Сложности монархии

Добрыня встречает Мару случайно. Они оба оказываются в одной лавке, в одно время. Добрыня здесь за сластями, Мара — просто кружит по помещению и щупает товары с брезгливостью. — Князь Добронрав! — ухмыляется криво неказистый купец Василий. — Вам как всегда? — Я… да… — теряется Добрыня, потому что Мара оборачивается к нему. — Здравствуй… — Здравствуй. — Добавить мёду? — уточняет Василий, совершенно игнорируя атмосферу в лавке. Кажется, он не видит здесь и Максармы, потому что глядит только на Добрыню с вопросом в грязно-серых глазах. — Можно… Мара? — Да? Отчего ж так неловко? Потому ли, что обещал Добрыня ей много, но отступился, как только рядом засияла иная перспектива — губительная и ядовитая. Как он злится теперь на родных, что не позволили быть с Максармой, ведь всё было бы намного проще — зато Юре сразу подсобили с браком на Светозаре. И кто здесь любимый сын? — Отчего грустна? — всё же интересуется Добрыня. — А ты не знаешь?! Он отшатывается от Мары, хотя та и голоса не повысила, но её тон… Видать, Добрыне нет прощения. Слишком уж княгиня племени змей переменилась за последние два года. Ведь правда… где та неопытная мягкая Максарма? Добрыня смотрит во все глаза. А была ли она вообще? Мара пышет силой и злобой. — Прости. — Не тебе здесь извиняться! — А кому? — Добрыня совсем теряется. Раз не он виноват, так отчего с ним столь неучтиво? Тоже закипает потихоньку. — Юре! Хотя все вы хороши! Вы только и умеете, что обижать мою семью. — Да что же ты такое молвишь… мы очень уважаем вас… — Ложь, — резко отсекает Мара, и Добрыня стискивает мрачно челюсти, чтобы не заявить, что и та сама не промах. — Коль было б так, то стал бы Юра играть с сердцем моего брата? — А он разве играет? Добрыня непонимающе качает головой и хмурится чрезмерно. — Ваши сладости, князь Добронрав! — неожиданно обращает на себя внимание купец, о котором Добрыня совсем позабыл. — Ах, да… Он всё ещё думает о Юре и Светозаре, пока расплачивается. Ещё вчера они счастливо состязались на мечах во дворе их дома. Светозар ушёл от них поздно в сопровождении Юры. Они держались за руки, и Светозар смотрел на брата Добрыни с нескрываемым теплом. Незаметно было, чтобы и Юра относился к Светику как-то иначе, кроме как с обожанием. Они всегда были не разлей вода… Максарма явно в чём-то ошибается! — Это ты что-то путаешь. Юра не стал бы ни с кем играть. Из нас он меньше всех мерзавец. И это Светозар… — Тогда зачем же он сделал мне предложение, а после моего отказа первым же делом потащил замуж Зара? — голос Мары холоден до такой степени, что у Добрыни выступают мурашки на коже. — Что Юра сделал? — также холодно отвечает он. — Предложение. Мне. — Стал бы он? — Очень даже стал! — она вскидывает нос заносчиво, будто её обижает, что кто-то мог подумать, что она лжёт о предложении. Нет, Юра, конечно, тоже говаривал, что влюблен в Мару, но совсем же иначе. Добрыня подтрунивал над ним когда-то, таскал с собой, чтобы показать, насколько княгиня больше заинтересован в нём самом. Юре, казалось, и дела до Мары не было, иначе стал бы он на свидания парочки ходить — в то время Добрыню с царевной змей иначе и не назвали бы. Вся столица шепталась о скором браке, да только