я люблю только свой омут, шаришь?

Блять? Блять. Жизнь Риндо очень стремительно несется куда-то примерно в пизду, и это началось с момента, как они потрахались с Санзу. Точнее — с того момента, как он Санзу выебал. С сомнительным согласием. Окей, оно, может, не было сомнительным, тот сам к нему лез, — наверное? Он уже вообще ни в чем не уверен. Ну. Хару не сопротивлялся. Хару говорил: «оттрахай мой рот». Хару говорил: «хочу чувствовать твою сперму внутри себя». Хару цеплялся узловатыми пальцами за его плечи, Хару дрочил ему, пока они ссорились в тачке, Хару позволял расцвечивать болезненными укусами ему грудь и впалый бледный живот, Хару таскал ему сативу, крутил косячки и позволял курить с его рук. Хару позволил называть его «Хару», и, кажется, такого не разрешалось никому больше. Риндо почти отпустило, он почти уверил себя, что это не было изнасилованием, что Хару мог легко прикончить его в любой момент, потому что он хитрая, изворотливая, ядовитая мразь. Хару сам приходил к нему. Хару затащил его в вонючий толчок клуба после того, как полчаса терся костлявой задницей о его пах, судорожно стащил с него брюки и повернулся к нему спиной. Это не было изнасилованием. Хару этого хотел. Хару кончал на его члене. Это не было изнасилованием, — окей, он лишился девственности с Риндо, окей, может, ему больше по душе что-то понежнее и прочее, но он определенно получал от этого удовольствие. Хару слизывал его сперму со своих пальцев. Глотал после того, как отсосет, Риндо не принуждал его к этому, он сам. Сам все это делал. Риндо нервно курит в тачке, вжимая газ на полную. Его почти отпустило, — а потом Майки спизданул, что у Хару какие-то особенные проблемы с насильниками. Что его переклинило, и что вместо того, чтобы шугануть мужика, он гипотетически там сейчас прыгает на его кишках, как на скакалочке, жрет его сердце, выдернув его из-под защиты ребер, ну или еще что-то из того дерьма, что он мог сделать. В смысле, Хару тот еще потрошитель, когда забывается. В смысле, он был бы огромной проблемой, если бы не умел заметать за собой следы, потому что пару раз он делал ебнутые инсталляции из раскиданных человеческих органов. Риндо едет вытаскивать его оттуда, прекрасно понимая, что рискует сейчас стать частью такой хуйни, — он не хотел бы, он бы трусливо переждал, пока Хару кончит бесоебить и приползет обратно, — но он совершенно иррационально волнуется. У Хару насильники — больная тема. С чего, блять? У него в школе был учитель-педофил, который оставлял его после уроков, запертым с собой наедине в тесном кабинете? Его поебывал отчим? Такеоми? Что, блять, происходило? За Хару страшно. В плане, он точно не даст себя в обиду, но он очень хорошо справляется с тем, чтобы обидеть себя самому. У него бедра и плечи исполосованы ровными темными шрамами, а запястья в шрамах-кругляшках, по размеру идеально совпадающими с сигаретой. Риндо не удивится, если выяснится, что он сам порвал себе ебало. За него пиздец, как страшно, он мальчик увлекающийся, и вполне вместе со своей жертвой может прикончить и себя, — ну, за компанию, — забывшись и заигравшись, поэтому, приехав, Риндо летит из машины к сверкающей многоэтажке, сам не замечает, как оказывается у нужной двери, у него это вообще не фиксируется никак, потому что в голове отдается лишь его пульс и звучащая в нем мысль о том, что этого конченого надо спасать. Любой, блять, ценой. Лучше бы Ран поехал с ним. Ран всегда знает, что делать, он всегда до блевоты спокойный и рассудительный, он перестает существовать с каменным еблом только когда спит. Риндо он сейчас очень нужен, — хотя бы чтобы старший подсказал ему, что вообще делать. За дверью тихо, и это пугает сильнее, чем если бы там были крики и предсмертные хрипы. А еще, — дверь заперта. Ну конечно, блять. Казалось бы, куда хуже, — ну, теперь Риндо знает, куда. Он даже не чувствует, как в его плечевом суставе что-то нехорошо хрустит, когда он высаживает дверь, — и даже не удивляется, что каким-то чудом он снес с двух ударов два замка сразу вместе с покосившимся косяком. Не чувствует, потому что ловит ступор