Русалка

Разум затуманивался. Возможно, причиной тому были дневной зной и палящее солнце, под которыми Аделаида послушно драила палубу. Она старалась не думать. Не вспоминать днём о всём, что творится после заката. Не думать. Представлять каждый раз, что всё произошло с кем-то другим, что тело и она — это две отдельные единицы. Всё, что творил Себастьян с её телом по ночам не считается, как только боль утихает, стирается, забывается страшным сном, чтобы вернуться, когда солнце склонится к горизонту. Не помогало. Очень долго не помогало. День, второй, третий… неделя. Для команды она стала капитанской женщиной. Матросы не смели открыто говорить ей гадости, но Аделаида видела, что они лишь выжидают, и понимала шаткость своего положения. Только поэтому молча зажимала свои слёзы, терпела синяки на своём теле и больше не пыталась сопротивляться. Теперь бедолага понимала значение взглядов, которые бросали в её сторону все матросы, кроме боцмана. Они хотели оказаться на месте капитана и знали, что рано или поздно доберутся до юного тела. Пираты ожидали своей очереди, когда она наскучит Себастьяну и отправится игрушкой развеять их скуку. Шимус один обращался с ней тепло. От его печальных слов, сопровождающихся неизменным «горемыка», девушке хотелось плакать. Предупреждал же, говорил. Вот бы ей послушаться. И пусть даже пойти под венец с этим доном Диего. Право слово, неужели он был бы хуже? Стал бы он её бить? Все его слова, пусть и были полны похоти, но ничуть не угрожали ей, его будущей жене. А вдруг всё сложилось бы, как предполагала матушка? Но что об этом грезить, когда прошлая жизнь жирно перечёркнута. Настоящим для Аделаиды стала палуба, которую требовалось как следует драить. Снова и снова. Изо дня в день, пока не заноют руки. Но в тяжёлом труде она ощущала спасение. Свободу от тела и тяжёлого бытия. Мысли могли вернутся к осколкам грёз, которые у неё остались. С каждой ночью их число уменьшалось. Аделаида всё больше ощущала себя мёртвой. Порой она сомневалась, что может носить старое имя, принадлежащее недалёкой мечтательнице. Отчего-то Себастьяну нравилось видеть её в той самой порванной сорочке, в которой он взял её в первый раз. Он заставлял Аделаиду надевать её каждый раз и ожидать его. Белая сорочка казалась неким особым свидетельством её поруганной невинности, ставшей трофеем. В свою каюту насильник девушку не звал, подчёркивая её место на корабле. Она даже не подстилка капитана, она — вещь, которая должна помнить своё место, где её используют снова и снова. Сначала капитан, а потом… об этом не хочется думать. Ей некуда бежать с корабля. А расплата на острове, какой бы она ни стала, теперь не кажется чем-то кошмарным. И всё же тот страшный день настал. Возможно, это произошло через месяц, как Себастьян и предсказывал, а может, раньше. Команда начала роптать, а сама Аделаида больше не интересовала капитана так, как в первые дни их «тесного знакомства». Привыкшая гасить разум в иллюзиях прошлого, она слишком поздно сообразила, что что-то идёт не так. Капитан выволок её в сорочке на жилую палубу, наконец подарив команде, чтобы те не грустили до прибытия в порт к распутным женщинам. Себастьян удалился. В ужасе Аделаида наблюдала, как члены команды спорят о первенстве. Попытка сбежать на верхнюю палубу была мгновенно пресечена квартирмейстером. Глядя на него, такого высокого, она с ужасом представляла, что он способен с ней сотворить. Его руки сомкнулись на её плечах, и Аделаида поняла, что бывают руки куда более сильные, чем у капитана. Кричать было бесполезно, но только в звуке собственного голоса она помнила себя. Команда радостно начала пользоваться своим «подарком», доказывая, что бывает во много раз хуже прежнего. Даже насильник-капитан стал казаться не самым страшным монстром на судне. Ужаснее всего стал именно калейдоскоп из лиц и боль, которая не прекращалась совсем. Ночь растянулась в бесконечность. Ей не позволяли перевести дух, подремать или просто передохнуть. Всё свелось к одному лишь насилию над её телом. Один, второй, третий, десятый. Только Шимус воздержался и предпочёл уйти подальше от команды. Когда прозвучала команда одеваться и приниматься за работу, Аделаида поняла, что не сомкнула за ночь глаз. У неё недоставало сил даже добраться до своей каюты и переодеться. Такую, измученную и ослабшую, её выволокли на верхнюю палубу, вручили ведро с водой и щётку. Переодеться не