родители потребовали выждать несколько лет. Мара ждать не желала, Добрыня возмущался, а потом отец подарил ему независимость — земли, с которыми князь Добронрав был готов ждать и пару лет, и десятилетие. К чему это всё… Юра, быть может, и очаровывался Максармой, но, в представлении Добрыни, определённо не горел страстью к ней. Как и к кому-либо иному, если честно. Если Добрыня совсем не удивляется женитьбе Юры и Зара, ведь выбор этот очевиден — не любишь, так хотя бы дружи, то слова о предложении Маре вызывают в нём абсолютнейшее недоумение. Это звучит как сказка! Его брат не мог быть таким глупцом! — Хорошо, допустим, — вздыхает тяжело Добрыня, хотя ему привычно тяжело сдержать рвущийся гнев. — Он сделал предложение Светику после тебя. Так чем же он его обидел? Он любит Светика ничуть не меньше теб… — Ложь! — Ложь? — не понимает Добрыня и ещё сильнее ярится. — Так отчего же ложь?! Мой брат любит Светозара очень сильно! — А целоваться он полез ко мне на глазах моего брата просто из большой благодарности? — речь Мары будто бы отбирает в помещении воздух. Добрыне не сразу удаётся вдохнуть, а в её глазах сияют искры. — Вы будете что-то покупать? — с профессиональным нажимом интересуется Василий, обращаясь к Маре, и Добрыня, наконец, чувствует свободу в теле. — Вы вмешиваетесь в разговор княжих особ, — шипит Максарма, обернувшись на хилого купца со строптивым взглядом. На дне глаз Василия будто бы тоже вспыхивают голубые искры. — Ой, простите. Я не вслушивался, царевна Максарма. Вы просто давно здесь, вдруг нужна помощь… — Мне не нужна ничья.! — Выйдем? Я провожу тебя, — предлагает Добрыня, не желающий вновь стать последней сплетней столицы, даже если Мара будет её частью. Они покидают лавку, хлопая дверью. Нехорошо, конечно. Добрыня всё думает о словах Максармы. Быть того не может. Или всё же он не так хорошо знает брата? — Значит, Светик… — Да, отменил этот брак, — кивает Мара, кончики губ её едва приподняты. — Так и передай Юре. — Передать Юре? — Добрыня, в принципе, подошёл только потому, что хотел впечатлить Мару, но той и дела нет. Как же всё изменилось, аж бесит. — Да. Юра может больше не появляться у нашего порога… — Но как же ты? — Я? — она смиряет Добрыню злобным взглядом. — Да. Пускай Светозар не ждёт моего брата, но что насчёт тебя. — Я Юру тоже видеть не желаю. — Нет. Хочет ли видеть Светозар тебя? — Что? С чего бы ему не хотеть меня видеть?! — Мара скрещивает тонкие изящные руки на груди. — Я — его любимая сестра! Добрыня отступает с расспросами. Нутром чует, что сделает только хуже, если примется ковыряться в вопросе справедливости. Отхлестать по щекам Юру всё равно придётся, ведь говорили ж они про Светозара… Знал же… И так вот предал мальчишку. Обманул. У Добрыни кровь закипает от ярости. Кто бы мог подумать, что очередным предателем в этот раз окажется его брат. Будто люди жить не могут без того, чтобы других не обманывать. Лжецы! — Мне очень жаль, — произносит Добрыня, и в его голосе действительно звучит раскаяние. Никто не заслуживает обмана, особенно такого. Мара удивлённо хмыкает и отмахивается. — Мы привыкли, что княжеская семья ведёт себя безрассудно и не уважает нас. — Это не… — Не так? — усмехается она. — Сначала