Feniletilamine

Среда

      Прекрасный день, замечательный, просто изумительный зачёт по математике. А Чуя наш и не готовился от слова совсем. Взял только вот шоколадку «Кит-Кат»¹ и ринулся на смерть свою, как говорится.       Автобус что-то опаздывает, а Накахара нервничает, успеет ли вообще. Но Куникида добрый, понимающий человек, он точно поймёт рыжего. Ведь так, да?       С горем пополам он всё же садится на хлюпкое сидение и едет в универ под вопли бабушек и дедушек.       Какого черта здесь так много стариков? У них что, челлендж какой-то появился?       Двери автобуса закрываются, рыжий студент выходит на нужной остановке и отправляется вглубь чащи, дабы укоротить путь до учебного заведения. — Ёп твою диффузию, блять. — говорить нормально не получается, ведь большая листва чуть ли не лезет в рот, её приходится разгребать руками, чтобы не погрязнуть в этой зелёной чаще. — Тут что? Ни разу не косили? Ужас!       Голубоглазому так и хочется сброситься с Йокогамы Бэй². Нет, ну а что? По моему уже без разницы так-то, лишь бы не на экзамен.       Встреча с Тачихарой по пути, облегчает лёгкое волнение Чуи. А там ещё и Гин с Ацуши подключились. Два аболтуса, как и ожидалось, ничего не учили, не читали, а вот Накаджима, как всегда, подготовился. — Накахара, можно тебя на минутку? — когда Куникида подходит к рыжеволосому студенту сердце перестаёт биться и замирает в страхе. — Накахара? — Да, конечно. Сейчас ребят, я вернусь. — мямлит голубоглазый и уже мысленно прощается со всеми в последний раз. — Что случилось? — отошёл с учителем в сторонку Чуя. — Спасибо тебе за совет. Я пригласил сегодня Сасаки на свидание! Представляешь! Какое счастье! — восклицает радостно шёпотом математик, поправляя очки. — О. Ну, я рад, вы молодец... — студент с рыжей копной легонько улыбается и поправляет ворот рубашки. — Ладно, я пойду. Скоро зачёт, готовьтесь! — Доппо увиливает от Чуи в свой кабинет, начиная подготавливать его к экзамену.

***

— Хорошо мы сегодня сдали, да? — Ацуши расплывается в довольной улыбке, когда ему приносят заказанный отядзуке. — Ага. Жаль Гин и Тачихару, но пересдача будет, поэтому не так всё плохо. — Чуя болтает ногой под столом попивая зелёный чай. — Пофему онигифри? — заданный вопрос Накаджимы становится невнятным, потому что тот не говорит, а жуёт, приходится говорить снова. — Какие онигири? — Ты Рюноске сказал, что моя любимая еда — онигири, но это не так. — Ацуши хмурится, сверля бурно взглядом своего приятеля. — В смысле? Ты их у меня дома каждый раз ешь! — вскакивает Накахара, тыча пальцем в тигрёнка. — У тебя дома больше ничего нет, кроме лапши. Приходится это съедать. — вздыхает печально Накаджима, смотря уже в свою пустую тарелку.       Интересно, а он когда маленьким был, тоже еду за обе щеки уплетал? — У меня мама. — смакуя, жуёт Ацуши, продолжая толковать свою речь, пропуская мимо ушей недовольное ворчание Накахары, чей наггетс был беспощадно отобран. — Она мне раньше столько еды вкусной готовила. А теперь они с папой постоянно в командировках. Лет шесть так работают. Ужас. Так скучаю по её стряпне. — Попроси кого-нибудь в общежитии. Наверняка, есть студент, который там готовит вкусно. — Нет. Я уже съехал оттуда. — И где ты живёшь? — рыжеволосый помедлил и взял наконец один наггетс на пробу. — У Рюноске. Я его хотел загипнотизировать, чтоб готовил вкусно. Не получилось. — голос поникший, значит правда пытался. — Как Осаму? — Зачем у меня спрашиваешь? Он у нас химию ведёт чуть ли не каждый день, поди да спроси. — Накахара вяло разглядывает окно в излюбленном кафе без всякого интереса. — Он меня поцеловал, кажется...       Чуя внутри только что испытавший приятный, затуманивающий разум адреналин, прикрывает смущенно порозовевшие щеки, шумно вздыхая. Накаджима давится наггетсом, и спустя несколько минут восклицает: — Поцеловал?! И? И как? — Да просто в лоб. Ничего особенного. — настроение рыжеволосого ухудшается. — Ацуши, я думаю, у нас с Осаму ничего не получится. — Чуя кусает нижнюю губу. — Почему? Ты спроси у него напрямую, в конце концов! Если будешь и дальше возиться долго, так конечно. Возьми себя в руки, Накахара! Чуя! Чуя? — Накаджима замирает на мгновение, ощущая как его запястье сильно сжимают в мёртвой хватке. — Я боюсь... — рыжий первокурсник всхлипывает, вытирая свободной второй рукой покрасневшие глаза, а вместе с тем размазывает случайно ранее нанесённые тёмные тени. — Я устал. Мне плохо. Моё сердце разрывается. Я, вроде как, хочу ему признаться, но... — сглатывать больно, глаза болят до жути. — Чуя... Даже если в худшем случае это не взаимно, что с того? Жизнь на этом не заканчивается. Чуя, посмотри на меня. — Накаджима, вздыхая, берёт обе холодные руки голубоглазого студента. — Ты не должен молчать о своих чувствах. Скажи ему. Всё будет хорошо, я рядом. Слышишь? — Спасибо... — Накахара укрывает тигрёнка такими уютными объятиями, что тот еле дышит.

