я люблю только свой омут, шаришь?

Холодно. Санзу не сразу понимает, почему его так колотит, почему он замерз так сильно, он привык ничего не чувствовать, а в последние дни на него сваливается слишком много эмоций. Слишком. Он не умеет обрабатывать такую эмоциональную нагрузку, — сразу коротит, он сразу залипает и уходит куда-то в кокон, чтобы даже не пытаться разгрести это. Типа, он вчера рассказал Риндо про Сенджу. А перед этим сорвался на чувака, перед которым просто надо было помахать стволом. А перед этим — четыре часа бегал по парку, проебав дыхалку в первые двадцать минут, потому что в голове немыслимо сильно зудело, что-то там само думалось, и он начинал терять контроль над этим. Вчера Риндо видел, какое удовольствие он получал, пытая человека. А потом отмывал его от крови. Нес на руках в кровать. Кутал в одеяло, голого и трясущегося, и гладил по мокрой голове, чтобы он уснул, — естественно, он просто притворился, что спит, но кого это волнует, это не волновало даже Риндо, — этот идиот подбился ему под бок и засопел минут через десять. Санзу чувствует слишком много в последние дни; это пиздец как неправильно. Что-то кроме апатии — абсолютно лишняя, вредная хуета, разъедающая ему мозг и мешающая жить нормально. От этого нужно избавиться. Уйти отсюда, уйти от тяжелой руки Риндо, вдавливающей его плечо в кровать, уйти от его дыхания ему в загривок, уйти от чувства сковавшего тело холода и желания найти тепло под одеялом с другим человеком, — Санзу раскрылся тут же, как Риндо уснул, чтобы не касаться его голым телом зря. Это лишнее. Это что-то мерзкое. Ему это не нужно, — он не заслужил. Он аккуратно пытается снять с себя чужую руку, одеться, свалить незамеченным, выкинуть телефон, больше никогда не отвечать, он просто хотел развлечься, Риндо делал ему больно в настолько идеальной степени, что ему мигом вышибало все из головы. Сдирал кожу обо все поверхности, где они трахались. Рвал задницу, снова и снова тревожа эти надрывы своим членом; долбил его прямо в горло так, что оно сжималось спазмом и уже даже не реагировало на рвотный рефлекс; выламывал руки, придушивал и бил по щекам. Санзу нравится, когда больно. Это ему нужно. Он так может быть уверен, что жив, — ради себя жить смысла нет, но ради Майки определенно стоит. Риндо ему, по сути, не нужен, — разве что для того, чтобы глушить в нем навязчивые мысли и перманентное ощущение, что он сдох примерно позавчера и потихоньку коченеет и разлагается. Коченеет он сейчас. Потому что кто-то, блять, спит с открытым окном. Бежать надо отсюда. Бежать, пока не проснулся Риндо, пока снова не начал открывать свой поганый рот, из которого льется хуева туча вопросов, ему, блять, всего-то нужна была боль и эфемерный контроль над ним, чтобы делать вид, что это все происходит не с ним. Чтобы делать вид, что все в порядке, просто он не принимает решений, Санзу ненавидит что-то решать, это всегда заканчивается кромешным пиздецом. Ему не нужна никакая ответственность, он даже за свою шкуру ее нести не хочет, — особенно за нее. Бежать надо отсюда, — и он честно пытается, скидывает руку и пробует встать, спина затекла и ноет, а ноги потрясывает, потому что холодно или потому что нервно, может, потому что он не ел ничего дня четыре. Эту дебильную оболочку надо еще и кормить, — спасибо большое, блять, за такие убогие условия, на которых достается этот кожаный мешок. Риндо не дает ему встать. Сонно ворчит что-то непонятное, перехватывает поперек талии сильной рукой и тащит к себе. Первое, о чем думает Санзу, — то, о том что он полностью голый. Он был в курсе, но как будто не замечал этого раньше, но замечает сейчас. Второе, что приходит ему в голову, — валить надо в два раза усерднее. В три. Хер там, он не останется здесь. Ему нельзя. Он поспал пару часов, этого ему будет достаточно, чтобы продолжить существовать дальше, Майки ждал его еще вчера, он так проебался, он так виноват перед ним, он ужасныйужасныйужасный, он вчера налажал, он сделал то, чего не должен был, он нарушил приказ, лучше бы он сгорел вместе с той проклятой квартирой. Риндо что-то шепчет ему на ухо. Укрывает одеялом, прижимается сзади, зажимает голенями его ледяные ступни. — Да пусти ты, — шипит Санзу. — Мне надо идти, лучше сдохни, но не мешай мне собираться. Риндо приподнимается на локте. Слеповато ищет телефон, шаря рукой под подушкой. — Открой переписку с Майки, — просит он, кидая телефон на кровать рядом с Санзу. — Убедись, что я предупредил его, что сегодня мы отсыпаемся. И ложись в кровать, ты мертвого заебешь своей суетой. На только что разблокированном экране и правда переписка. Фото того, как он лежит кульком, уткнув лицо в матрас. Лаконичное «все норм, завтра его не жди, пусть поспит. там был пиздец, мы все прибрали». Еще более лаконичное и отрешенное «я видел. ок» в ответ. — Вот, — зевает Риндо, снова падая на кровать и потягиваясь так сладко, словно нихуя не происходит. — Ложись. Если совсем холодно, возьми что-то из шкафа, там… должно быть пару свитеров и белье. Я просто не смог надеть на тебя вчера. — Ты не пытался, — цедит сквозь зубы Санзу. — Не пытался, — со смешком подтверждает Риндо. Санзу хочет сказать, что ненавидит его, но почему-то выходит лишь жалкое «иди нахуй», которое он ворчит, натягивая на себя ебейше огромный свитер Риндо, который закрывает ему его голую задницу. — Трусы я твои надевать не буду, — вздыхает он. — Двигайся, я хочу на нагретое место. И не смей меня трогать. — Обычно ты об этом просишь, — тянет Риндо. Санзу его сейчас задушит. Задушит так, чтобы губы синели и глаза вылезали из орбит, только так он сможет успокоиться, ему нужно куда-то себя деть, окей, Майки не ждет его, но. Он должен приехать. Побыть послушным песиком снова. Дежурно повилять хвостом, дать понять, что он рядом, всегда рядом для любого дерьма, которое только может понадобиться, он хороший, он нужный, он полезный, — хотя бы создать видимость того, что он может быть полезен.