твоё обещание, затем — Юрино. Знаешь, чем мне люб Встеслав? Добрыня знать того не желает хотя бы потому, что Встеслав у него первый в списке самых раздражающих братьев — погодка, ставший полной противоположностью Добрыни. Большой ребёнок, не способный взять на себя и толику ответственности за свои поступки. Бездарь и лентяй, который нравится всем подряд. Мире он тоже очень нравился, будь он проклят. — А он люб? — В отличие от вас всех он ничего никому не обещает. — Так он ничего и не делает, — с желчью смеётся Добрыня. — Ты, видать, думаешь, он предложение тебе сделает? — Нет, — лукавит Мара, и это разбивает сердце немного. Вот как. — Я от него ничего не жду. — Вот и верно, потому как Слава ничего в этой жизни не выбирал сам. И бороться он за тебя не станет… — Прямо как ты, — ухмыляется Максарма, зная, на какие больные точки нажимать. Всё же змеиная суть её с годами являет себя всё сильнее. У Добрыни по спине бегут мурашки. Но он давно уже не мальчик, и эти мелкие ужиные укусы не причиняют ему боли. Мара до сих пор так наивна, ведь полагает, что её слова оттолкнёт Добрыню от идеи брака, но тот давно не ищет в этом любви или хотя бы понимания. — А что, выйдешь за меня, если сейчас позову? — У тебя уже раз не вышло. — Раз не вышло, зато сейчас выйдет. — Добрыня… — качает головой Мара так уверенно, словно опыта у неё в сто крат больше, чем у четвёртого князя медведей. — Я не хочу быть твоей супругой больше. — Отчего же? — Я больше тебя не люблю. Добрыня не сдерживает смешка, но ничего не отвечает. Он вообще не верит в то, что Мара может хоть кого-то любить, кроме самой себя. Добрыня не настолько глуп. Даже их игры несколько лет назад были ничем большим, кроме как желанием приключений. Она искала в нём свободу, и Добрыня видел в ней то же самое. Они говорили лишь о том, как много они сделают, как только у них появится свой дом, своя земля. Добрыня позволял бы Маре отправиться в путешествие, а сам отстраивал города… Вот во что они играли. Они были очарованы блеском будущего под названием «брак свободы». Они целовались, смеялись и строили планы. «Я люблю тебя, Добрыня, и что мне теперь нельзя?! Да кто ты такой, чтобы знать, что я чувствую?! У тебя камень вместо сердца!» Да, у Добрыни действительно камень вместо сердца. Он смотрит на Мару, и оно больше не трепещет, молчит, будто мёртвое. — А я тебя всё равно люблю. — Что ты такое говоришь?! — охает княгиня змей. — Я говорю о том, что не отступлюсь. В этот раз я сделаю тебя своей. Мара опускает взгляд, раздражённо вздыхает. Да, девицам нравятся такие штуки. Долгие признания, держания за руку, разговоры о любви — всё это претит Добрыне, но играет он в этой жизни ничуть не хуже Максармы. И прежде ему казалось, что они с ней похожи. Он ошибся? Люб Встеслав, а Добрыне не рады? Не там ты ищешь счастья, Мара, ох, не там… «Всё твоё счастье — это деньги?! Ха-а-а… Я, может, и не лучше тебя, но я хотя бы понимаю, зачем мне эти деньги нужны!» Добрыня зло цыкает. Вот не хочешь, а всё равно вспоминается… Это заячье проклятие! — Проводи меня… домой, — просит Мара, не поднимая глаз, на что Добрыня усмехается про себя. Всё будет проще некуда, потому что они с Максармой очень похожи. Идеальная пара подонков.

