я люблю только свой омут, шаришь?

Дома — в смысле, у них с Раном дома, где жил Санзу, он не знал, потому что чаще всего тот тусовался у них с братом, — Риндо и правда идет в душ. И все. Не то чтобы он был настроен на секс, или на разговор, или на что-то еще, он не думал о том, что будет, когда они примут душ, но все идет по пизде, и ему от этого жутко до невозможности. В машине Хару невесомо гладил его бедро, будто бы на него не орали и не пытались оставить на трассе, будто бы ничего не произошло. В машине Хару напомнил, что Риндо обещал ему показать, что можно без больной хуйни, поэтому, когда они паркуются, Хайтани переползает Санзу на колени, это до жути неудобно, он не помещается, пока не догадывается отодвинуть водительское кресло чуть назад, и примыкает к его шее губами. Риндо, блять, нихуя не помнит, как быть нежным, но с Хару почему-то получается. Будто какая-то генетическая память срабатывает или что-то типа этого. Кожа под его губами немного горькая от одеколона, пряная, Риндо вылизывает чужую шею жадно, у Санзу красивый острый кадык, и Хайтани подцепляет зубами кожу под ним. Этому ублюдку хочется либо зацеловать шею, либо свернуть ее — Риндо еще не решил. Он лезет холодными руками Хару под рубашку, думая о том, что, кажется, никогда особо не трогал его тело, а еще — о том, что он, оказывается, очень чувствительный: Хару меняется в лице, а дыхание его ломается, и это от легких ненавязчивых поцелуев. Хару выглядит потерянным и, кажется, напуганным. Это странно. Он не был напуган, когда его трахали, не раздевая, стесывая кожу на лице об стену. У Риндо под ладонями тонкое, немного костлявое тело с сухими мышцами, — Санзу жесткий на ощупь, немного колючий, видимо, от мурашек, — и это тело хочется вылизать полностью. Хару неосознанно толкается пахом ему в ягодицы — и ошалело вжимается в сиденье. — В душ, — прочистив горло, говорит он, и очень хорошо слышно, как он пытается звучать уверенней. Риндо хмыкает, открывает дверь и неловко вываливается из машины, потому что его ноги затекли от неудобной позы, но ему все равно. Его сердце колотится, как бешеное, он хочет повторить те фейерверки, что были получасом ранее, ему хочется отомстить за них, заставить почувствовать то же самое, довести до искорок перед глазами. Показать, как ему было охуенно, чтобы Хару понял, почему он так раскричался после. — Мне нужно покурить, — говорит Санзу. — Хорошо? — Стрельни и мне тоже. — У тебя свои есть, — вздыхает он. — Серьезно, иди пока в душ. Мне нужно покурить и, желательно, одному. Риндо отмахивается и идет к дому. Ладно, хуй с ним. Пусть поварится немного в своих мыслях, чтобы Хайтани не один плавал в этом вонючем мозговом бульоне. *** Ран встречает его в черном шелковом халате и в отвратительном настроении, — причем встречает у самого порога с холодным донельзя лицом, на котором читается лишь пренебрежение, и Риндо понимает, что сейчас его будут отчитывать, как школьника. Так и происходит: Ран кривит ебальник, будто бы вместо младшего брата ему подсунули слизняка-переростка, и шипит что-то про «надо брать трубку» и «какого хера ты съебался». У Риндо на такое иммунитет, поэтому он лишь закатывает глаза и отодвигает старшего в сторону, чтобы тот не загораживал проход. — Просто катался на тачке. Надо было немного освободить голову, — на всякий случай говорит он, потому что в противном случае с Рана станется запомнить это и источать пассивную (или активную, если Риндо выбесит его чуть сильнее) агрессию еще несколько дней. — Яйца тебе надо было освободить, — фыркает Ран. — Штаны постирай, ты весь в сперме. Повзрослей уже, пожалуйста, умоляю. Риндо чувствует, что вскипает. Его штаны и правда в сперме, Ран вообще во всем прав, но он все равно злится так, что перед глазами снова встает красная пелена. — А ты пасти меня перестань, как маленького, может, тогда получится, — орет он, испытывая желание взять что-то вроде кирпича и запустить брату в лицо. — Звонить мне перестань, если я не пришел домой к назначенному времени, следить, с