Feniletilamine

      Накахару больше всего трясёт от собственных бушующих ощущений внутри.       Это не из-за экзамена. Ни в коем случае. Студент давно сдал зачёт под ворчание биолога, но, по правде говоря, это был приятный бубнёж, похожий в некотором роде на похвалу Рюноске. С этим проблем не было.       Непривычно, не свойственно, вот так стоять перед своей любовью в полном смятении пожирающих чувств. Признаваться — всегда тяжело, больнее — промолчать, забиться в угол от смущения, подавляя желание раскрепостится, стать вольной птицей, летящей на крыльях искренней любви и счастья.       Страх и беспокойство совсем не дают покоя юноше.       Новые чувства поселились в груди так внезапно, быстро и неожиданно, ударили в голову, словно молния, так резко и ярко. Дазай для всех — почти что сливался с толпой, но Чуя видел его ярче всех. Всех остальных прохожих, студентов и других людей, Осаму выделялся.       Эти эмоции, пожирающие душу изнутри, больно колят в сердце, точно иголки. Любовь для дураков, ведь да?       Ещё ранним утром Чуя потерялся в толпе прохожих. Такое странное чувство будто бы остановило его, заставило упасть на колени, склонится на мокром асфальте. Мысли вовсе перемешались, руки перед лицом задрожали, на лбу выступил холодный пот. Из глаз само собой хлынули слёзы, во рту пересохло, запершило.       Рассеяно, в бреду он зашёл в университет и только к концу зачёта пришёл в себя, но даже не вспомнил, как дошёл до учебного заведения.

Любовь может изменить человека до неузнаваемости.

Публий Теренций Афр

      Голубые глаза останавливаются на спокойном лице Осаму, и Чуя размеренно шагает, приближаясь к преподавателю. Ноги заплетаются сами по себе, лёгкие словно сжимаются, перекрывая воздух юноше, но рыжему сейчас наплевать.       Он облизывает медленно нижнюю губу, пристально глядя на озадаченного Дазая.       Накахара решается в ту же секунду. Он больше не может сдерживаться и терпеть боль.       Рыжий неловко припал к чужим, сухим губам Осаму, хватая между тем неумело химика за ворот мятой рубашки. Неожиданно, странно, напряженно, но так приятно для Чуи.       Поцелуй получается рваным, совсем детским, и больше походит на обычное соприкосновение губ, но Чуе всё равно, он просто вздыхает, жмуря глаза, понемногу раскрывая их.       Волнение в голубых глазах застывает, когда Дазай хмурится, переводя дыхание, и серьёзно смотрит на нервного первокурсника. — Чуя, что ты... — карие, завораживающие и обычно такие тёплые глаза резко потускнели. Холод пробрал до самых костей.       У рыжего под ногами пропадает всё, что было, и он тотчас выбегает из аудитории. Весь розовый мир рушится. Все мечты ломаются в один миг.

Осаму не испытывает к Чуе ничего.

Он ему по-просту не интересен.

Между ними ничего не будет.