***

Добрыня возвращается домой пьяным. Нет, не Максарма пьянила его, а очередная берёзовица. Очередная. Он слишком часто пьёт. Всё бы ничего, но нрав Добрыни при этом становится сварливым, а дела буйными. Эх! Одни беды от этих девиц… Надо было молодца какого выбрать и жить припеваючи, но душа не лежала! Добрыня отворяет терем, шагает в темноту сеней и оставляет корзно, отороченное соболем, в передней. Он будто бы не слышит, что за столом кто-то переговаривается, не спят. Добрыня никогда не понимал важности душевных разговоров. Одна Мира ему вечно что-то рассказывала, на что принято было просто кивать и делать каменное лицо, когда та требовала повторить всю ту околесицу. Опять эти мысли! Раздражает. За столом сидят весёлый братец Встеслав и унылый сопляк Юра. В комнату, будто здесь мёдом намазано, входят неразлучники — Боря и Мстислав. За последний год они совсем уж спелись, и Добрыня перестал обращать на них внимание. Будь его воля, он бы никого из них не видел. Семейные вечера его утомляли. Всякий раз приходилось их терпеть, пока Мире не становилось достаточно скучно, чтобы можно было уйти по опочивальням. Добрыня ненавидит тот факт, что ему приходилось всякий раз ждать её, хотя он мог бы заняться более важными вещами. «Так и занялся бы! Кому хотелось смотреть на твою недовольную морду? Мы могли и без тебя пировать!» Да, да только кто бы потом тебя до опочивальни нёс? Добрыня недовольно вздыхает — дома он всегда снимает личину добряка. — Максарма передала, что Светозар разорвал ваше брачное соглашение. — Что? — Юра вскидывает голову, и в его глазах столько изумления, будто могло произойти что угодно, кроме этого. Добрыня поджимает губы. — Может, он бы не отменил ваш брак, если бы ты не был таким лжецом! — Я и не был! — Юра вскакивает и сжимает кулаки. — Не лезь в это! — Да я бы и не лез, если бы дело не касалось княгини. Что, губы было некуда девать? — Да о чём речь? — выспрашивает Мстислав, пока старшие братья молчат. О, все они тут в курсе, что может произойти, когда мужчина оказывается слишком близко к своей мечте. — Стыда у тебя нет, — усмехается с разочарованием Добрыня, и Юра бросается на него, хватая за грудки через обеденный стол. Добрыня пытается отползти в сторону и протаскивает за собой Юру. Ну, чего и следовало ожидать: у богатырей нет ума, если можно использовать кулаки. Добрыне прилетает в челюсть локтем, и он рычит в ярости и боли. Бьёт наотмашь и промахивается, потому что прогуливал занятия по бою. Юру оттаскивают братья, и Добрыня подрывается на ноги, громко вопя о том, о чём, наверное, думал каждый из них, тыкая в младшего пальцем: — Как ты посмел так поступить со Светиком?! — А ну прекратите оба! — кричит на них Мстислав, но Добрыня отмахивается, а Юра опускает понуро голову — отросшая каштановая чёлка падает ему на глаза. — Мы знаем его с рождения! Он нам как младший брат! А ты решил, что нормально вот так предать его?! — Да чего ты вмешиваешься?! — рычит в ответ Юра уязвлённый. — Я бы не стал делать ему больно… — Но ты сделал! И что теперь будет с нашим общением? Об этом ты, конечно, не подумал! — А с чего бы мне думать об этом? Причем здесь все вы?! Это только между мной и Заром! Может, для вас он и младший брат, но не для меня! — Да что же? И кто же? — фыркает зло Добрыня. — Он мой жених! Ты понимаешь это?! — у Юры глаза горят, и на лице гримаса ярости. Он поднимается на ноги и тыкает пальцем, на этот раз, в Добрыню. — Ты понимаешь, что такое «жених»? Понимаешь, насколько мне сейчас погано?! Это я твой младший брат! И мой жених обижен и разорвал нашу помолвку! Ты можешь это осознать?! — он сжимает и разжимает кулаки, тяжело выдыхает. — Я — не ты! Я не могу прогнать своего наречённого и жить дальше, словно ничего не произошло! Я сам разберусь с этим, и вас это не касается! Все затихают и смотрят на Юру. Как-то неловко