Ник и Чарли (перевод новеллы)

Чарли Спустя два часа я отправляю ему очередную фотографию. Ту, что сделал на телефон, когда мы целовались. Еще через два часа присылаю третье фото. Селфи, снятое в его последний школьный день. Следующим утром — наше старое селфи, найденное в моем Тамблере. Спустя полчаса — одно из наших первых селфи, когда мы только начали встречаться. И так я продолжаю до понедельника. Фото за фото, пока я не отправил все наше селфи, которое сохранил на телефоне. Маленькая галочка “Прочитано” возникает на каждом примерно до полудня воскресенья. Затем он перестает их читать. И он ничего не говорит. Не отвечает. Как только Виктория возвращается домой после экзамена в понедельник, я все ей выкладываю. — Он не отвечает, — говорю я. Даже как-то стыдно, что во мне бушует такая паника. — Что это значит? Она стоит у двери, даже не разувшись. — Ты получил те фотографии? — спрашивает она. — В моей комнате. — Иди возьми их. — Зачем? — Мы положим их ему в почтовый ящик. — Чем это поможет? — Потому что сообщения нелепы, — она пожимает плечами. — Нужен знак. — Кто ты? — смеюсь я. — Родившаяся заново женщина. Готовая отбросить собственную апатию во имя романтики. — Она подмигивает и кладет руку на сердце. — Господи, говоря это вслух, я довела себя до несварения. Нас отвозит подруга Виктории, Бекки. Она смотрит на меня через зеркало заднего вида. Я никогда не был точно уверен, вправду ли ей нравлюсь или нет, но сейчас это особой роли не играет. Дорога занимает всего минуту, однако Виктория утверждает, что нужно ехать, потому что скорость будет иметь жизненно важное значение для успеха “знака”. Расположившись на заднем сиденье, я пересматриваю фотографии. Мне стоит закинуть в ящик все? Парочку? Только одну? Я принимаю решение и достаю из кармана ручку. Ник Я возвращаюсь домой днем в понедельник после экзамена, бросаю сумку на пол в коридоре и заваливаюсь на диван в гостиной. Сегодня все было не так уж и плохо. Осталось всего два дня — и все. Лето. Лето. Что мне делать со всем этим временем? Мне даже не особо хочется, чтобы экзамены кончались. В субботу, пока не было Сая, Чарли начал присылать мне пустые сообщения. Я действительно не знаю, что они должны означать. Мой телефон довольно-таки старый, да и пару месяцев назад я уронил его с лестницы, так что, должно быть, глюк. Я не включал его со вчерашнего дня. Постоянно всплывающее имя Чарли заставляло мой живот каждый раз сжиматься. — Ники? Это ты, дорогой? — зовет меня мама с кухни. — Да, — кричу я. — Тебе посылка пришла. Я тяжело вздыхаю и поднимаюсь с дивана. По пути в кухню я спотыкаюсь. Иду к столу, где лежит коричневый конверт со словом “Ник”, без адреса. Почерк Чарли. И мой живот сжимается еще сильнее, чем за последние выходные. — Боже мой, — говорю я. — Что такое? — Мама подносит к столу две чашки чая и садится, выжидающе глядя на меня. — Это от Чарли. Мама смотрит в изумлении. Мы оба долго пялимся на конверт. — Ну, открывай! Я так и делаю. Внутри конверта фотография — та, которую проявляют с одноразовой камеры. И я моментально понимаю, что сам ее снял. Я помню тот момент, когда решил ее сделать: войдя в комнату после того, как выпил стакан воды, я нашел Чарли, который красиво свернулся калачиком в моей кровати, оранжевый свет уличного фонаря сиял на его коже, и я ощутил, что если умру, то это хотел бы видеть последним. Я переворачиваю ее и вижу почерк Чарли. Привет. А ты много фотографируешь меня. Ты влюбился в меня или что? Как неловко. Если захочешь поговорить, я буду на летнем празднике начальной школы Трухэма завтра (во вторник) в три дня... вау, это не романтическая комедия лол. Прошу прощение за слащавость. Кстати, я люблю тебя. Ладно, пока хххх Чарли Я так не нервничал с самой моей предвыборной речи старосты перед всей школой. Что, если Ник не увидел