      И всё, что придумал Накахара – это лишь его воображение и желания, которые никогда не исполнятся.       Первокурсник не хочет оборачиваться, он не может. Не может больше смотреть в эти карие глаза, до боли прекрасные. Настолько, что можно не жалеть, выучить всю химию. Не будет больше того, что было раньше. Теперь Осаму уж точно будет избегать Чую. Те диалоги и встречи, больше не состоятся, всё исчезнет.       Сердце больно отзывается в груди парня. Рыжий выбегает из универа со слезами на глазах. Печаль, страдания, тоска, ужасные чувства, от которых у Накахары разрывается и душа, и сердце. Осаму был надеждой, чем-то светлым, необъяснимым для Чуи. Будто поток свежего воздуха, новых идей, мыслей, мечтаний. Рядом с ним хотелось свернуть горы, отправится в далёкое путешествие в мир грёз, окунуться в детское беззаботное веселье.       Нужный автобус проезжает мимо. Голубоглазый плетётся по дороге, не обращая внимания на идущих прохожих. Заворачивает куда-то во дворы и прислоняется телом к пустующей лавочке. Бледные руки зарываются в рыжую копну волос. Чуя кричит. Его не услышат, но ему станет легче, если сейчас он выплеснет бушующие, горькие эмоции наружу. Колени студента прижаты к груди, вздрагивающей время от времени от истощенных всхлипов и тихих стонов. Привести свои мысли в порядок? К чёрту всё! — Плохо... — рыдает Чуя, не догаваривая предложения, постоянно обрывая поток мыслей, закрывая тяжелые мокрые веки, сворачиваясь лёжа калачиком на лавочке. Постоянно сглатывает, но неприятный ком всё же стоит в горле. Он прикрывает горячее лицо руками.       Не хочет. Не желает, чтобы его видели слабым и беспомощным.       Чуя тупит взгляд. А ведь он и не полагал, что всё сложится именно так, не допускал даже таких мыслей. Шумно вздыхает, невольно дёрнувшись, вспоминая тусклый, серьёзный взгляд Осаму, направленный на него. Переводит дыхание, жмуря глаза до разноцветных пятен.       Быть может, у Дазая уже есть девушка и он счастлив с ней. Осаму не обязан отвечать взаимностью рыжеволосому, уж тем более, не из-за жалости. Это проблема Накахары, но никак не химика. Первокурсник опускает голову на твёрдую лавочку. Ему стыдно за свои безнадёжные фантазии, за нелепые разговоры и высказывания. Лишь бы всё начать с начала, исключить этот день навсегда. Глупо, потому что это невозможно, всё уже сказано, назад это не воротишь, как бы не хотелось. «Извини, что так получилось...» — шепчет Чуя вздыхая, — «Осаму, боже ради, прости меня, я не могу так, ты снишься мне почти каждую ночь».

***

      Дома прохладно до чёртиков. Чуя возвращается никакой. Тело первокурсника ноет, он не в силах дойти до кухни. Еле как добирается до своей комнаты и падает на холодный пол. Сдерживает боль, сквозь зубы рычит, опуская голубой грустный взор вниз. — Дазай, я люблю тебя. — шепчет он, понимая, насколько сказанные слова больно ударяют в сердце.       Ему просто хотелось забыться. Забыться в суматохе бесконечных, нудных дней с кем-то, кто понимает его мечты, мысли, взгляд на жизнь. Тот, ради кого несложно быть собой. Тот, кто станет опорой и поддержкой. Тот, кто поднимет руку в знак примирения после глупой ссоры, кто обнимет и заплачет, и Чуя заплачет вместе с ним, потому что любит, не хочет отпускать. Боится. Боится, что станет навязчив, боится быть слишком открытым, наивным, но тревожится — Накахара не намерен оставаться один.       Дазай. Чуя хочет его обнять. Просто обнять, закутать в пушистое белое одеяло, не отпускать. Смотреть на ночное небо с Осаму до рассвета, бродить по закоулкам Йокогамы, каждый раз натыкаться на щенков и гладить их, потому что нравится.       Он всегда переживал, что в глазах Дазая покажется нелепым и тупым, разочарует химика, ещё хуже — они перестанут общаться, а это самое ужасное для Накахары, ибо рыжик привык к нему ходить каждый день с его этой идиотской химией. Лишь бы встретится вновь с забинтованным.       Спустя какое-то время его стало тянуть туда еще больше.       Его прекрасная улыбка, игривая, мимолётная, греет сердце, разогревает в нём светлый огонёк надежды и доверия. Дазай высокий, Чуя низкий, и нет, рыжик не злится из-за этой разницы в росте, наоборот, ему нравится, что Осаму наклоняется к нему ближе, чем к другим. Это...так интимно, до мурашек. Возьми меня за руку, Обещай, что все будет хорошо, Прижми меня покрепче, Рядом с тобой я еще мечтаю.