становится, но не Добрыне. Он очень зол. Как Юра посмел упоминать Миру?! Причем здесь Мира?! — Юр… — выдыхает Мстислав с сочувствием. — Брат… — вторит ему Встеслав. — Мы же… — Да провалитесь вы к чертям! — сплёвывает Юра и покидает комнату взбудоражено. — Во дела… — вздыхает Встеслав. — Дурачина же он… И чего все вы так страдаете по княгине? — сетует Боря. Конечно ему не понять… Княгиня змей — само очарование природы, дерзкая и всё же нежная. Но самое главное — она наследница огромных земель, а значит, и влияния. Борислав не ведает, о чём глаголет. Жажды власти в нём отродясь не бывало. Добрыня вздыхает с присвистом. Глупец. И Мара… Чего она добивается? Во что играет? Юра же совсем зелёный и, если уж признаться, действительно следует только за Светиком, сколько Добрыня их помнит. Просто ему казалось, что это братская привязанность, раз Светик Юре в рот заглядывал… А оказалось, что всё же любовь. «Я люблю тебя, Добрыня! И что мне, нельзя?!» Вздорные заплаканные глаза цвета полуденного неба и растрёпанные золотые волосы. На лице злость, презрение и мольба. Добрыня ненавидит это воспоминание — слишком частый гость в его голове уже год. Что за любовь? Очередная ложь… Желание усидеть в тёплом гнезде… Добрыня не сможет это простить никогда. — Я пойду, — предупреждает он братьев, но им нет дела. Год уж минул, а ничего не изменилось. Они все будто отдалились друг от друга, слишком много меж ними секретов, о которых все же и догадываются. Добрыня возвращается в свою опочивальню и валится на выстывшие лавки. Надо бы подтопить печь… Эта осень обманчиво тёплая, но вечера промозглые. Уставившись в небольшое окно, так и не закрытое ставнями, он видит не тени верхушек деревьев, не редкие первые звёзды — там лишь шум. Добрыне было всё равно на наречённую? Ха-а-а-а… Ну да, наверное. Всё, что он сделал, — это прогнал её, ненавидел от всей души, проклинал, но после потратил почти полгода, чтобы найти. Мира исчезла ровно так же, как и появилась — без следа прошлого. Добрыня всё ещё надеется, что она померла где-нибудь под забором и в то же время боится узнать об этом. Он ненавидит то, что до сих пор переживает о ней. Но как Юра верно выразился, это ничьё дело, кроме как самого Добрыни. К чёрту!

***

С утра в доме траурная атмосфера. Родители собираются в дом бывшего советника, а Юры нигде не видать. Братья тихо переговариваются меж собой о том, как им следует теперь вести себя с Заром и Максармой. Кажется, всё попахивает очередным скандалом. Добрыня цыкает себе под нос. — Отец, насколько всё плохо? — Войны не будет! — хохочет мрачно отец, на что папа сверкает взглядом. — Ну что же, душа моя? Мы их породили, что ж нам ещё делать-то, коли не смеяться? — Выпороть… — Я предлагал, — пожимает отец плечами. — Тебе его жалко стало… — Ой, хватит, идём же, — папа качает головой и выталкивает грузного отца в сенки. Добрыня морщится. Он такие отношения не понимает. Отцу стоило бы быть с супругом построже. Вечно они ведут себя безрассудно, а после радуются, что хотя бы не война… Будь Добрыня на месте отца, да он бы… А что бы он? Мира вела себя так же, если не хуже, а Добрыня только терпел. Зря терпел. Фыркнув, он оглядывается на братьев. Не нужно было возвращаться. В его доме есть ещё много чего, что требует обновления, но чёрт его дёрнул захотеть вновь жениться на Маре. План трещал по швам, потому что Добрыня только и делал, что плавал в прошлом, и это совсем не способствовало завоеванию новой невесты. — Чего? — спрашивает он, видя, что разговоры в доме вдруг стихли. — Может, поговоришь с Юрой? — начинает Встеслав будто бы беззаботно. — Я? Почему я? — Ну… У тебя опыт есть. — Опыт? — Не придуривайся, Добрыня! — Встеслав взмахивает театрально рукой. — Из нас никто ещё женихов не терял! — Так и я не терял, — Добрыня напрягается, и слова его становятся осторожными. — Я её