Оставь меня

Евгения попросила своего сына Романа начать общаться с дочерью Грачёва, мальчик неохотно, но согласился, и с тех пор Роман и Вера общались, хотя и были столь разными. Прагматичная Вера сталкивалась с абсолютно оптимистичным и нерациональным Ромой, которого она считала ребёнком, но забавным и хорошим. Между ними стала появляться некая химия, которую заметил Грачёв из-за изменившегося поведения дочери, но не был доволен сложившейся ситуации, поэтому он просил Верю не привязываться, настраивая её на то, что мальчик просто бросит её. Роману же прямым текстом говорил не играть с чувствами Веры, хоть юноша и вёл себя максимально искренне, Павел Аркадьевич слишком сильно переживал за дочь. Ситуацию ухудшили действия Ильи Сколова, ведь тот каким-то образом узнал, что случилось с дочерью Грачёва, но при внимательном изучении диагноза Веры, увидел возможность поставить девушку на ноги, травматолог рассказал об этом Королёвой, а та в свою очередь Роме. Павел Аркадьевич узнал об этом от Веры, начавшей его терроризировать рассказами про операции, Грачёв лишь продолжал бояться, он всегда знал, что шанс на восстановление есть и даже большой, но знал так же, что дочь может просто не пережить операцию, поэтому выбрал сообщить ей, что шансов нет. Да, ложь, ради высшей цели, но правильно ли это? Ведь с одной стороны у девочки был друг-мечтатель, разжигающий пламя надежды в сердце Веры Грачёвой. С другой стороны отец, которому она пообещала, что забудет про операцию. Но она тоже соврала. Девочку не могла про это забыть, лишь вынашивала план, как уговорить папу. Даже Евгения начала об этом с ним говорить. -Паш, — она смотрела ему прямо в глаза, — ты пойми шанс есть, почему бы им не воспользоваться? Ты разве не… Они сидели напротив друг друга в кабинете Жени. -Евгения Павловна, — сказал он достаточно резко, понимание, что данная тема его не радует, пришло быстро, — попрошу не лезть в настолько интимные подробности нашей с дочерью жизни. Он похмурнел, словно небо перед грозой. Но через минуту молчания стал спокойнее: -Жень, — голос его стал мягче, — прости, не хочу обидеть, просто это очень тяжелая, для нас с дочкой, тема. Прости. -Я все понимаю. Диалог продолжила в другом направлении. Но Грачёв не мог отпустить эти мысли: Вере через три недели уже восемнадцать и он не сможет препятствовать, надо думать уже сейчас и выбирать хоть что-то. *** -Принимайте больного! — раздалось эхом в вечернем отделении. Фельдшер завёз на каталке раненого мужчину со странной татуировкой в виде бабочки. Началось оформление, хотя документов при нем и не было. Евгения Павловна вышла из процедурной, на ходу отдавая распоряжения. Но стоило ей увидеть татуировку, хирург опешила. Виктория, так звали журналистку, которую профессор Ланской отправил в Тулу расследовать смерть его дочери от рук маньяка, сама угодила в лапы маньяка, сев в попутку, хотя это и очень странно, ведь Лана знала, что так делать не надо и все равно сделала. Но важнее то, что она приметила такую тату на руке человека, похитившего её. В голове Жени пронеслось: «Это тату убийцы Ланы и жены Паши, кажется это он». -Везите в смотровою, Алёна, — сказала хирург, обращаясь к медсестре, — вызывай Степана и за Ильей Анатольевичем. Каталка пациентом направилась в смотровую. Женя увидела не очень хорошее ранение, разрыв селезёнки и задет желудок. Когда предоперационные хлопоты кончились, хирурги приступили к работе. Следователь Степан Королёв по просьбе Евгении прибыл в больницу, а поскольку все врачи были заняты, Степан позвонил главврачу и, объяснив ситуацию и подозрения по поводу нового пациента, попросил спуститься. Грачёв, немедля пришёл. Следователь Королёв сидел в сестринской за небольшим столиком. -Степан, здравствуй, — главврач словно тень прошёл в сестринскую. -Павел Аркадьевич, проходите, присаживайтесь, возможно станете понятым, — следователь сел прямо и пододвинул к Грачеву мешочек, — я нашёл это при обыске в личных