***

      На следующий день зачёт по физике проходит обычно, как и все экзамены в целом, в оживлённом темпе Анго диктует данные задачи и радостно болтает с вызванными студентами, а после ставит роспись в зачётках. Чуя выглядит бледно. Накахара перестал соображать ещё до начала экзамена, и просто сидел уставившись в одну точку. Усталые мокрые глаза предательски болели от вчерашних пролитых юношеских слёз. Каким чудом он вообще сдал экзамен? Никто не знает.       Он отмалчивается при Ацуши, который старается выяснить причину столь угнетённого поведения друга, но не получает ответа. Тачихара с Гин тоже пытались подбодрить Накахару. Даже Сакагучи с Рюноске заметили неладное в шляпнике, но голубоглазый не мог что-либо сказать. — Эй! Смотри, куда идёшь! — парень в ушанке обернулся на рыжеволосого, но сразу притих, откидывая куда подальше свои возражения, увидев безжизненное, болезненное, веснушчатое лицо проходящего студента.       Остаётся две подготовки — иностранный язык и информатика. Мысли прогулять данные занятия осуществились в действии. Голова трещит, слабость во всём теле откликается проблемной болью. Накахара стоит в коридоре своей квартиры один. Ода ещё на работе, и это, в какой-то степени, даже хорошо. Лучше уж пусть заказы редактирует, чем видит своего сына таким жалким.

Жалкий?

      Ему больно. Тогда Осаму поставил Чуе зачёт и сдержал своё обещание. Как же всё глупо получается. Жить в ложных мечтах недопустимо горько и ужасно.       Чуя небрежно завязывает рыжие волосы в хвост и крутит головой по сторонам. — Схуяли я вообще на кухне? — голубоглазый наклоняется к столу нервно вздыхая. — Соберись с мыслями, придурок. — слова вырываются из его уст раздражённо, неуверенно, словно пришло ему в голову осознание от сказанного. — И почему это вообще так больно?! — прокричал Накахара срываясь, ударив кулаком по кухонному столу.       Сука.       Настроение к чертям собачьим, да и состояние в целом. Слёзы предательски капают на скатерть, приходится их вытирать, но и это не помогает: они начинают течь всё сильнее и сильнее. Он обнимает себя за плечи, робко касаясь пальцами заплаканных щёк. Всхлипывая, зажмуривается. Как же это всё так получилось?       И не нужно этих слов пустых, по типу: «всё будет хорошо», «не переживай» — как ни крути они не помогут, Чуя это знает. Будет, но не сейчас.       «Выходит... Я сам в себе разочаровался. И почему я такой идиот, чёрт возьми! Напридумывал себе не понять чего, теперь стою и плачу. — Накахара глядит задумчиво в окно. На улице уже стемнело и включились фонари. — Даже не думая о тебе, я ощущаю твоё присутствие. — хватается за голову рыжик. — Боже я спятил. Что за чертовщина со мной происходит?».       Через несколько часов, к ночи пришёл уставший Ода. Скорее всего, опять принёс какое-то чтиво, наверняка, любовный роман, от которого Чую тотчас же стошнит. Нет, это издевательство в каком-то роде, но Одасаку-то и не знает, что его сын сейчас страдает от любовных дел у себя в комнате, закрывшись на замок. Красноволосый останавливается тихо у запертой двери, прислушиваясь.       Тишина. — Должно быть, уснул. — Сакуноске разворачивается посреди тёмного коридора, но не успевает сделать и шагу назад, как слышит приглушённый всхлип по ту сторону двери, вскидывает брови вверх и на секунду хмурится соображая. — Плачет? — опять всхлип, но чуть громче, Ода измученно печально вздыхая облокачивается на обогреватель возле шкафа. — Мне так стыдно, Чуя, что я так мало общаюсь с тобой. Безумно. — потирает тяжёлые веки пальцами. — Узнаю завтра, что случилось, думаю, пока ему лучше побыть одному. — Одасаку проходит на кухню, в надежде отдохнуть и хоть чуть-чуть что-либо куснуть, а то в животе скоро начнёт неприятно урчать.