выгнал. — Не поможешь, значит? — Не знаю, как помочь, — в общем-то, это даже не ложь — себе он так и не помог, иначе б не имел таких жутких сновидений. — Он сам дров наломал. — И ты в это веришь? — Во что? — Что Юра предал бы Зара? — Неважно, во что я верю. Важно то, во что верит Светик. Встеслав задумчиво кивает и больше ни о чём не спрашивает. Добрыне становится не по себе, и он зачем-то уточняет: — Юрка как? — Не знаю. С родителями рассорился. — Дурак. — Дурак, — соглашается Встеслав. Они снова молчат. Добрыне бы сесть завтракать со всеми, но разговоров поддерживать не хочется. Узнавать новости, делиться планами, справляться о знакомых — это всё из прошлого, за дверью этого расписного терема, где он играет роль хорошего князя. — Ты уже виделся с Мирославой? — вдруг спрашивает Борислав. — С чего бы мне? Так она здесь? Осталась в столице? Не вернулась домой… Добрыня мог бы и догадаться — у этого человека нет стыда. Значит, она жива. Так ещё, наверное, и замуж выскочила. Обязательно выгодно и сыто, как мечтала. Добрыня скрипит зубами. — Прости, оставим это, — кивает понятливо Борислав. — Она на днях мне помогла с платьем, — делится Мстислав с Борей, а тот лишь качает головой. Нет же, продолжайте. Не обращайте внимания на преданного брата. Добрыня направляется к выходу — и без трапезы можно прожить. В ближайшую лавку сласти вот завезли. — Мелкий! — охает Борислав позади. — Эй, Добрынь, да поешь ты! — Поздно. Спешу, — бросает Добрыня, чтобы в самом деле не остаться вдруг и не прослушать все последние сплетни. — Проклятие, — ругается тихо старший брат. Семья из них никак не получается, как надо. «А потому что пора вам всем по своим семьям!» — возмущается обычно отец и недовольно поглаживает седую бороду. — «Всех женю и выдворю!» Да только что-то не больно-то он торопится. Добрыня накидывает вновь на плечи корзно и ёжится. Совсем похолодало. Даже ржавые листья стали совсем чёрными за ночь. Раз, и ударили морозы. Откуда б им в ревун ? К этому невозможно привыкнуть. Во дворе снуют повсюду люди и за воротами княжеского дома — тоже. Добрыня прячет губы в меху, склонив чуть голову, и рассматривает лица. Где-то на этих улицах обитает злодейка, с которой до сих пор общаются братья Добрыни. — Это тебя здесь все не любят, а не меня. Будь добрее, улыбнись лишний раз, а? — Зачем мне это? И раз я так плох, то отчего ж ты говоришь, что любишь меня? — Не знаю. Разве мы не похожи? — Совершенно точно нет! — Тогда я, наверное, люблю сложности… — Я не сложный! — Ты почти не разговариваешь, обзываешься и постоянно всем недоволен. — Это потому что я не такую невесту хотел. — Снова о княгине Максарме, да? — Именно! — Твои родители сказали, что я могу выбрать любого другого твоего брата. — Что? — Раз я тебе не нравлюсь, я могу выбрать! — Не можешь! — Могу! — Заяц, ты думаешь, что о тебе ещё хоть кто-то позаботится здесь? Слава, который каждый вечер среди блядей? Или Борислав, не желающий покидать столицу и отчий дом? Юра, судьба которого сгинуть в первом побоище? Они же все несерьёзные! — Значит, будешь обо мне заботиться? — Я уже это делаю. — А я тебя люблю. Ощущающий разочарование Добрыня сворачивает с основной улицы. Он надеялся вновь повстречать Мару, но совсем позабыл, что та не ранняя пташка. По знакомым тропам он со стоптанной земли ступает на почти заросшую дорожку, ведущую к реке. К чему он здесь? Давно пора позабыть это место. Добрыня гулял по этой дорожке всего пару раз, и всё же шагает уверенно, словно не прошло года. За кустарником слышится река. Её ещё не видать, но звонкий мороз от воды уже чудится в воздухе. Среди зелени, золота и гнили серебристые блики. Добрыня убирает ветку в сторону и наконец видит знакомый берег. Река бурлит и бьётся. Здесь течение сильнее, чем выше у холма, где они обычно летом плещутся. Прислушавшись, Добрыня не замечает ничего