на пару секунд. Он ожидал увидеть Хару в приступе гнева. В исступлении и безумии слепой ярости, — примерно так он себе представлял то, как иногда Санзу вытворяет свою больную еболу, — но Хару выглядит спокойным. Умиротворенным. Кажется, даже счастливым. Он методично нарезает ровной спиралью член несчастного мужика, пока тот каким-то чудом держится в сознании, — весь окровавленный, избитый, с заплывшим ебалом, выбитыми зубами и превращенными в фарш губами. Мужик еле слышно хрипит. — Я въебал ему стимуляторов внутривенно, — гордо сообщает Хару. — Чтобы не выключался. Он улыбается. Он, блять, улыбается, весь перемазанный темной кровью, так сильно, что на его лице почти не видно шрамов, а волосы слиплись в непонятный ком. На его лице видно только белозубую сумасшедшую улыбку и полупрозрачные глаза с расширенными зрачками. — Ты что-то принимал? — Риндо хрипит и растерянно моргает. — Нет, — пожимает Хару плечами. — Ты чего приперся? Риндо не отвечает. Подходит медленно, все еще осознавая происходящее, приседает рядом. Достает ствол с глушителем и сносит голову мужику, чтобы не мучался, и чтобы Хару прекратил маяться этой ерундой. Забирает из тонких холодных ладоней Хару нож и прячет его в карман. — Что еще ты трогал? — Риндо пытается мыслить критически. Как-то анализировать ситуацию. Не думать о том, что Хару не впадает в режим убийцы, он прекрасно себя контролирует. — Дохуя всего. Я взял бенз, так что… проще сжечь. Проще сжечь. Так будет правильно. Не париться; не отмывать ничего; не думать о том, что дом жилой. *** Риндо не знает, зачем притащил Хару домой. Не в Бонтен, не домой к самому Санзу. К ним с братом домой. Ран, естественно, взбесился, но не так сильно, как Риндо ожидал: сонно пошаркал тапочками по коридору, кутаясь в халат, прошипел парочку проклятий, пообещал раздать пиздюлей обоим; спросил, не ранен ли Риндо, и, убедившись, что нет, съебался обратно в спальню. Хару надо обязательно отмыть, — он засрал кровью ему всю машину, бог знает, как это очищать теперь, — поэтому Риндо запихивает его в ванную, игнорируя все протесты, ему приходится выкрутить руки, чтобы поменьше выебывался, и вот так вот Хару идет сам. Сам раздевается. Терпеливо ждет, усевшись в ванну и уперев подбородок в костлявые колени, пока Риндо запихает его одежду в стиралку, на самом деле даже не надеясь, что это поможет. Хару дрожит от холода, но молчит. Молчит и когда Риндо поливает его из душа теплой водой, не церемонясь, с головой сразу, — вода красно-бурыми струями стекает в слив, — Хару только отфыркивается, не переставая дрожать. — Сделать потеплее? — Иди нахуй. Риндо тяжело вздыхает. Немного прибавляет температуру воды. — Чего тебя так переклинило? — Иди нахуй, — ворчит Хару. Абсолютно голый, грязный и худющий до ужаса, у него лопатки торчат так сильно, что, кажется, о них можно порезаться, если прикоснуться. — У меня сестрёнка есть. Махонькая. Вот такая, — Хару показывает ладонями рост примерно сантиметров в тридцать. — Она совсем одна, и я, блять, не могу, каждый раз, как я думаю, что ее кто-то обидит… Блять, иди нахуй. Не надо ничего спрашивать. Риндо послушно молчит. Вопросов у него много, но, наверное, сейчас правда не время их задавать, он все еще, мягко говоря, в ахуе, даже Ран, когда устраивает такие сцены из ужастиков, выходит из себя, и его пугает то, насколько спокойным был Хару. Насколько спокойный и покладистый он сейчас. Риндо молча моет его, пока Хару сидит, как в каком-то трансе; несколько раз промывает волосы шампунем, трет тому плечи, руки и колени своей мочалкой, политой гелем для душа так, что еще немного, и Хару захлебнется пеной. — Голодный? — тихо спрашивает Риндо. Хару пожимает плечами. — Устал, — говорит он наконец. — Вызовешь мне такси? Риндо хихикает. Хару, кажется, идиот. Хару, кажется, думает, что его выгонят вот так: посреди ночи, всего мокрого и потерянного. Он смывает с него пену и кидает на чужое тоненькое тело огромное полотенце. Берет его кульком, из которого торчит розовая макушка и узкие рельефные голени. — Не зарежь меня ночью, — просит он. — Не зарежу. Но, может, задушу.