***

      Утро. Солнечные лучи игриво пробегают по комнате, пока Чуя не закрывает шторы. — Тупое солнце. Ненавижу такую погоду. — бубнит рыжеволосый, кутаясь снова в одеяло в попытке уснуть, но всё без толку.       Тот психует, поднимается, опять злится, что одеяло перекручено и пол холодный, потому сразу настроение и портится. Накидывает на себя футболку со штанами, кидает резко подушку на кровать и выходит из комнаты, как ни в чём не бывало. Заворачивает, заходя на кухню и тотчас останавливается на пороге в недоумении. — Я тут пиццу заказал недавно. Налетай. — улыбается перед ним Одасаку, видимо, в хорошем расположении духа, потому что вид у него сегодня довольно бодрый. — Я просто подумал, почему бы и нет. Тем более, ты вроде такую любишь. — Спасибо. — сев за стол, неуверенно прошептал Чуя и опустил голову вниз, пробуя кусок пиццы. — Чу? Ты какой-то зашуганный. Всё хорошо? — отец по-доброму взглянул на сына, легонько похлопав того по плечу. — Если что, говори, я всегда помогу и не буду злиться, ладно?       Студент тяжело сглатывает, чувствуя, что к горлу подступил ком, а руки ни с того ни с сего задрожали, как не кстати. — Пап, всё отлично, я благодарен тебе, правда. Я хочу разобраться во всём сам, если честно... — в спешке доедает пиццу рыжик, быстро целует отца в щёку и убегает в свою комнату, будто бы на кухне его и не было. — Эх... Молчун молчуном. Вот не вытянуть из него и слова. — вздыхает мужчина, прочищая горло, закрывает коробку с почти целой пиццей, оставляя сыну еду.       Накахара садится на пол, закрывая уши руками, жмуря глаза. От безысходности вглядывается в лиловые стены, будто в них что-то есть, ищет, но не находит, зарываясь руками в спутанные волосы.       Вздохнул. Затем ещё раз. Сил нет, какая-то слабость овладела им и не хочет отпускать юношу уже несколько дней, потому тот ежится от внезапного холода, проникающего прямо в душу. Руки обессиленно падают на пол.

Н и ч е г о.

      Ничего в этом серьёзного нет. Разве? Тогда почему Чуя жалобно хнычет, почему столь печален, когда все экзамены уже позади. Почему? Почему? Почему? Не может и не хочет выкидывать Осаму из своей памяти. Не забудет теперь никогда Дазая, его прекрасную чёткую речь, те заботливые глаза, ту милую улыбку. Он не готов прощаться с ним сейчас, его сердце больно колит, но рыжик верит и надеется, что всё потом наладится, хоть и не в данный момент, но чуть позже, и этот маленький хрупкий огонёк надежды не сломался окончательно и не погас.       В тишине брякнул телефон. Смс. Да и какой, чёрт его побери, смысл, даже брать мобильник и отвечать, когда настроение никакое. Рыжий с минуту колеблется, но всё же читает сообщение. Пятнадцать пропущенных. Чебурашка: Чуя, ответь на звонок. Пожалуйста. Проходит минута. Ещё один пропущенный от Дазая. Чебурашка: Чух-чух...прошу... Чебурашка: Пожалуйста...

