил карандашей, полагая, что запас слез, выплаканных в честь вчерашнего кота, за ночь восстановился. Зажег все гирлянды, застелил его любимое белье винного цвета… Если примета работала, год предстоял потрясающий. К одиннадцатому часу, дважды намокнув и высохнув, я обзавелся внушительным числом новых планов и идей, десятками скетчей, стертыми о ковер коленями и святой верой, что не нуждаюсь в легких, тяжелых и любых других наркотиках, так как эйфорические изменения сознания обеспечивает сам организм. Черри тем временем пережил внеочередной катарсис, ощутил внезапный прилив энергии и погнал меня к холму смотреть первые залпы новогодних фейерверков. Отыскал свою шляпу, вставил новые плаги, зачесал на свой вкус мои волосы, сложил в пакет бокалы и шампанское, так и не вскрытое, и по прибытии в парк у подножия принялся делать бессчетные селфи с напитками на фоне рождественской ели, как пояснил, «для отчетности». Я смиренно терпел, любуясь ею — высокой, метров в пять или выше, густо усеянной сияющими в темноте голубыми, белыми и серебристыми блестящими шарами. Деревья вдоль мощеных дорожек украшали крупные синие звезды, в окнах многоэтажек вокруг горели свечи и огни всех цветов, откуда-то доносилась приглушенная, сотрясающая округу басами танцевальная музыка… Он предложил забраться на вершину и смотреть салют оттуда, подмигнул, напомнив про «должок» с первого «свидания», отмахнулся от моего ворчания, что он сейчас вмажется плашмя в мокрую травянистую жижу на крутом склоне в своих скользких туфлях… Ступая следом и вздыхая от безысходности, я благодарил прекрасное сцепление трекинговых ботинок и готовился ловить его в случае ожидаемой оказии. Несмотря на мат и ряд акробатических пируэтов, он с гордым видом подал мне руку — не из солидарности, но в стремлении ухватить за талию и закружить в танце, чуть не свалившись на ровном месте после всех приключений. — Спускаться будет сложнее, — предупредил я, забираясь пальцами за его ремень, чтобы проверить, ожидал ли он ответной любезности всерьез или дразнил меня. — Давай дома, а то, зная нас, еще продуем какой-нибудь жопный нерв… — Седалищный. — Как скажешь, — он поймал мою руку и снова увлек в импровизированный медленный танец, но вскоре спохватился, что мы без музыки. — Только не Валера, — попросил я, заглянув в его айфон. — Джизус? — Не… — «Careless whisperer»? — У нас что, других песен нет? — О! — обрадованный находкой, он включил чуть менее заезженную и удобную для него в диапазоне «Send Me An Angel». — Я думал после того, как увидел тебя той ночью, когда телефон потерял… Что ангел-хранитель подсказал мне, на кого смотреть. А теперь у меня свой архангел. — Это был странный год, согласись, — я остановился, сцепив руки у него на спине под пальто и наслаждаясь теплом под пальцами. — Очень насыщенный. — Один из лучших в моей жизни. И самых трудных, но в позитивном смысле. — Это как? — Я сначала охотился на тебя, как кот на птицу… — Рыбу, — поправил я, и мы оба засмеялись. — Заливную… — А потом пытался выковырять из ракушки. Ты один из самых закрытых людей, которых я встречал. — Закрытых? У нас был секс на первом свидании. Вот прямо здесь, на том склоне. — Эм… Если быть точным, я тебе отсосал при первой личной встрече в общественной зоне отдыха. — Не считая кладбища. — Это был инцидент, а не свидание! — он погрузился в приятные воспоминания, начав раскачиваться. — Я тогда, у тебя дома, как… Весь день себя в строгом ошейнике держал. Думал, только бы не спугнуть, только бы не… Я работал над этим год, нельзя, чтобы… — Год? — Я из кожи вон лез, чтобы тебя зацепить… — То есть ты знал, что так будет? — Нет… Я же не Макиавелли, я ничего не планировал. Я просто… Почему-то ужасно хотел понравиться именно тебе. Знаешь, я помню нашу самую-самую первую встречу, полтора года назад. Уже больше. Это был адский день, на самом деле. Не знаю, заметил ли ты, наверное, нет, у тебя было столько посетителей. Я вернулся с поминок, сел на диван и… Сидел, сидел. Думал, что теперь со мной будет? Как будто время ничего не лечило. Вообще. И в какой-то момент понял, что… Если не уйду, то повешусь. Как есть, хоть на этом ремне. Меня вообще ничего не держит. Я молчал и не выпускал его из рук, позволяя выговориться. — И я просто вышел из дома и пошел, как в сказке, куда глаза глядят. В первое место, которое увидел. И там… — он усмехнулся меланхолично. — Там ты с этим сиропом вишневым, такой… «Пей давай или я тебе сейчас это в очко залью, долбоеб». И это было лучшее, что произошло за… Может, за весь год. Ты был как… Из другой реальности. Где еще можно улыбаться. И где я имею право радоваться. Как мой личный огонек. И ты всегда с тех пор был… Снисходительным ко мне. Нет, не то слово. Милосердным? Я думал — окей, вот сейчас он меня точно вышвырнет. Сейчас скажет свалить нахуй. Не