***

      У Осаму в тот вечер не было денег, и ему пришлось идти пешком до самого дома, но в этом был некий плюс. Во-первых, кислород очень важен, нужно проветривать свою башку чуть ли не каждый божий день. Во-вторых, в транспорте наблюдается часто давка, а в ней ой как неприятно находится третьекурснику. В-третьих, должок Дазая Куникида помнит, ещё как помнит, поэтому приходится пешкодрабить студенту неделю и копить, чтобы отдать свой небольшой долг.       Вы спросите: как так получилось? У Осаму же и зарплата есть, и отец зарабатывает. А всё просто: денег дома не осталось вовсе, все последние отцовские он истратил на еду и канцелярию, а ещё и ноутбук подвёл, пришлось покупать новый. А вы знаете, какая сейчас техника дорогая? Вот то-то. Забинтованному и так пришлось не сладко, единственное, что его радует — Мори обещал скоро премию за помощь, но это не так уж и много, тем более, половину придётся отдавать Чуе.       Показалось, наверное, или смска пришла?       Осаму свернул в знакомый прохладный двор и уселся на близлежащую лавочку. А лавочки, кстати, постоянно красили, поэтому Осаму каждый раз, перед тем как сесть, проверяет, чтобы та высохла. Но не хочет же он каждый раз стирать свои брюки, дохаживать до своего дома с розовой кляксой на пятой точке, ладно?       В любом случае, это лучше, чем копить деньги для Куникиды. Очкарик: У меня сегодня был зачёт. Это ужас, Осаму.

Вспомнишь говн... ладно.

Вы: Что случилось, Куникидушка?

      Ехидная усмешка красуется на лице темноволосого третьекурсника и тот звонко хохочет, когда получает ответ от коллеги. Очкарик: Не называй меня так, Дазай! У меня два студента завалили.

Вы: Ууу, так вот оно что. Плохо учишь студентов, очкарик. Не кипишуй, всё хорошо будет. У меня все

хорошо сдали.

Очкарик: Все? Даже Накахара?       Хмурые брови на мгновение замирают, когда пальцы печатают сообщение.

Вы: Да, он отлично рассказал

материал, удивляет меня всё

больше и больше. Никогда

не узнаешь, чего от него

ожидать. Видишь ли, я даже

инопланетянину смогу

объяснить тему и он поймёт,

такой вот у меня дар.

Бесишься, да? :)

Очкарик: Я? Нет конечно. Математика — предмет сложный. А у тебя-то, оксиды, реакции, кислоты, да и только. Ничего интересного. Проще простого.       Куникида та ещё штучка, в плане агрессии. Он долго копит свои недовольства и в один прекрасный момент всё выплескивает наружу, да так, что вся планета слышит, надеемся, не Марс. А так, Дазаю было комфортно с ним общаться. В принципе, все его коллеги были довольно приятными людьми.