вещах подозреваемого, тут двенадцать женских украшений. Павел Аркадьевич приметил лишь одно из двенадцати. Это была брошь его жены. Он застыл то ли от ужаса, то ли от изумления. Мысли путались, но от осознания того, что этого ублюдка сейчас оперируют и спасают, всё внутри закипало, хотелось вбежать в операционную и удушить гада. -Степан, — произнёс Павел сдержано, — я узнаю здесь одну вещь, — но было видно, с каким трудом он выговоривает эти слова. Следователь удивленно повёл бровью. -Это брошь моей жены, — Павел указал на серебряный предмет изящной формы, — он убил её два года назад, дочь оставил инвалидом. -Павел Аркадьевич… -Не стоит, — слышалось что-то странное в хриплом голосе, — я уже смирился, прошу лишь, не сообщайте об этом в рапорте, я хочу забрать брошь, — глаза Грачёва заблестели, — прости Стёп, главное посади ублюдка, — понимая, что вот-вот сорвётся, Павел резко поднялся, — я пойду, не могу больше, сердце шемит, — быстрым шагов вышел из сестринской и направился в ординаторскую, где находился будто вне пространства. Он не знал сколько времени прошло, Женя вывела его из этого состоянии. -Он выжил. Павел смотрел в одну точку, не моргая. Стеклянными, опустошёнными, безрадостными глазами. В комнате повисла гробовая тишина. С улицы лишь доносился шум ветра. -Ещё никогда, — нарушил тишину Павел Аркадьевич, — никогда в жизни я не желал смерти человеку. Евгения, ныне стоящая поодаль дивана в углу ординаторской, села на диван рядом с Грачевым, взяв его за руку. -Почему он выжил? — шепотом проговорил мужчина. -Потому что я дала клятву Гиппократу. Я врач, тем более существует презумпция невиновности. -Жень, какая презумпция? — он был совсем на грани либо отчаянья, либо срыва, — в его вещах была брошь моей жены. -Паш, я не могла этого знать, да и знала бы, прости, не взяла бы ответственность за смерть. Снова наступила тишина. И вновь шум ветра. -Прости, — наконец он более-менее одумался, — я не должен жить прошлым и давить на тебя, это всё нервы. -Паш, я понимаю и вижу это, но помни, у тебя есть я, к которой ты можешь обратится, — Женя прильнула к плечу Павла Аркадьевича, ей самой не хотелось видеть эту операцию удачной. -Имя то узнали? — с интересом спросил главврач. -Да, Григорий Гримайло, уже позвонили родным, завтра прибудут. -Ну что ж, ждём завтрашнего дня. Жень? Не хочешь прогуляться сегодня? Павел воспрянул, но каков шанс, что за этой маской не прятался разбитый горем человек? И видя в каком он состоянии, Женя даже если бы и хотела отказать, не отказала бы. -Да, я только за, надо развеется. Быстро собравшись, они вышли из отделения под руку. Но в середине прогулки их застал летний, но сильный дождь. Он агрессивно забарабанил по зданиям вокруг. -Вот холера! — выругался Павел, — Жень, побежали, мы почти дома. Узкие переулки наполнялись стеной ливня. Коллеги весело хохоча, побежали вперёд. Почти ничего не было видно. В шуме дождя едва послышались маты. Это Павел Аркадьевич наступил, с громким шлепающим звуком, в лужу, но не остановился, чтобы не промокнуть ещё хуже, хотя куда уже хуже. -Да-а-а, давно я в такой дождь не попадала, — рассмеялась Женя, когда они уже прибежали к дому с ног до головы мокрые. Ранее простреленный бок ныл от таких активных движений, но Евгения не обращала на него внимания. Сейчас была не та ситуация -Да уж, — произнёс Грачёв, подходя к двери с доносящимся из ботинок, хлюпающим звуком. Когда дверь открылась, промокшая парочка вошла домой. Вера вышла навстречу. -Женя, пап, привет, — произнесла девушка, — я смотрю, вы отлично погуляли. -Ой ну и язва ты у меня, — ответил мужчина аккуратно снимая ботинки, чтобы не пролить напол воду, находящуюся внутри, — лучше пока чайник поставь, — он всё ещё держал в руках обувь, вода ещё стекала с его одежды на коврик в прихожей. Евгения тоже сняла обувь. -Женя, — обратился к ней Павел, — пойдём в ванную, — жестом указывая в конец продолжительного коридора, — нам прямо, до упора. И