разрешили. Капитан приказал драить палубу в разорванной белой сорочке. Проходящие мимо матросы бросали многозначительные фразы относительно обеденного времени. Боцман разок украдкой прошёл мимо и подал девушке чашку пресной воды, шепнув, что до острова остались считанные дни. Скоро она сойдёт с корабля и… что? На острове снова придётся платить. Или возвращаться? Но кому она такая теперь нужна?! Свою ошибку Аделаида осознала слишком поздно. Нужно было остаться дома. Послушаться родителей и выйти замуж. Всё лучше, чем та жизнь, которая открылась перед ней. Она сама не поняла, как умудрилась дожить до обеда. Но когда увидела сальные взгляды команды, обещающие, что отдыхать на судне она больше не будет, вместо привычного страха появилась холодная решительность. На её стороне были расположение корабля и внезапность. Никто даже не ничего понял, когда она уверенно направилась к борту. Секунда разделяла её и квартирмейстера, который почти поймал её, почти затащил обратно на палубу, чтобы мучения продолжились. Она слышала его крик, пока летела в холодные солёные волны. Когда вода сомкнулась над её головой, девушка ощутила, что может по-настоящему отдохнуть от всего. Не пытаться бороться и что-либо доказывать. Тело тонуло, и Аделаида не стремилась ему мешать. Лишь пыталась заставить себя. вопреки внутренним протестам, впустить внутрь воду. Дать ей наполнить себя. Отдаться морскому дьяволу. Впервые по своей воле. Наконец тело само стало требовать вдохнуть побольше живительного воздуха, и она вдохнула. — Спи, дитя, — слышала она, пока тьма смыкалась, а такое чуждое ей тело билось в последних судорогах, — больше не будет боли. «Спасибо, кто бы ты ни был!» — успела она подумать напоследок.

***

Разорванная сорочка облепила тело, не позволяя даже на дюйм развести ноги. Лоскуты ткани у ног продолжали порхать у ступней, словно крылья бабочки, на волнах. Холод стал чем-то привычным. Если сначала она вздрагивала от ледяных объятий того, кто подарил ей долгожданный покой, то со временем остыла настолько, что могла даже ощутить некую тень тепла. Он ничего не требовал взамен, лишь окружал заботой и погружал в сладкие сны. В этих снах было столько счастья и безмятежности, что она не желала просыпаться, а он и не будил. Порой её сны прерывало дивное пение. Он говорил, что это поёт океан, но немногим счастливчикам довелось его по-настоящему услышать. Он звал её «дитя», а она не решалась спросить о своём имени. Смутно она помнила, что оно когда-то было, но звук его стёрся из памяти. Впрочем, во снах не было никакого смысла искать, как её зовут. Дитя — тоже хорошее имя. И всё же наваждения становились всё более хрупкими. Не только пение, но и тревога по ту сторону заставляли её пробудиться. Он сразу оказывался рядом и ласково баюкал её, хотя порой она успевала приоткрыть то один, то другой глаз, прежде чем засыпала. Пока однажды Его не оказалось рядом, когда она проснулась. Потянувшись после долгого сна, Дитя не сразу поняла, где находится, но не стала слишком тому удивляться. По пробуждению многие не узнают своих мест обитания. Сначала она вглядывалась в восхитительную синеву собственного дома, такую совершенную, что становилось совестно за свою долгую сонливость. Прекрасные косяки серебряных рыбок, угрожающе выставленные иголки ежей, восхитительные рисунки на спинках звёзд и непередаваемое великолепие морского дна однозначно стоили того, чтобы немного бодрствовать и любоваться ими. Он всё не появлялся, и она решила погулять по своему дому, чтобы впитать в себя непередаваемость всех красок. Пусть они явятся ей в следующем сне. Увы, по пробуждении она совсем не помнила их. Только ощущение бесконечного счастья. Морское дно так её увлекло, что Дитя заплутала. Вернуться к месту, где она пробудилась, она не могла, как ни пыталась. Тревога прокатилась по её телу и сковала плавники на хвосте. А если она Его обидит? — Ты не можешь меня обидеть, дитя, — отозвался Он, окружив её заботой лишь одним своим появлением. «Я потерялась, боялась, что ты меня не найдёшь!» — Ты не можешь потеряться, дитя, — ласково успокоил Он её, — и я тебя никогда не потеряю! «Как славно! — слова стали отрадой для холодного сердца. — Мне пора спать?» — Только если ты этого сама хочешь! «Я хочу ещё немного погулять! Здесь так восхитительно, даже прекраснее, чем в моих снах! Не помню, что в них, но океан… он…» — в восторге Дитя забыла все подходящие слова, но Ему