***

— Ну, что ты тут развёл, что за бардак? Накахара, мог бы предупредить, что тут завал. Эй? Ты меня вообще слышишь? — еле как пробрался в комнату наглый Тачихара, дабы высвободить друга из его же, устроенного совсем недавно свинарника, но пока все попытки были счетны. — Чуя, блять! — Да не кричи ты! — шикнул рядом Ацуши, держащий то ли лом, то ли какую-то железяку. Видимо, рыжий друг закрылся на замок. — Испугаешь его ещё! — Да тут вон как надо! Чё вы такие медлительные. — недавно вошедшая Гин несколько раз повертела замок в разные стороны и чудо, дверь открылась. — Тут просто эта пимпочка, здесь нет ключа, дурачки.       Понедельник. Как вы уже успели заметить, трое друзей сговорились и решили, так скажем, навестить голубоглазого и наконец отправить того в институт, ибо «хватит грустить», но никто даже подумать не мог, что за выходные рыжий студент наведёт такой беспорядок у себя дома. На сообщения не отвечает, трубки не берёт, что ж за человек такой? Ацуши больше всех волновался за Чую, названивал шляпнику по несколько раз на дню, но рыжику было не до этого, потому пришлось силой его вытаскивать из хандры в людской свет. Эту идею, кстати, и предложил Мичизу. Прямо так и сказал. — Нечего тут лежать! Накахара блин...Чуя? — наклонился Мичизу к кровати, после цокнул и согнулся в три погибели перед спящим Чуей. — Алло, алло, Земля! Приём! Как слышно? — в ухо сопящему Чуе прокричал Тачи. — Ау-у!       Голубоглазый встрепенулся, сонно протирая глаза, зевнул, судорожно глянув на своих гостей. Рыжеволосый на секунду замер, потом побледнел и наконец хриплым недовольным голосом после пробуждения сказал: — Убирайтесь. — Э, нет, ты уж прости. Мы тебя так не оставим. Собирайся в универ. — девушка улыбнулась и поспешила удалиться из комнаты. — Мальчики, действуйте. — Что... — раскрыл рот Чуя, но не успел ничего сказать, ведь в него тотчас полетели тёмные брюки с красной рубашкой и, кажется, шляпой, потому что неприятно звякнула цепочка. — Что вы делаете?! Я могу и сам одеться! Идиоты! — рычит Накахара, но тут же успокаивается и спокойно просит парней уйти, дабы переодеться. — Вот! Уже лучше! Вперёд и с песней! — весело улыбается Мичизу, выводя Ацуши из спальной. — Правильно, что все пришли, да, Накаджима? — Ага... — мямлит тигрёнок, вздыхая. Рыжий быстро собирается, застёгивая нервно пуговицы, поправляет волосы, которые уже, наверное, расчесать будет трудно и топает в прихожую, а все кряхтят за ним. Обуваются, и вскоре идут молча по подъезду и лишь изредка обмениваются словами. Накахара старается молчать, но это в скором времени надоедает и он наконец открывает рот. — Какая сейчас пара? — посмотрел в небо Чуя, улыбнувшись, свежий поток воздуха ударил ему в голову, отчего мысли исчезли, а лицо приятно обдуло. — Биология. — отвечает хмуро Гин, переглядываясь незаметно с Ацуши. — Это хорошо. — твердит ничего не подозревающий Накахара и облегчённо выдыхает, переступая главный порог здания. — Мне кажется, мы не очень хорошо поступаем, Тачихара. — шепчет Акутагава, когда они поднимаются по лестнице, немного посматривая на голубоглазого. — Может, не стоит? — Ещё как стоит. Ты хочешь, чтобы его вообще отчислили? Прогулы ведь запрещены. Ничего страшного, я думаю, не случится. Тем более, с ним будет Накаджима. — парень с пластырем кивает и перешагивает ступеньку. — Как знаешь. — кидает темноволосая девушка вслед и входит в аудиторию, следом волочатся и остальные.       Шляпник с Ацуши расслабленно садится за парту, они оба почти что синхронно достают учебную литературу с ручками и садятся, как раз вовремя, потому что пара начинается именно сейчас. Но никого нет. Проходит минуты три, затем ещё пять. Все заняты чем угодно, а Чуя сердито хмурится. Где-то на задней парте приглушённо слышатся смешки и чьё-то хихиканье, но рыжику сейчас не до смеха.       «Почему Рюноске опаздывает? Это довольно странно. Он обычно приходит на пятнадцать минут раньше, а тут такое. — вскидывает брови вверх Накахара. — Хотя, пожалуй, на кафедре задержали может. И чего это я волнуюсь? Всё же вроде хорошо, только сам себя и загоняю».       Дверь еле открывается и в помещение входит...

Осаму.