фотографию? Что, если она выскользнула и упала под коврик? Или его мама случайно ее выбросила? Что, если он, увидев фото, разорвал его и не заметил записки на обратной стороне? Что, если и прочитал, но все равно не явится? Около двух я вместе с Викторией и папой приезжаю на летний праздник начальной школы Трухэма — он ежегодно проходит на школьном поле. Бóльшую часть следующего часа мы возимся с нашим младшим братом Оливером — тот уже четвероклассник. Папа дает ему деньги, чтобы он поиграл в томболу²⁷, порезвился в надувном замке и кокосовое ши²⁸; Виктория играет с ним в настольный футбол, который они поставили посреди поля; а я по большей части просто стою рядом, проверяю телефон и ищу своего парня. Бывшего парня? Нет. Не бывшего. Еще рано. Пока я не сдаюсь. Без четверти три (2:45) я подхожу ко входу на поле и жду на теннисном корте. Это сильно напоминает мне теннисное поле Трухэма в тот день, когда все только началось, все глупые и бессмысленные чувства. Чарли Спринг (14:54) я на теннисном корте!!! если ты придешь Он не отвечает. Даже не читает. Я чувствую, что немного вспотел. И это все? Здесь я со всем и покончу? Смогу ли? Что мне сказать ему? Буду ли я умолять его не расставаться со мной? А что, если он объявится и все еще будет стоять на том, чтобы мы расстались? Я делаю глубокий вдох. Вот и все, кажется. Я поднимаю голову и вижу, как Ник пересекает ворота теннисного корта. Я не видел его две с лишним недели, и от одного лишь его вида мне хочется подбежать к нему, поцеловать, обнять и не отпускать хотя бы минут двадцать. Но я сжимаю кулаки и стою неподвижно, ожидая, когда он дойдет до меня. Боже, в нем все идеально. — Привет, — говорю я, когда он останавливается и облокачивается передо мной на забор теннисного корта. Я пытаюсь придумать, что еще сказать, но помимо “ты прекрасен” и “я люблю тебя” в голову ничего не приходит. — Привет, — отвечает он с нервной улыбкой. Пауза. — Я получил фотографию, — произносит он и качает головой. — Ну, да. Вот и я. У меня вырывается смешок: — По правде говоря, это самый неловкий поступок, который я совершал. — И ты еще меня называл нелепым. — Но фото, однако, было нелепо. — Верно. Мы вообще-то оба жалкие. — Он ухмыляется, и во мне зарождается надежда. — Ты так и не ответил мне, сучка, — говорю я, потому что это именно то, что мы произносим, когда кто-то не отвечает. Но вместо обычной забавной реплики Ник лишь моргает и говорит: — Ты отправлял мне пустые сообщения. Мне показалось, что это был глюк или типа того. Он достает телефон из кармана и показывает сообщения. Одно, что я отправил пять минут назад, и пустое сообщение за пустым. О. Точно. — Зачем, что они значат? — с любопытством смотрит на меня Ник. — О... я, эмм... отправлял тебе фотографии, типа, подряд... — Я провожу рукой по волосам. — Неудобно вышло. Воу. Прости — Ты про наши фотографии? — Хах... ага... — Не думаю, что теперь этот телефон может воспринимать картинки. Я пристально гляжу на Ника: — Не может? — Ты не подумай. Помнишь, я уронил его с лестницы пару месяцев назад? После этого он начал творить какую-то чушь. Я в изумлении трясу головой. — Я знал, что ты его уронил, но не про фотографии. — Так и я тоже. — Он пожимает плечами. — Ох. — Можно мне сейчас их посмотреть? Он не насмехается надо мной. Он полностью серьезен. Ему не кажется это глупой затеей. — Да. Я достаю телефон из кармана и пролистываю фотографии, одну за другой, смеясь над глупыми и останавливаясь на умилительных. Время от времени мы натыкаемся на те, что напоминают о старых деньках, и мы обсуждаем и вспоминаем, вспоминаем нелепые, худшие и лучшие свидания, повторяющиеся дни, которые проводили внутри и на улице, в школе и дома. Под конец мы оба сидим на асфальте, прислонившись спиной к забору. Солнце освещает ярко-зеленый корт и белизну наших кед. С минуту