нравился её детский порыв. — Это всё Я, дитя, — с ноткой гордости сообщил Он, заставив её затрепетать от сладкой робости. — Люби меня, а я буду всегда любить тебя в ответ. «Я уже люблю тебя. Больше всего на свете! Но…» — Что такое, дитя, ты погрустнела? «Я не знаю своего имени. Возможно знаю, но никак не могу вспомнить!» — ей нравилось, как он её зовёт, но Дитя чувствовала, что должна иметь собственное имя. — Твоё имя Русалка. «Чудесное имя, всей красотой дна морского клянусь, что больше не забуду его!» Она больше не укладывалась спать так часто. Только когда хвост начинал ныть от долгого плавания, а плавники молили о пощаде, Русалка звала Его, чтобы уснуть в его объятиях и восполнить силы. Она не желала покидать своего возлюбленного, но шум по ту сторону заставлял голову вжиматься в плечи. Что-то очень шумное происходило, что-то тревожное. Порой на дно опускались интересные диковинные вещи, которых она ранее не видела, а иногда они, как их называл Океан, л-ю-у-д-и, спускались на глубину. В чём-то они ей казались знакомыми, но Русалка не могла вспомнить, чем именно. Л-ю-у-д-и разжигали в ней любопытство, и однажды она не выдержала и решила одним глазком посмотреть на них. Русалка всплыла на поверхность. Сначала коже было неприятно от странного ощущения стянутости. Невесомое тело ощущалось тяжёлым, словно камень, а от потоков воздуха порой становилось холодно, но любопытство пересилило. Она видела как они ходят по воде на странных конструкциях, части которых она видела на дне. Целыми эти конструкции были куда интереснее, чем по кусочкам. Л-ю-у-д-и оказались шумными. Незаметно следуя за ними, она слушала слова, которые разносились по воздуху и резали уши. «Неужели им требуется выражаться настолько громко?» — удивлялась Русалка, но распалённый интерес тянул её всё дальше. Она быстро выучила незнакомые слова. Л-ю-у-д-и называли друг друга матросами, а свои конструкции — кораблями. Она находила их забавно суетливыми, и наблюдала с не меньшим интересом, чем за игрой морских котиков. Порой в океане сходились два или больше кораблей и матросы становились чрезмерно шумными и суетливыми. Воздух вокруг них начинал грохотать грозовыми раскатами и покрываться противным налётом. На вкус он Русалке совсем не понравился. Горький и противный. Всякий раз, когда корабли встречались с грохотом, волны любимого Океана принимали этих самых матросов, но уже не шумных и совсем не суетливых. Всё это казалось ей необычайно курьёзным, пока однажды она не поплыла вслед за кораблём, который громко называли «Первой Ласточкой». Нечто в названии ей показалось смутно знакомым. Внутри кольнуло чем-то странным. Русалке совсем не понравилось это ощущение, но она продолжила следовать за ними. Скрываясь в ночном мраке, в котором прекрасно видела каждую царапинку на мачте, она с интересом наблюдала за командой, не в силах оторвать взгляд. Океан шептал ей, что лучше бы Русалке вернуться и не смотреть за этими людьми, но она не могла сдержать своего интереса. В конце концов она увидела его — капитана. Высокий, мужественный морской волк с хитрым взглядом и отменной реакцией. Его ничуть не портили, а только красили шрамы, добытые в бою, и обветренная кожа. Но в смоляных волосах появились серебряные нити. «Себастьян «любимец волны»!» — моментально вспомнила Русалка. Вместе с его именем она вспомнила и другое. Страшные кошмары о беспомощности, безысходности, насилии и унижении. Образ качающейся каюты, грубого дерева, царапающего кожу, боли и солёных горячих слёз, катящихся из её глаз. Русалка коснулась своих век, пытаясь вспомнить, как это — плакать. Теперь она этого не умела. Зато в груди поднялось что-то жаркое. Оно заполняло её, отчего руки сами сжимались в кулаки. Он делал ей больно! Он унижал её! Он смеялся над её беспомощностью! Он подарил её команде для ещё большей порции боли и унижений! Он… Русалка услышала отчаянный крик. Ещё одна девушка в руках Себастьяна. Ещё одна жертва его игр. Сколько их было до неё? Сколько было после? И сколько их ещё будет? В тот раз она ничего не смогла сделать. Не знала, как поступить. Океан пытался её утешить. Он предлагал снова забыться в его объятиях и отпустить горести прошлого, но она не могла. Больше не могла думать о всех злодеяниях, которые творились с девушками. Слишком яркими и болезненными оставались воспоминания. Наконец она не выдержала и в сердцах заявила, что лучше бы всей команде отправиться на