— Ебануться. — Чуя резко отворачивается куда угодно, лишь бы не в сторону Дазая, и не вскрикнуть и не шевельнуться.       Сердце бешено стучится, перед глазами всё плывёт, в ушах звенит. Глаза дико болят, рыжий трёт их, они становятся ещё краснее, и это выглядит страшно.

Он выглядит ужасно.

А ещё и Дазай.

      Сумка шатена упала на пол, всё давным-давно стихло и наступила гробовая тишина, в ушах перестало звенеть. — Вы до сих пор молчали? Сейчас химия?! Зашибись просто, спасибо. — чуть ли не срывается на рык Чуя, но голос дрожит при виде химика. На глазах наворачиваются слёзы, и Чуя громко вздыхает. Не хочет быть слабым. Это всё пройдёт. Наверное.       Дазай шумно сглатывает и впивается жадным взглядом в голубые глаза. Он чувствует, как его сердце пылает, словно в агонии, как руки дрожат, кончики пальцев холодеют, ноги подкашиваются.       Осаму кусает губы. Подавлен, потому что не знает, что сейчас творится в душе у рыжего, не знает, что даже сделать сейчас. Меньшее, что его сейчас интересует это начавшаяся пара. Да какая разница вообще? Не сдалась она ему. В душе творилось чёрт-те что, Осаму нервно вздохнул, поглядывая на рыжего. — Накхар...Нахак…Накахара. — язык путается как назло. Кареглазый делает размашистый шаг вперёд к первой парте, но не успевает и моргнуть, как Чуи след уже простыл, лишь испуганные лица друзей что-то вскрикивают и восклицают, но Дазай ошарашенно стоит, его уши словно заложило, а в груди стало нечем дышать.       И вот опять рыжеволосый убегает из университета, это стало уже в какой-то степени смешно: привычкой не назовёшь, да и традицией тоже, скорее, просто странное стечение обстоятельств. Чуя не держит зла на друзей, нет, это не так, он рад, что они вытащили его из бардака в свет, развеяться, да и пропускать учёбу нельзя, только вот Накахара не предугадывал сегодняшнюю встречу с забинтованным. Конечно, первокурсник полагал, что рано или поздно они пересекутся. Чем позже — тем лучше, но никак не сейчас, он даже готов не был. Наверное, тот самый случай в жизни каждого, когда в какой-то промежуток времени происходит сущий ад. Кажись, этот день и настал, причём, уже давно, начиная с четверга. Начиная с признания.       Приходит домой. Мысль, что надо сделать уборку правильная, Ода бы уж точно оценил, потому рыжик берёт в руки швабру, тряпку и ведро. Хорошее занятие, проведённое с пользой: и квартиру прибрать надо, и отвлечь себя от плохих мыслей будет кстати, и отец похвалит, ай да Чуя молодец. Начинает мыть с дальнего левого угла. Грязи дохрена конечно, но в любом случае, это исправимо. — Иногда я думаю, что за чёрт со мной вечно происходит. — бормочет шляпник, полощет тряпку, сгибаясь. — Ох, за что мне всё это? — вздыхает парень и глядит на пол. — Пропылесосить бы ещё, но в другой раз. Я и так, наработался что-то. — чихает рыжий юноша, убирая в ванную пустое ведро с тряпкой и ставит швабру возле стиральной машинки. И в мыслях чище, и дома уютно стало — красота, одним словом!       «Стоп. А может Дазай вообще, ненавидит таких? Противится, когда слышит об однополых отношениях? Да ну, бред. — голубоглазый студент застонал, хватаясь за голову. Он вдруг случайно представил химика, целующего девушку, с ужасом пошатнулся и отогнал плохие мысли прочь. — Я ведь даже не знаю его ориентацию. Твою мать. Это точно, по нему же видно, что он с девушками крутит, какой я идиот, да чтоб его. Да я даже не знаю о нём почти ничего! Дазай любит химию — вот и всё, я даже не поинтересовался тогда, чем он увлекается, а ведь мог бы! — психует Чуя. — И угораздило же меня так влипнуть...».       Студент переводит дыхание, но тотчас открывается входная дверь.