Вы: Ты знаешь, что я сейчас

обиделся? Никогда не пойму

математиков.

Очкарик: Никогда не пойму химиков. Как там Озаки? Хироцу звонил?       Хироцу был старым знакомым Осаму, и по совместительству, врачом, который сейчас приглядывает за Коё. Поэтому Дазай мог спокойно писать и звонить ему, расспрашивая о состоянии преподавателя в целом.

Вы: Состояние такое себе, всё ещё в коме, но вроде

чуть лучше.

Очкарик: Надеюсь, она справится. Ладно, не будем о плохом. Ты помнишь про долг? Я всё помню. Всё в блокноте записано, Дазай Осаму!       Улыбка улетучивается во свояси и больше не возвращается к своему забинтованному хозяину. А жаль.

Вы: Не будем о плохом?!

Куникида, это и есть самое

плохое! Ну что ты так.

Ты обо мне такого мнения?

Ты думаешь, я тебя обману? Ну ты и женщина.

Очкарик: Ты совсем оборзел? Какая я тебе женщина?!       Студент вскидывает одну бровь вверх, читая своё сообщение выше.

Вы: Ой, это Т9. Я хотел написать жмот. :|

Очкарик: Осаму!       Возвращение домой выглядит так великолепно! Вот, наконец, большой коричневый диван, на который устало плюхается Дазай, вот небольшой телек с приставкой. У них с отцом большая квартира, двухкомнатная с распахнутыми окнами и высокими потолками. Накахара бы уж точно не достал до них рукой, да что рукой, даже кончиком пальца.       Почему Накахара? Да, этот парень уже с первого рабочего дня потрепал нервы Дазая. Ну, как сказать, не совсем измотал конечно, но след свой в душе молодого преподавателя оставил. Осаму успокоился, когда Чуя стал идти ему на уступки. По крайней мере, Накахара стал учить темы и готовиться к проверочным, и это по-сути, грело душу химику, не более. Да?

Азот может вызвать помутнение сознания. Чуя тоже.