дно тихими и несуетливыми, как матросы после шумных встреч нескольких кораблей. — Не плачь, дитя, пусть будет так, как желает твоё сердце! Удача отвернулась от любимца волны. Стоило отплыть с Тортуги, как Первая Ласточка попала в непроглядный туман. Совсем как тот, пять лет назад, когда на их борт попал весьма аппетитный заяц… но в этот раз судно будто перестало слушаться верной руки. Течение ощущалось бывалому моряку странным. Что-то было не так. Совсем не так. И ветер, как назло, даже не думал появляться. А вокруг опасная область. Как бы не отправить любимую Ласточку на рифы. Слишком уж постыдная смерть для опытного пирата. — Боцман, видно хоть что-нибудь? — крикнул он, пытаясь вспомнить имя нового моряка. — Ничего, самого морского дьявола не различить в этой мгле, капитан! — прилетел ответ. Шимус предпочёл покинуть команду ещё пять лет назад. Махнул рукой на морское ремесло. С тех самых пор больше одного плавания на Ласточке на этой должности никто не задерживался, словно она была проклята. Болезнь, исход боя или просто личное нежелание продолжать, но Себастьян привык, что в каждом порту ему приходилось подыскивать нового члена команды. Из его проверенных матросов никто не желал такого повышения, хотя сначала находились смельчаки. Туман капитану совсем не нравился. Тоже какой-то подозрительный. Слишком плотный, слишком… живой. Все звуки в нём то гасли, то нарастали вновь. Но в них Себастьян слышал обрывки разговоров, которых просто не могло быть. Это были его собственные слова из прошлого. И не только его, но и Шимуса. Однако было и ещё что-то. Сквозь гул голосов прошлого он услышал дивное пение. От него сердце сжалось от гаммы переполняющих чувств. Песня могла растрогать до слёз даже самое сухое сердце самого бесчувственного человека на свете. Себастьян приказал рулевому встать на его место и зачарованно направился на звук голоса. Песня звучала так близко. Казалось, он протянет руку, и коснётся той соловушки, что может лишить покоя сердце морского волка. Словно одержимый, пират шёл сквозь туман, натыкаясь на всё подряд, пока не свесился с борта, разглядев в воде у самого корабля девушку невиданной красоты. Что-то в совершенных чертах лица ему показалось смутно знакомым, но когда незнакомка подняла на него взгляд горящих глаз, он едва не забыл собственное имя. В этом взгляде мог утонуть без остатка любой мужчина, и Себастьян не стал исключением. Ради лица, голоса и этих глаз он был готов продать душу самому морскому дьяволу в вечное служение, а ради хотя бы мимолётного поцелуя совершенного создания он бы вырезал собственное сердце и подарил этим тонким ручкам, что тянула к нему девушка. Она продолжала петь, играя с его сердцем жестокую игру. Откуда она такая появилась посреди волн... А не всё ли равно? — Шлюпку. Живо! — приказал капитан голосом, не терпящим возражений. Когда он спустился на воду, красавица закончила петь, но никуда не делась. Она ждала, пока он подплывёт поближе, подбадривая игривой улыбкой. Вблизи она выглядела ещё прекраснее. Капитан едва сдерживался, чтобы не прыгнуть в воду и не поплыть за ней самостоятельно. Вёсла казались ему невероятно медленными и неповоротливыми. Наконец её бледные пальчики легли на борт шлюпки. Себастьян протянул руку, чтобы коснуться гладкой кожи бледного личика. В ответ девушка нежно обвила его шею и потянулась к его губам. Предвкушая самый сладкий поцелуй за всю свою жизнь, он смежил веки. Капитан даже не понял, как оказался в море, стремительно уносимый на самое дно своей прекрасной убийцей. Под водой образ прелестницы изменился. Сквозь чарующую красоту проступили черты морского хищника. Слишком поздно он понял, что перед ним гроза и ужас всех моряков. «Я — твой кошмар. И волн морских демон!» — продолжила петь ему под водой Русалка. Себастьян рвался от неё к свободе, но тонкие ручки оказались неожиданно сильными. Казалось, она сожмёт их сильнее и с хрустом переломает ему все кости. Воздуха мучительно не хватало, а девушка продолжала петь ему с улыбкой, не стремясь отпустить. На мгновение в её взгляде мелькнуло нечто знакомое. Память не слишком старалась вспомнить то самое лицо среди калейдоскопа женщин, прошедших через его постель, пока наконец… — А… — успел он только открыть рот, как тело само против его воли вдохнуло воду. Когда конвульсии стихли, Русалка отпустила тело уже мёртвого мужчины и устремилась наверх. Схожая участь ожидала всю команду.