необычного. Разве русалки не поют песни одиноким сердцам? Так где же его песнь? Глупость какая… Добрыня охает и трёт затылок, потому что что-то прилетает ему по голове. Ветка? Камень? Он смотрит вниз и видит шишку. Проклятые белки! Добрыня злобно оборачивается, но там совсем не пушистые грызуны, а ангел. Предательница. — Сколько лет, сколько зим... — Ещё б сотню лет тебя не видел, — Добрыня хмурится и отворачивается назад к воде. Вот ещё ему любоваться бывшей невестой. Много чести! — А я соскучилась. — А я — нет. Я думал, что ты уже сгинула. — Сгинула, значит… — Мирослава хмыкает, и Добрыне хочется на неё взглянуть. Почему-то неспокойно вдруг становится. На Мирославе плотная коричневая рубаха, тонкие, почти прозрачные порты и лапти на босы ноги. По-молодецки. Добрыне становится холодно от одного взгляда на неё. Щёки красны от утреннего мороза, как и кончики пальцев, которыми она умело собирает в лукошко то ягоды, то орехи. Добрыня с трудом сдерживает себя, чтобы не отчитать эту девчонку за такой внешний вид, но только сильнее кутается в шерстяное корзно. Это не его дело. Пусть одевается, как хочет. Да и нет у неё наверняка монет, чтобы взять себе тёплые вещи. Голодранка. — Я слыхивала, что ты недавно вернулся и вновь набиваешься в женихи княгине Максарме. И как твои успехи? — усмехается Мирослава, болтая ногами высоко на дереве. — Мы не друзья, заяц, чтоб я тебе рассказывал, — грубо обрубает Добрыня. — Не зови меня «заяц» больше. Добрыня бросает острый взгляд на неё, но где-то внутренне соглашается. Действительно не стоит. Они больше не вместе. И не важно, что когда-то Добрыня думал сделать Мирославу своей женой. Этот заяц, прибывший с отцом некогда с соседних земель, на самом деле та ещё лиса. Очень раздражает. Болтает много, продаст тебя за золотой, невыносимая пройдоха. — А ты со мной не заговаривай! — А с кем же мне ещё разговаривать? — С кем хочешь, но не со мной. Вон, ты славно общаешься с моим братьями, насколько мне известно! — Добрыня отмахивается. — Думаешь, княгиня Максарма тебя счастливым сделает? — Ну, она точно не станет мне лгать! Мирослава отворачивается и со злостью скребёт ногтями по коре. — Тогда удачи! Добрыня кивает, разворачивается и идёт прочь от этого дерева и непокорной реки, так и не узнав, где же теперь обитает заячья принцесса. Хотя какая же она принцесса! Обычный беднячка, сумевшая всех обвести вокруг пальца. Добрыня вздыхает: живучая гадина! Он зол, как же сильно он зол… А за помощь Мстислав мог бы Мире и хороший сарафан подарить! Что стало с их семейкой?! — Знакомься, сын, это Мирослава. Твоя будущая супруга! — улыбнулся отец и подтолкнул к Добрыне девицу. — Ей восемнадцать годков, и она заячья принцесса! — Не нужен мне никто, кроме Максармы! — заявил зло двадцати трёхлетний Добрыня, не ожидавший внезапного сватовства. Он так и не смирился с требованием родителей подождать с Марой, а теперь они привели ему взамен кого-то из зайцев! Решили, значит, что эта партия выгоднее, а до планов Добрыни им и дела нет. — Ты можешь ехать назад! — Как можно?! — охает папа и готовится выдать очередной подзатыльник, да только опережает его Мирослава. Осматривает Добрыню с ног до головы и отвечает: — Ты тоже моё сердце не затронул. Уж больно ты самоуверен для не первого сына. Кто бы ни была эта Максарма, но на её месте я бы тебя не выбрала. И у Добрыни рот открылся от удивления. Возмутительно! Что говорит эта наглая стерва?! — Отказываешь, значит, Мирослава? — уточняет отец осторожно, потому что конфликтов с зайцами им ещё не хватало, на что она лишь плечами пожимает. — Долга была дорога, устала я. Пожалуй, останусь гостьей здесь, а коль князь своё отношение поменяет, так, может, и я иначе на него посмотрю… — Чего?! — с Добрыней впервые так заносчиво разговаривали. Да эта мелкая просто нахалка! Именно так и началась эта лживая история…