      Любовными делами Осаму не руководил и вряд ли мог. Откладывал это на потом, в первую очередь — учёба, а там, как судьба распорядится.       Двадцать один год, ещё пол жизни не прошло, потому Дазай не торопится. Чувства — серьёзная вещь, и если накосячишь, что-то сделаешь неправильно — реакция не пойдёт.       И всё-таки, сегодня тепло, обогреватель не нужен. Классно! А то мерзляка в универе всех уже задолбала, Мори особенно. Жить одному довольно-таки уютненько. Никто не потревожит, не путается под ногами. Идиллия! Грех соседям жаловаться. Осаму тот ещё скромняшка. За всю историю своей жизни, соседи его не докучали. Вообще, с Дазаем общаться одно удовольствие. Лезть не будет. Почти. А кто в адрес химика что-то скажет, что-то про науку плохое, то типун тебе на язык, Дазай молчать не будет, как загнёт свою умную химическую речь, что самый олух двоечник предмет этот знать будет.       Из увлечений, Дазай интересовался рисованием. Ну, в конце концов, он же должен чем-то помимо учебной деятельности увлекаться, вот и решил попробовать. Не рисует, как Ван Гог, но достаточно красиво, хоть глаз радует, и то ладно. Пробовал даже шить одежду, но нитки запутывались постоянно и узлы не получались, а вскоре и вовсе желание пропало. То ли руки крюки, то ли хобби фигня.       Энергетик закончился. Можно было бы что-нибудь приготовить. Только вот, что? Последний раз закончился не очень хорошо. Поднос полетел на выброс, как и еда в целом. Такая пригоревшая, как уголёк, явно не аппетитная. Это была маленькая пицца Осаму, которую больше он не пёк, а про другое даже не напоминайте, в любом случае итог будет один.       Живот начинает урчать, потому решение заказать пиццу становится более безопасным. А какая начинка, без разницы, хоть с карамельками, лишь бы съедобная, ну не год же на салатах полезных сидеть? Можно себя и побаловать.       Побаловать свой организм — понятие довольно растяжимое, и если оно было уместно до того, как Осаму съел пару кусочков пиццы, то после уже меняется на не очень приятное, так называемое «боль в животе», да здравствует гастрит. — Блять. — таблетка горькая, но она и не должна быть сладкой, ведь это не конфета, к сожалению. Лучше бы десерты ел, ей-богу.       Делать особо нечего, потому химику приходится брать в руки карандаш с бумагой, да рисовать сколько влезет, пока боль в животе не пройдёт. Штрихи получаются ровными, достаточно лёгкими, Дазай не стремится вырисовывать что-то чёткое, яркое. Вдохновение темноволосого руководит всем творческим процессом. Можно потренироваться раскрашивать картины пастелью, акварелью или даже маркерами, но в этом нет необходимости. Может, потом, когда-нибудь студент что-то купит, а пока что, ему это не важно, Осаму довольствуется тем, что есть. — Сегодня прям вдохновение нашло. И что у нас получилось? — третьекурсник отдаляет от себя листок, на котором рисовал прежде, всматривается в него, щуря карие любопытные глаза. Мотает головой. Не может быть такого. Он не верит своим глазам. — это что, Чуя? Да как так-то, а? Я вообще кота нарисовать хотел.       А выбрасывать то жалко. Получился бы кот — выбросил бы сразу же, а здесь Чуя, причём красивый, грациозный. Плечи прямые, спрятаны под шёлковой рубашкой, гордый нос вздёрнут к верху, надменное лицо усыпано бриллиантами-веснушками, а рыжие, наверняка такие мягкие кудри вьются возле бледной шеи парня, заканчиваясь где-то на открытых из-под ворота одежды ключицах. Ресницы длинные, выразительные такие же и глаза Чуи, вроде обычные — для всех, для Осаму — очень миловидные.       Чуя может быть милым? Вполне. Когда рыжий юноша смущается, сердце Осаму колотится всё быстрее и быстрее, бросая то в жар, то в холод своего хозяина. Дазай не хочет, чтобы румянец с щёк студента сходил на нет, потому каждый раз ищет среди фраз, будь то слов, что-то слишком этакое, чтобы рыжий первокурсник смутился. Ему это нравится. Нравится, что голубые глаза метаются из-за волнения, его дыхание прерывается тихими вздохами, руки начинает понемногу дрожать, и он это тщетно пытается скрыть, корча острый нос, поджимая тёплые губы. Если же рыжий собирает волосы в хвост, забинтованный тает ещё сильнее. Из-за их разницы в росте, Чуя выглядит маленьким голубоглазым зайчонком, которого Дазай хочет прижать к себе и не отпускать кроху ни за что на свете в этот ужасный людской мир. — Нарисовал бы тебе сейчас усы, Чуя~я. Но не могу, художники не портят свои картины, а ты на ней получился великолепно. Извини, в другой раз. — бессмысленное щёлканье пальцев прекращается, парень задумывается. — Положу тебя в папку на время, потом зачёты пройдут, в другое место засуну, чтоб не скомкался.