мы сидим в тишине, и потом Ник говорит: его голос тих настолько, что я едва слышу его сквозь гул толпы позади нас. — Я не хочу расставаться с тобой. Честно, я был готов зарыдать в этот момент. Готов зарыдать от облегчения. — Я тоже. Прости, если прозвучал иначе. Я действительно не хотел. — И я. — Он хохочет. — Я понятия не имею, о чем мы спорили. — Я тоже. — Прости, что накричал на тебя. И не отвез домой. — Прости, что напился и целовался с тобой на виду у всех. И плакал. — Прости, что назвал тебя мудаком. — Прости, что прогнал тебя. — Прости, что вечно говорил об универе. — Прости, что каждый раз злился, когда ты о нем говорил. Он смеется удивительным, мальчишеским смехом Ника. Кладет голову мне на плечо. — Может, уже остановимся? Я нахожу его руку и беру в свою. Склоняюсь к нему, и он все еще пахнет как он, как дом. — Я не хочу расставаться с тобой. Никогда, — говорит он. — Согласен. — Может, это и глупо. — Мне без разницы, — говорю я. — Мне тоже, — отвечает он. Он снова поднимает голову и целует меня. Я не был так счастлив уже несколько недель, месяцев, возможно, даже никогда, и что-то изменилось, что-то, что я не могу уловить. Он подносит руку к моей щеке, и мне не кажется, что все вернулось на круги своя — вместо этого мы вступили в совершенно новую эру, где мы лучше, увереннее и сильнее. Ого. Я и вправду нелеп. — А еще я тебе шоколада прихватил, — говорю я, когда мы отстраняемся. Из кармана я достаю шоколадный батончик Oreo Dairy Milk, надеясь, что тот не растаял на жаре. — О, чувак. — И он выхватывает ее и открывает. — Вот и все. Теперь мы заключили сделку. Мы практически женаты. Он закидывает кусок в рот и протягивает мне. — Хочешь? Я смотрю на шоколад и чувствую всегдашний приступ страха, но по неизвестной причине что-то заставляет меня произнести: — Давай. Ник Мы решили уйти с праздника. Оливеру будет хорошо с Викторией и отцом, да и нам двоим там делать особо нечего. Пляж — гораздо лучшая идея, решаем мы. До пляжа, на который мы всегда ездим, около часа дороги, так что Чарли подключает мой айпад к радио и включает “Everything Everything”²⁹, затем Alt-J³⁰, за ними “Maccabees”³¹. Есть пляжи и поближе, но они всегда заняты и отвратительны, битком набитые шумными подростками и малышами, людьми, воюющими за место, чтобы постелить полотенце. Наш пляж куда меньше. Там есть узкий пирс, по которому можно спуститься к скамейке, разместившейся на краю, и огромный зал аркадных игр, работающий до десяти вечера, прямо через дорогу. На самом пляже, похоже, никогда не бывает людей, за исключением собаководов и пожилых, и сегодня — не исключение. Лишь просторы, спокойное голубое море и прекрасный горизонт, будто весь мир создан только для нас. Мы гуляем по пляжу, разговариваем, поднимаемся на пирс и садимся на скамейку, разговариваем и целуемся, затем берем плед, который я держу в машине, и находим место, чтобы расположиться, ложимся и молчим. Мы идем в магазин рыбы и чипсов, куда всегда заглядываем, садимся на небольшой кирпичный забор снаружи, едим и разговариваем, затем решаем, что снять обувь и носки, закатать джинсы и поплескаться в воде — будет хорошей идеей, но быстро узнаем, что идея была и не такой уж классной, после того как все наши джинсы вымокли. Мы делаем кучу фотографий на телефон Чарли, когда обсудили то, что у него их недостаточно. На час заходим в зал с аркадными автоматами и играем во все наши любимые игры: аэрохоккей, “автомобиль в джунглях”, “лыжи”, “баскетбол”, монетные аппараты. Собранных билетов хватает на попрыгунчик. Мы снова сидим на конце пирса и наблюдаем за закатом, потому что это именно то, что следует делать в такие дни. Облака становятся розовыми и фиолетовыми, небо оранжевым, а потом и темно-синим. На обратном пути Чарли засыпает. Я включаю радио и благодарю вселенную за то, что это моя жизнь.