они молча направились в ванную. Это было необычно для ванной: просторная комната в холодных, кофейных тонах, ванна располагалась напротив выхода, справа была раковина, а слева стиральная машина и шкаф, да и сама ванна была необычная: широкая, рельефная и в принципе выглядела дорого, как и сама комната. Тут же Грачёв вылил из ботинок воду в ванную и начал снимать с себя верхнюю одежду, чтобы выжать её. Затем он взял полотенце и вытер свои кучерявые волосы и протянул полотенце Жене. Её волосы забавно растрепались. Но мокрые вещи не ждут. -Солнце, — впервые он так назвал её, да ещё и удивительно трепетно для данной ситуации, — можешь взять мой халат, потому что новых женских вещей у меня нет, — продолжая при этом активно выжимать вещи, с которых воды выходило очень прилично, — как твой бок, после такой пробежки должен побаливать. -Немного ноет, но ничего. -Хорошо, что болит не сильно, но больше мы так бегать не будем, — мужчины широко улыбнулся. Пока Женя снимала с себя промокшее платье, Грачёв оказался уже без рубашки. Девушка украдкой глянула на него и отвернулась, с легким, игристым румянцем на щеках. Павел Аркадьевич был хорошо сложен и подтянут. И она видела, как красиво вздымаются его плечи, при скручивании рубашки. Такие действия неожиданно возбудили фантазию Королёвой, вогнав сильнее в краску. -Давай платье, — проговорил он, прервав фантазии Евгении, — я выжму, — протянул руку, снял халат с крючка, расположенного слева от входа, напротив ванны, — надень, пока что. Женя взяла халат из рук Грачёва. Халат был очень приятный на ощупь, вроде бы махровый, насыщенного синего цвета. -Паш, спасибо. Евгения Павловна переоделась в халат. От него пахло духами Павла, и ей навряд ли захотелось бы снимать этот халат. Грачёв почти закончил с выжиманием вещей и даже успел переодеться в милую домашнюю одежду -Осталось отжать штаны, — бархатный голос обволакивал слух, — можешь идти, помоги Вере с чаем. Женя кивнула в ответ и, выйдя из ванной, сразу же свернула на кухню. Чайник уж вскипел, Евгения достала чашки и начала разливать чай, поскольку в предпочтениях отца и дочери уже разобралась. Через какое-то время Павел Аркадьевич вышел из ванной и, увидев, как девушки распивают чай, мило усмехнулся: -Я смотрю вы уже без меня чаи пьёте, — он подошёл ближе к дивану — а я вот возьму и к вам присоединюсь! -Пап, ну что ты тоже, мы же не всё выпили, — сказала Вера, отпивая из чашки, — Жень ты ночевать останешься? Дождь ещё не кончился. Евгения и Павел очень удивились: -Да, вы чего, надо домой, а то завтра на работу, а вещи мокрые, — врач отмахнулась рукой, хотя она и вовсе не хотела уходить, вежливость никто не отменял. -Да, Жень, оставайся, можешь лечь у меня, я посплю на гостевом. -Пап, не играйте в малолетних влюблённых, — хихикнула Вера, — почему бы вам не лечь вместе? Евгения отвернулась, смущённо отводя взгляд. -Вера, ну что ты смущаешь Женю? Мы сами решим, как нам расположиться. Девушка резко поднялась. Повисло какое-то напряжение. В принципе, весь этот вечер был пронизан неловкостью и странным молчанием. И сейчас время от слов до слов тянулось очень долго. -Я пожалуй пойду полежу, а то уж очень я устала, — произнесла Евгения. Грачёв тоже встал из-за стола. -Я пойду провожу тебя в комнату. Вера отхлебнула немного из чашки и произнесла: -Доброй ночи, вам, — девочка ехидно хихикнула вновь. -И тебя спокойной ночи, — синхронно ответили вставшие из-за стола врачи. И оба направились в сторону комнаты. Евгения понимала, что устала и скорее всего ляжет и уснёт, несмотря на то что ей сильно хотелось пообщаться. Думая об этом, она не заметила, как оказалась в мягкой и уютной кровати. Не заметила Женя, как уже лежала в крепких объятиях Павла с закрытыми глазами: всё происходило слишком быстро. Она даже испугалась и дернулась, а рядом послышалось бархатное: -Тише, тише. Сквозь дрёму Женя почувствовала обжигающее дыхание на щеке, но усталость взяла своё и она провалилась в сон.