***

      Накахаре хочется кричать, когда он всё же звонит «чебурашке» по советам Накаджимы. Хорошее ведь прозвище, не то что «сексуальный химик». — Алло? Жора? — Какой к черту Жора, Осаму? — недовольное ворчание с другого конца трубки переходит все границы. — Что тебе не нравится? Я в интернете забивал специально для тебя «клички для рыженьких котят». — прыскает Осаму в динамик, Чуя корчится. Его уши болят от звонкого хохота, но ещё сильнее болит сердце юноши от услышанного, что аж щеки горят. — Идиот ты... — скалится Накахара, облизывая нижнюю искусанную губу, пряча язык обратно. — Будешь завтра в универе? — У тебя завтра зачёт у Рюноске? Разве нет? Зачем я тебе? — голос темноволосого юноши ровный, но Чуя уверен, что ему уже не доверяют. — Да, ты прав, тогда не расскажу тебе свой секр— — Секрет? Какой? Тайна! Я умею хранить тайны! — наивный детский голос Дазая веселит Чую. — Правда? Ну, тогда завтра и узнаешь. Я думаю, тебе понравится. — голубоглазый прикрывает рот рукой, боится, что кто-то увидит его смущенную улыбку. — А почему я сейчас не могу узнать? Чуя, если ты думаешь, что нас в телефоне прослушивают, то— — Я хочу встретиться лично, с глазу на глаз. Это личное. — шепчет тихо рыжий студент в динамик, потому что Чуя уверен, лучше признаться вживую, завтра, чем в телефонном разговоре о чувствах сейчас. — Хорошо, подходи тогда после экзамена, буду ждать, всё равно завтра с утра работаю. — врёт Дазай, ведь завтра у него, по идее, законный выходной. — Увидимся завтра? — тело вздрагивает, а руки трепетнее сжимают мобильник, будто бы связь сейчас оборвётся навсегда. — Конечно. Спокойной ночи. — забинтованный чуть слышно говорит, но Чуя распознаёт тихую речь. — Спокойной ночи...       Уснёт ли сегодня первокурсник? Нет. Голубые глаза осматривают лиловую комнату и останавливаются на часах. Пол третьего. Ничего особенного, но почему-то хочется петь. Давно ли в Чуе поселился маленький певец — для всех загадка, никто не может её решить, даже сам рыжеволосый. Но кое-что не даёт ему покоя, и этот музыкант внутри просыпается. Можно ли считать это влюбленностью?       Перед зеркалом в ванной комнате, под тусклым белым светом стоит прекрасный худой рыжий юноша. Музыка начинает играть тихо, но потом парень прибавляет громкости.

Слова… Так сложно подобрать их мне, Как я могу найти способ Заставить тебя увидеть, Что я люблю тебя, Но как же сложно подобрать нужные слова

      Сладостное пение с мелодией творит чудеса, Чуя, расслабившись, качается из стороны в сторону, делая руками хаотичные движения, прикрывая блаженно глаза. Он бы отдал сейчас всё: деньги, душу, голос, что угодно, лишь бы сейчас с ним вместе легко танцевал улыбчивый, весёлый Дазай, не дающий покоя рыжеволосому.

Я всего лишь музыкант, Мой лучший друг – это моя песня, Но мои слова взывают к тебе уже долго, Я раскрываю свое сердце тебе и надеюсь, Что ты поверишь, что это правда, потому что

Это нелегко, Слова… Так сложно подобрать их мне

      Ощущение лёгкого полёта в груди становится чем-то потрясающим и необыкновенным для Чуи, настолько, что танцевать охота. И рыжий воплощает это в реальность, так, как он хочет, так, как душе угодно.

Это всего лишь простенькая песня, Которую я сам написал для тебя, В ней нет скрытого смысла, ты знаешь, Что когда я говорю, что люблю тебя, милый...

— Чуя ты что делаешь? — Накахара вздрагивает от громкого голоса Одасаку, в панике быстро отключая мелодию. — Пап, я... — подобрать нужные слова не получается, потому первокурсник прячет небесные глаза ожидая выговор отца, за танцы в столь позднее время, хотя с другой стороны, он уже не маленький. — Ты спать собираешься? Тебе завтра на учёбу. Я понимаю, может, тебе хочется бодрствовать и всё такое, но я бы порекомендовал тебе идти в постель, хорошенько выспаться перед экзаменом. — мужчина хмурится, потирая болючий висок указательным пальцем, щурясь. — Что-то случилось, сынок? — Нет, нет, всё в норме. — дыхание сбивается, Чуя прикрывает плечи руками, потому что зябко стоять в одной майке и шортах, хотя до этого было жарко в танце. — Извини, пожалуйста. Спокойной ночи, пап... — быстро схватить телефон не получается и он падает на пол, Накахара ругнувшись неловко хватает мобильник убегая в свою комнату, поджимая губы.       Что на него сейчас нашло? Это было... волнение? Почему? Чуя не боится, что кто-то узнает о его любовных мучениях, но рыжий-то не хочет. Ему не нравится это, Чуя желает закрыться сейчас в каком-нибудь крохотном бункере навсегда, без малейшего света, только бы люди не глядели на него, высказывая недовольства в адрес голубоглазого студента. — Да как же ты меня заебал, Дазай! Дай хоть немного пожить! — ругань рыжеволосого еле слышна, ведь отец мальчика скорее всего, ещё не спит. — Завтра я признаюсь тебе! Ненавижу тебя всем сердцем, спать из-за тебя не могу! Химик безобразный!