я люблю только свой омут, шаришь?

Почему Ран может, а он нет? Почему Рану можно приводить девушек и иногда парней к ним домой, оккупировать ванну, скрипеть кроватью за стенкой, раздражая Риндо до зубовного скрежета, Рану можно крутить интрижки, Рану можно всё, и Риндо не имеет никакого права возмутиться, типа, вы мне спать мешаете. Ран в таких случаях гладит его по волосам и спрашивает, стоит ли ему в следующий раз снять отель. Ран в таких случаях говорит, что думал, что Риндо спит. Риндо никогда не говорит, что снять отель стоило бы, и ситуация повторяется. Рану можно. Риндо — нет. Ему никто не запрещает, ему бы слова не сказали, просто он знает: нельзя. Потому что Ран никогда не оказался бы в такой тупой ситуации. Ран бы не сидел на пассажирском сидении собственной машины, не пялился слепым взглядом на цветные пятна, которые когда-то были Токио, — когда-то и для кого-то, для Санзу, может, раз он так сосредоточенно ведёт машину, — и не думал о том, как же все-таки гадко. Санзу бесится на него, это видно, Санзу, может, ненавидит его, и это заслуженно. Санзу ведёт его машину до одури красиво, у него восхитительные руки, жилистые, с плотными синеватыми венами, змеящимися от пальцев и вверх. Ран бы не переживал, Ран бы сказал что-то типа «ой, ну прости, что трахнул, не пизди, что не понравилось» и жил бы дальше, Ран не привязывается, Ран не знает чувства вины, Ран бы не хотел удавиться, и поэтому ему можно иметь партнеров, а Риндо — нет. Риндо можно только быть тенью старшего. — Я не хотел сделать больно, — тихо говорит он. — Ты не сделал, — отмахивается Санзу. Риндо хочет проломить им черепа, дёрнуть руль, чтобы тачка на полной скорости вылетела на встречку. Ран бы понял, о чем он говорит, Ран понимает его с одного вдоха и кривой улыбки, даже без слов, зачем, собственно, слова. Санзу не понимает нихуя. Риндо тошно. Когда он был мелкий, он любил читать сказки, — точнее, любил, когда их ему читал Ран, у самого Риндо никогда не хватало терпения и концентрации на чтение, — и его любимой была сказка про жениха и невесту звездного неба, Ран вечно хихикал, что это девчачья сказка, но читал и в сотый, и в пятисотый раз, потому что Риндо требовал. Сказка была про влюбленных, которых разлучили, и он раньше не понимал, каково это — ждать встречи, надеясь, что в тот самый единственный день в году им ничего не помешает. Теперь он понимает. Теперь он знает, что брата он бы был готов ждать и дольше, лишь бы снова оказаться рядом. Но готов ли он ждать Санзу — непонятно. Санзу бесит, Санзу выводит его из себя хлеще, чем Ран, но почему-то Риндо боялся, что он облажается настолько сильно, что они не встретятся больше. Он хочет быть кому-то важным: ну, кому-то кроме брата. Санзу он явно не нужен, но почему-то ему все равно хреново от мыслей, что он мог повредить что-то в этом ненормальном, и вот прощения он готов ждать столько, сколько нужно. Непонятно только, зачем. Может, Ран прав, надо забить хуй, надо перестать париться по этому поводу, но, блять, он не может. Он снова и снова возвращается мыслями к этому, и понять не может, как избавиться от пакостного липкого ощущения в груди. Риндо не хочет быть плохим человеком и хочет быть кому-то нужен. Типа, брат его иногда пугает. Ран жесток с самого детства — как бывают жестоки маленькие дети, которые причиняют другим боль по незнанию или для собственного удовольствия, — он был таким, сколько Риндо его вообще помнил. Риндо тоже приходилось быть жестоким, но удовольствие от этого он начал получать много позже, уже будучи подростком, когда жестокость стала не способом выжить, когда ты маленький мальчик в большом мире, где у тебя есть только старший брат, а скорее способом утвердить свою власть. Ран его иногда пугает, но больше — восхищает. А еще — у Риндо никогда не было никого, кроме брата. У него были друзья, которые в скорости исчезали, были девушки, был любовник, но эти люди не приносили в его жизнь ничего. Ран — другое дело. Санзу — тоже, блять, другое дело, и от этого страшно. Харучиё выводит его на такие эмоции, что Риндо чувствует себя адреналиновым маньяком: он хочет больше и больше, пусть его нервы не выдерживают, пусть его всего трясет, — ему хочется больше, потому что подобного он еще не чувствовал. — Санзу, — тихо зовет он, слеповато щурясь: снял вечером линзы, думая, что они поговорят и разойдутся, и так и не надел обратно, а очки остались валяться где-то на столе. Риндо даже не придумал, что он хотел бы сказать. Он просто хочет привлечь внимание. — Можешь звать меня Хару, — говорит Санзу. — Но только когда рядом никого нет. Риндо фыркает. — Ха-а-а-ру, — тянет он, и это так складно ложится на язык сладкой патокой общей тайны, что ему хочется зажмуриться и катать это прозвище на языке, чувствуя его снова и снова. — Хару-Хару-Хару. — Блять, заткнись, — шикает на него Хару. — Отвлекаешь. — Моя машина, что хочу, то и делаю. В неоне ночного города его лицо выглядит сиреневатым фантомом. Хару красивый, — настолько, что зубы сводит. — Тогда делай со мной то, что хочешь, — улыбается Хару. — Не бойся, я уверенно вожу. У Риндо внутри все немеет. Он хочет: да, определенно хочет, но не посмеет, ему что-то засевшее внутри, — давно забытая совесть? — не дает пошевелиться. Хару красивый, Хару сексуальный, Хару охуенно выгибается на его члене, восхитительно стонет, Хару позволил взять его за волосы и отыметь в рот так, что колени подгибались, и не сказал ни слова против. Но Риндо перед ним виноват, и он не может сделать вид, что это не так. Риндо хочет сдохнуть, — и прикоснуться к нему без чувства вины, блять, он даже не спрашивал, хочет ли Хару секса. Это пиздец. Пиздец еще больший, — то, что чужая жилистая рука оставляет руль и скользит по его бедру вверх, к паху, и мягко накрывает его своим теплом. Риндо тихо охает, — от неожиданности скорее, — и затем вновь, но уже от зарождающегося тягучего ощущения внизу живота. — Охуел? — деловито интересуется Риндо. — Сорок секунд, — отчего-то радостно говорит Хару. — Тебе понадобилось сорок секунд, чтобы у тебя встал. Я горячий, да? — Поехали домой, — просит Риндо. — Я покажу тебе. Только… по-нормальному, ладно? В кровати. И… ну, без всякой больной хуйни. Хару почему-то хихикает, но ничего не отвечает, только крепче сжимает ладонь на его члене, — Риндо шипит, — и вжимает газ до упора.