я люблю только свой омут, шаришь?

Риндо реально переклинивает, — лучше бы Санзу завалил нахуй и не говорил, что тот секс был у него первым, потому что больше ни о чем Хайтани теперь думать не может. Харучиё приперается на собрание в узких брюках и шелковой рубашке с причудливым узором, она распахнута на груди, и на молочной коже поблескивают нити жемчуга, а Риндо думает только о том, что Санзу, наверное, было пиздец стремно быть воткнутым лицом в стену с оттопыренной задницей, когда его имеют без смазки, просто по слюне или по чужой крови. Ну, Риндо было бы стремно. Санзу привозит ему травку на выходных, и Риндо думает, как тому не жутко оставаться с ним наедине после такой хуйни. Санзу вообще, блять, пропадает с радаров на неделю, и Ран говорит не париться, потому что это обычное для него дело, но Риндо не может не париться, потому что вмиг абсолютно вся хуйня вокруг становится про то, что Риндо выебал Санзу, особо с ним не церемонясь и не спрашивая, думая, что раз тот не сопротивляется, значит, ему такая хуйня нравится. — Смотри не утопись в своем кофе, — хмыкает Ран, ероша ему волосы. — Тебя вдруг начало волновать, что ты делаешь кому-то больно? — Ой, иди нахуй, — недовольно фырчит Риндо. — Здесь ты психопат, а не я, поэтому не удивляйся, что мне стыдно. Вот будь стыдно тебе, можно было бы паниковать. Риндо зачем-то проштудировал статью про психопатию, и по прочтении устроил целый цирк с презентацией, в которой подробно расписывал, что Ран психопат: Ран над ним похихикал, но шутка затянулась уже на парочку месяцев, и, кажется, старший очень сильно напрягался, чтобы ему не втащить. — Тебе не стыдно, — холодно бросает Ран. — Ты боишься, что лавочка закрыта. Ран курит и протягивает ему сигарету. Риндо затягивается с его пальцев, кожа брата пахнет дымом и порохом, а мозолистые подушечки пальцев касаются его губ, — они еще будучи подростками привыкли делить сигарету на двоих, и сохраняли эту привычку до сих пор. — Если он тебе так неважен, как ты говоришь, просто игнорируй произошедшее. Если ты мне напиздел, что же, иди и разговаривай. Или мне опять решить все вопросы за тебя? Риндо в ответ только рычит. Естественно, надо поговорить, спасибо, Ран, за то, что говоришь очевидные вещи, он-то сам не допер. Только, почему-то, когда у Рана была интрижка с доебистым бесячим Ханмой (или она есть и сейчас? Риндо не лез, потому что ему хватило с Ханмой десяти минут в одной тачке, чтобы захотеть убить его и себя заодно), они почему-то нихрена не разговаривали. Бесились, заваливали друг друга колкостями, — концентрация пассивной агрессии в комнате раскаляла воздух до температуры газовой горелки, — и нихрена не разговаривали. Потому что Рану, кажется, кристально похуй. Потому что блядюжная статья была права, и он психопат. В картину его недиагностированной психопатии не укладывалось только то, что старший о нем заботился: видел, что Риндо все еще мыслями где-то в пиздеце, и по-своему сурово поддерживал: менторским тоном говорил забить и пытался отвлекать, при этом прекрасно зная, что, если Риндо на какой-то мысли залип, он сдохнет быстрее, чем самостоятельно перефокусируется на что-то другое. Риндо хочет отпиздить Санзу так, чтобы тот забыл обо всем, что между ними происходило. Вместо этого он пишет ему ссыкливую смсочку, типа, приходи, разговор есть. И Харучиё приходит. Приходит в блядюжной совершенно рубашечке, господибоже, где он вообще таких понабрал, сквозь тонкую ткань которой видны косточки на плечах и рельеф мышц на руках, и с порога эту рубашку начинает расстегивать. Сценарий хуже придумать сложно. — Эй-эй, тормози, — гаркает Риндо. — Я поговорить. Словами, блять. Санзу вздыхает, будто бы с ним разговаривает умалишенный. — Ну? — нетерпеливо тянет он. — Очередная гениальная доебка? — Ты не в обиде? — На долбоебов не обижаются, — Санзу закатывает глаза и цокает языком так звонко, что у Хайтани, кажется, закладывает уши. — Всё, я могу идти? Риндо чувствует, как вскипает, но каким-то чудом держит себя в руках. Санзу бесит, бесит, бесит, до трясучки и красного марева перед глазами. — Блять, ну не знал я, что у тебя никого не было. Ты взрослый мужик, это не очевидная хуйня. Тебе вообще нормально? Я ж не осторожничал нихрена, а ты, может, и не знаешь, что тебе нравится. У Санзу лицо, будто бы он сейчас заснет от скуки. Он даже гадко стреляет глазами и зевает картинно, типа, завязывай с цирком, надоело. — Удивительный ты человек, — говорит он. — Я тебе сказал, что ты долбоеб, а ты на эту фразу придумал какой-то остросюжетный триллер. Уясни, пожалуйста: никто и никогда не сделает со мной ничего против моей воли. Если я разрешаю, значит, меня все устраивает. Если я чего-то захочу, я скажу. Может, не напрямую, но даже ты, кажется, в прошлый раз сообразил. Усёк? Не надо меня спасать. Риндо с радостью пошел бы сейчас на стрельбище разнести парочку мишеней в труху, отметелил боксерскую грушу, на худой конец, нахреначился бы чего-то крепкого, лишь бы его злоба ушла. Санзу его выводит на такие эмоции, что его мозг отказывается их переваривать, и любой шорох сейчас может сорвать с него все предохранители. — Не надо — значит, не буду, — он старается медленно дышать, и это, кажется, выглядит глупо. — Поедешь кататься? — Оу, ты зовешь меня на свидание, — хихикает Санзу. — Только если пустишь за руль. Риндо никого не пускает водить свою машину, но сейчас, вздохнув, соглашается. Пусть, сука, подавится, только нервы не треплет.