подходить, не говорить с ним, не… А ты просто смотрел так… И сейчас тоже. Мы ведь не так долго вместе. Но достаточно, чтобы понять, кто перед нами, верно? Оценить масштаб катастрофы. Но ты не опустил руки. Не осуждаешь. Ни разу не осудил. Я тебя смущал, бесил, раздражал, но не разу не видел, чтобы тебе было… Противно или чтобы что-то неизменяемое во мне вызывало твое недовольство. Все то во мне, что всегда кого-то отталкивало. — Я это называю тотальное принятие. Моя интерпретация любви. — Мне нравится эта концепция. — Хотя с тобой… Это не совсем оно. Ты просто… Не знаю. Нравишься мне целиком. Кажешься изначально цельным. Завершенным. Мне не с чем смиряться, я не хочу ничего в тебе менять. Ты вспоминаешь ту первую встречу. Я не помню точно, первая это или нет, но я смотрел на тебя и думал… Как кто-то живой и настоящий может быть настолько совершенным? Ну… в моих глазах. Как это вообще возможно? Я сначала думал так только про внешность, потом смотрел на тебя и… Про внешность — это не только твое лицо и анатомия. Это кинетика, пластика, мимика. Как ты дышишь, говоришь, смеешься. Потом ты открыл рот и… Все. Я заблудился. В сумрачном лесу. — И готов пойти через все круги? — голос его сделался еле слышным. — Ну я же не один иду… — Смотри! — он вдруг дернулся всем телом и указал пальцем в сторону шоссе под опороченным нами склоном. — Яга! Прямо как моя, та же модель! Ох, моя Ягодка… Лежит где-то на свалке. — Подкопим и купим тебе новую Ягодку, — утешил я его. — Вишневую. — Простой седанчик лупоглазый, — вздохнул он мечтательно. — Деревянные панели, светлый кожаный салон… Чтобы… Хе-хе… — Чтобы пятна были не так заметны, я тебя понял, — я попытался представить наше единение в машине, но припомнил собственный опыт и пришел к выводу, что это скорее красиво, нежели удобно. — Я хотел сказать, чтобы летом зад не пекло, но мне нравится твой ход мысли, — замурчал он, широко улыбаясь. — Я как-то на той Яге поехал на море летом, жара, пиздец, я за день обгорел, красный был, как настоящий помидор черри… Сел за руль в трусах, включил кондей и ка-а-ак прилип… Потом отлип с воплями, смотрю на спинку — а там такой тонкий слой кожицы остался. Я прижимал его к себе плотнее, чтобы не дать подмерзнуть на холодном ветру, слушал забавные истории и родной хрустальный смех, любовался городскими огнями, вспышками салютов на триста шестьдесят градусов вокруг, и думал, что… Этот холм — уже в своей новой, «лысой» ипостаси — сделался для меня сюжетообразующей декорацией, радикально изменившей не то восприятие реальности, не то непосредственно ее саму. На пологой, устланной газоном вершине, лежа плашмя под тусклыми городскими звездами, над шумом пролетающих где-то внизу машин, я прочувствовал на собственном примере, что являет собой близость, случившаяся по любви. До того момента — сочетание эфемерное, почти мифическое. На нем же под безоблачным зимним небом цвета океанских глубин я впервые осознанно ощутил себя долгосрочно, полноценно счастливым. — Мне запомнились твои слова, — тихо произнес он, когда я поделился с ним этой мыслью. — Что для одного бывшая свалка, для другого — волшебный лес. А еще… Раньше я ассоциировал себя с тем срубленным деревом за домом, с торчащими наружу корнями. А сейчас — с твоим дубом. Ты сказал, он самый красивый в мире. Домой я вернулся сухим и невредимым, он — продрогшим и в мокрой обуви, в связи с чем был отправлен в горячий душ, куда затянул и меня. После мы молча лежали в обнимку, смотрели в окна на соседские салюты, послушали в полудреме бой курантов и речь президента, упомянувшего тот самый мультфильм, который мы накануне смотрели в кинотеатре, в контексте если не мира, то хотя бы сосуществования… — Меня впервые не выбесил политик, — пробурчал Черри сонно. Отлепились друг от друга, чтобы написать всем близким и поздравить с наступившим двадцать пятым, еще раз перекусили, убрали еду в холодильник, нехотя умылись и переползли в кровать, уснув безмятежно в руках друг друга… Чтобы проснуться в пять утра от оглушительного грохота, звона и треска из гостиной. Оба сели в воцарившейся тишине, переглянулись, включили свет и направились на вероятное место аварии. С нервным смешком я допустил, что очень зря понадеялся на судьбу, отодвигая подрамники в угоду табурету, и не стал подкреплять украденные из гаражей стекла: все три, ничем более не страхуемые, съехали от стены и эпически раскололись, вероятно, благодаря железному ведру, стоящему прежде позади, теперь — под. — Ну хоть елка цела, — я осторожно отодвинул крупный осколок от ножки стола. — Мазаль тов, — Черри направился на кухню, подхватил со столешницы бокалы с недопитым шампанским и вручил один мне. — Не переживай, стекло бьется на счастье. — Так… Одевайся, — отпив под его ироничный тост, я сделал целеустремленный вид. — Там еще осталось.