кем я ебусь, перестань, перестань играть в папашу, охуеешь, как я сразу повзрослею! В обычной ситуации Ран бы влепил ему затрещину, чтобы он заткнулся. В обычной ситуации Ран бы скрутил его, чтобы махать руками не получалось, и подождал бы, пока Риндо проорется и успокоится, но почему-то он этого не делает. Почему-то он грустно улыбается и смотрит в глаза, и больше не делает ничего. — Прости, — говорит он. — Я просто очень тебя люблю. И боюсь, что никто не защитит тебя лучше, чем я. Понимаешь? Риндо от его слов становится теплее, но почему-то он не находит в себе сил на адекватную реакцию. — Сейчас Санзу зайдет, — говорит он. — И это не вопрос. Я не спрашиваю тебя, просто сообщаю. — Не зайдет, — кисло улыбается Ран, видимо, рассчитывающий, что в ответ на его слова Риндо зарыдает горькими слезами и бросится ему на шею каяться во всех своих проступках. — Я видел в окно, он ушел сразу же, как только ты отвернулся от него. У Риндо внутри как будто что-то умирает. *** У Риндо внутри как будто что-то умирает, потому что Санзу исчезает — и очень надолго. Не появляется ни у них, ни на собраниях Бонтена, ни на общих делах, нигде, целый, сука, месяц. Трубки, блять, не берет. Риндо близок к тому, чтобы начать понимать претензии Рана. — Да сдох, — говорит ему нарисовавшийся непонятно как у них дома Шуджи. — Сто процентов. — Ханма, заткнись, — вздыхает Ран, лениво почесывающий развалившемуся в мерзких леопардовых трусах на их диване Ханме голову. Ханма своим километровым телом занимает весь диван, даром что попытался скрутиться в три погибели и уместиться у старшего Хайтани на коленях. Посасывает пиво прямо из бутылки, причмокивая на каждом глотке, — Риндо уверен, что он делает это специально, чтобы бесить его. — Вот были бы у тебя твои косички, — тянет Ханма, — я бы тебя за них сейчас дергал, чтобы ты не включал командира. Тебя никогда за них не дергали? — Кто пытался, те уже давно не живы. Серьезно, завали, — несмотря на агрессивные интонации, Ран выглядит расслабленным и довольным. Риндо тошно. — Может, Санзу подергал тебя за волосы и потому пропал? — лыбится Шуджи. Ран тихо хихикает, боги, ну какие они отвратительные. — Я пойду проветрюсь. Квартира до утра ваша, если что, — бросает Риндо, быстро натягивая на себя кроссовки и стараясь тут же вылететь из дома, но брат останавливает его. — Все хорошо? — спрашивает Ран, с нечеловеческой скоростью оказавшийся у него за спиной. — Мы тебя напрягаем? Риндо вмиг становится совестно. Потому что его напрягают, да, но вообще-то он сваливает не потому, что от Ханмы ему хочется блевать. Он сваливает, потому что места себе не находит уже месяц. В его голове какая-то липкая муть из вкуса чужой кожи и хаотичных воспоминаний. — Просто хочу немного потусить, — отмахивается Риндо. — Забей. — Аккуратнее, — просит Ран. — Позвони, если что-то пойдет не так, ладно? *** Риндо звонить не планировал, но ему приходится, потому что под утро его сердце начинает набатом бить прямо по мозгам, а сознание плывет так, что он даже не понимает, в какой момент эта жуть началась. Он правда не планировал звонить, но у него не вышло вызвать себе такси: зрение смазалось настолько, что он не видел ни циферки на экране телефона, а номер брата у него на быстром наборе. Ран приезжает, — заспанный, лохматый, — и обнаруживает его блюющим в кусты у клуба. — Главное, очки солнцезащитные нацепил, — хихикает он. — Что, солнышко светит сильно? Только я что-то его не наблюдаю. А ну-ка покажи глаза. Риндо поднимает ладонь, показывая, что ему нужно немного времени, и его снова скручивает рвотным позывом. Брат терпеливо ждет его рядом. Проблевавшись, Риндо приспускает очки на переносицу, злясь на то, что его дешевый трюк не прокатил. Он не планировал ничего употреблять, но его угощали слишком настойчиво. Он даже не совсем в курсе, что это было. — Ох ебать, — тянет Ран. — У тебя глаза в разные стороны, ты в курсе? — Завали, — цедит Риндо. — И без тебя хуево. — Поехали домой, — говорит Ран уже мягче. — Пожалуйста.