я люблю только свой омут, шаришь?

Слова Рана поселяют в Риндо зерно сомнений, — не про «не влюбляйся», а про контрацепцию. С влюбленностью он как-то сам разберется. Вообще он всегда использовал презервативы, потому что, ну, это базовая вещь, Ран ему объяснил это еще когда Риндо было двенадцать, и он впервые повел девочку из параллельного класса в кино после уроков. Потом Ран повторил лекцию еще раз, когда младший Хайтани отпрашивался у брата на ночевку к другу, он правда был другом тогда, но месяц спустя они попытались переспать, Риндо было пятнадцать, и его постоянно стоящим хуем можно было гвозди забивать. Ран всегда видит ситуацию наперед. Риндо так предугадывать не умеет, поэтому, когда он идет к Санзу впервые, он не берет с собой нихрена, но вечер все равно заканчивается вырванными пуговицами рубашек и у него, и у Акаши, ободранными коленями Санзу, царапинами у Риндо по всему телу и липкой пленкой пота на коже. Он правда не планировал. Санзу бесил его, непонятный, пахнущий химически-удушливо, абсолютно невменяемый иногда, Риндо шел бить ему ебальник, чтобы выпустить пар, а в итоге спустил ему в глотку и на бледную поясницу. Из-за Рана он нихуево загоняется. И правда ведь. Санзу неадекватный, а еще его никто и никогда не видел абсолютно трезвым, а еще, раз он так легко позволил трахнуть себя человеку, грозившему убить его, — просто так, Риндо просто хотел выплеснуть неуемную агрессию, — без гандона, значит, это для него норма. Хрен знает, какой букет болячек он насобирал. Тем не менее, они трахаются еще пару раз без защиты: один — в туалете клуба в разгар тусовки, Риндо нагибает его над толчком, на ободке которого еще остается мефедроновая пыльца, впечатывает в стену ебальником, сдирая Санзу бровь о шероховатый бетон, и второй — после того, как они навестили с дружеским визитом должников Бонтена, они трахались на парковке, окровавленные и сумасшедшие. И только потом Риндо все же решается поговорить. — Давай сдадим анализы, — предлагает Риндо. — Если мы хотим продолжать… вот это все. Он так и говорит: вот это все. Он, хоть убейте, не знает, как эту их хрень назвать. Санзу морщится. — Если ты думаешь, что я заразный, то ты идешь нахуй. Санзу кривенько улыбается. Риндо хочет размозжить ему голову. — Блять, да это нам же на пользу. Так все нормальные люди делают. Ты не там гонор включаешь, идиот. Санзу закатывает глаза, разворачиваясь на каблуках ботинков, и пытается свалить, и у Риндо внутри все вскипает так, словно Фудзияма резко решил проснуться и заблевать все вокруг раскаленной лавой. У него темнеет в глазах от гнева. — Ты, сука, сдашь блядские анализы, я тебя заставлю. Если тебе на себя насрать — мне нет, я еще жить хочу, а ты ебучий урод, раз забываешь, что мы для тебя сделали, и не можешь в ответ оказать маленькую услугу. Санзу смеется, но останавливается. Смотрит на Риндо своими белесыми, полупрозрачными наглыми глазами так, будто бы Хайтани родился примерно вчера. И смеется, смеется, смеется. Риндо хочет убить его. Все равно по Санзу никто не будет плакать. — Для меня много сделал твой брат. А ты рядом постоял. Это раз, — вздыхает Харучиё, надвигаясь на него угрожающе. — Два — я не колюсь, а нюхаю. Иногда марочки ем. Через это не заразишься. Три — мой первый секс был месяц назад с тобой, и трахался я только с тобой. Четыре — у меня одна татуировка, и ты знаешь, что она набивалась в нормальных условиях. Так что если кто-то и мог что-то подцепить, так это я от тебя, но я почему-то не устраиваю из этого драму, так что завали нахуй. Он чеканит каждое слово, постепенно наступая на Риндо медленно, как кошка хищная, пока, наконец, не вжимает его в стену, чтобы наклониться к его уху и прошептать: — У меня в рукаве нож. Если я захочу, я вскрою твою нежную шейку прямо сейчас. Риндо насрать. — Ты реально целочкой был? — удивленно спрашивает он. — Ну извини, не у каждого есть старший братик, готовый заменить не только родителей, — хихикает Санзу. — Бывай, паникёр. Санзу растворяется в пространстве, как он всегда делает: Риндо, кажется, ебнется скоро, потому что этот ненормальный и правда умеет исчезать, как хренов ниндзя. Свою комнату он вечером громит: разносит все, что попадается под горячую руку, в мыслях разнося так же свои внутренности. И за то, что дал слабину, и за то, что, кажется, травмировал и без того психбольного Санзу. Санзу, на самом-то деле, жалко хотя бы за то, что его первый секс выглядел так грубо. Удивительно, что он соглашался вновь. Харучиё был послушным, когда Ран или Майки были в поле видимости, но без их присутствия он превращался в клыкастую ядовитую мразь, и с него и правда сталось бы прирезать Риндо, разомлевшего от оргазма. Поэтому сейчас Риндо злится и вымещает свою злость, распидорашивая стол в щепки. Он так увлечен, что не видит, как приходит Ран, не слышит его шагов, чувствует только, как сильные руки берут его за шкирку, как нагадившего котенка, и швыряют в пол. Ран не дерется голыми руками, но Риндо, кажется, избранный, потому что его брат пару раз пиздил в кровавые сопли даже без перчаток. Это при том, что Ран ненавидит пачкаться кровью. Ран прижимает его к полу лицом, садясь ему на ноги и скручивая руки за спиной. — Дыши, — приказывает старший. — Дыши глубоко и успокаивайся, я не отпущу, пока ты не придешь в себя. Риндо хочет взвыть от своеобразной нежности. — Дернешься — я тебя вырублю, — ласково предупреждает Ран. — Лежи и успокаивайся, быстрее придешь в себя — быстрее слезу. Это правда успокаивает. Ему хватает десяти минут, чтобы прийти в себя. — Быстро и четко: что случилось? Желательно, в двух словах. — Санзу придурок, — хрипит Риндо. — Достаточно коротко? — А я говорил тебе не влюбляться, — холодно говорит Ран, отпуская его. Риндо разминает запястья, онемевшие от крепкой хватки. Риндо тычет в него средними пальцами, а потом совсем по-детски просится поспать сегодня в кровати старшего, как в детстве, когда мозг Риндо не вывозил эмоций. Он никогда не вывозил, и Ран помогал ему уснуть, помогал не суетиться и не вертеться юлой. Ран позволяет. Конечно же, Ран позволяет.