Разделенные

             Виттор остановился перед высокими дверями с гербом императорского рода. Мифические существа, называемые грифонами, вставали на дыбы, пятная выкрашенное в благородный синий цвет дерево брызгами золотой крови. На голове одного из грифонов блистала корона, лоб другого обвивал венок с узкими листьями и длинными острыми шипами, впивающимися в плоть. Вечное напоминание о том, что власть это не только привилегии и празднества, но и решения, которые могут ранить тех, кто их принимает.       Виттор выдохнул и одернул форму Сокола. Новенький, с иголочки, китель сковывал движения, высокий воротник упирался в подбородок, заставляя всегда держать голову прямо. Два десятка пуговиц с золотыми петлями требовали немалой ловкости пальцев, чтобы не потратить на их застегивание добрых полчаса. Виттор переступил с ноги на ногу и тоскливо подумал, что каблуки придумал какой-то сумасшедший, ненавидевший весь человеческий род. Всего пара дюймов — и сколько мучений! Он просил вытачать сапоги без каблуков — его рост позволял ходить хоть босиком, и все равно он на голову выделялся из любой толпы — но придворный сапожник был неумолим: «Форма императорской гвардии едина для всех и не подлежит изменению. Это знак отличия, юный Сокол. Вы должны ценить оказанное вам доверие и носить ее с гордостью, а не пытаться вводить какие-то... новшества».       Только успокаивающая тяжесть Секача на поясе не давала Виттору развернуться и незамеченным скрыться в лабиринтах императорского дворца. Секач на самом деле звался Рассекающим, но Виттор всегда считал, что это название слишком пафосное. Все равно как если бы он обращался к товарищам по отряду полным именем с упоминанием всех регалий. Виттор нервно усмехнулся, представив себе эту картину. Погладил оголовье меча и снова глубоко вздохнул, успокаивая разогнавшееся сердце. Секач - то, что надо. Говорят, в древние времена так звался лютый зверь, способный убить человека одним ударом чудовищных клыков. А еще прозвище меча напоминало о его главном предназначении — сечь врагов короны и империи. Так что никто не смог бы переубедить Виттора: его меч звался Секачом, а Рассекающий — это для красивых девушек и званых вечеров.       Например, таких, как тот, на который он никак не мог решиться войти.       «Сокол я или нет?!» - спустя еще пять минут мытарств отвесил себе мысленную оплеуху Виттор. Решительно прошагал мимо почетного караула, стоявшего возле дверей, сделал вид, что не заметил проблеска ухмылки, спрятавшейся в густых усах стражников, и толкнул синие створки.       - Домин Виттор дель Эво, третий Сокол правого крыла гвардии Его Величества Императора Бертольда! — возвестил о его прибытии глашатай. Виттор впервые порадовался жесткому воротнику — он не дал втянуть голову в плечи, когда Виттор, полуослепший от блеска драгоценностей и сияния огромных хрустальных люстр, едва не сделал шаг назад. Снова - в который раз за этот вечер — Виттору понадобилось напомнить себе, что он теперь Сокол и не имеет права на страх и сомнения. Толпа хлынула в стороны, открывая дель Эво путь к трону, на котором сидел, держа спину идеально ровной, пожилой мужчина, облаченный в темно-синюю мантию, тяжелыми складками спускающуюся с трона по ступеням. На его голове, отражая свечение огней, сияла золотая корона. Издалека казалось, что она выполнена просто, даже безыскусно. Но чем ближе подходил Виттор к трону, тем яснее мог различить невероятно тонкую ковку, образующую сюжеты. Они перетекали один в другой и рассказывали историю Тетуса тем, кто понимал значение символов, навсегда запечатленных в драгоценном металле.       Его Величество Бертольд поднялся с бархатной подушки навстречу юному Соколу. Император смотрел на юношу с легкой улыбкой, чуть склонив голову. Хотя Бертольду было под пятьдесят, он сохранил прямую спину и широкий разворот плеч. Волосы, в которых тьмы и серебра было поровну, были гладко зачесаны назад; аккуратно подстриженная бородка обрамляла волевой подбородок. Виттор знал, что на правой щеке Императора белеет рваный шрам - уродливое напоминание о дне, когда погибла его сестра, принцесса Ариэнна. Но сейчас Император встал так, что на щеку с меткой падала тень.       Виттор остановился на расстоянии от трона и склонился в глубоком уважительном поклоне.       - Выпрямись, юноша. Тебе идет форма Соколов. Я всегда рад, когда в стае появляется новый птенец. Уверен, ты не запятнаешь ее бесчестными поступками, а я не разочаруюсь в выборе.       - Клянусь, мой Император, - голос Виттора прозвучал тверже стали. Бертольд кивнул, принимая слова Виттора, и простер руки, взмахнув краями мантии точно крыльями.       - Так поприветствуем же нового Сокола Виттора дель Эво!       Зал, благоговейно притихший во время короткого разговора правителя и того, кого он избрал своим личным защитником, взорвался криками и аплодисментами. Щекочущее чувство счастья охватило Виттора, поднимаясь из низа живота и заполняя его, точно шампанское, льющееся в бокал. Виттор не стал сдерживать широкой счастливой улыбки и, получив дозволение Императора, повернулся к придворным. Нашел взглядом семью: мать и сестра смотрели на него сияющими глазами, а младший брат подпрыгивал, потрясая в воздухе кулаками, и что-то кричал, широко открывая рот.       Виттор шагнул им навстречу, намереваясь разделить радость с самыми близкими людьми. Но вдруг страшная боль пронзила его внутренности, и там, где мгновение назад пузырилась радость, вскипел огонь. Виттор рванулся вперед. Лица его родных исказились, пошли трещинами, как у фарфоровых кукол, которых жестокие детские руки бросили о каменную стену. Половина лица мамы съехала вниз, и из раны посыпались листья вперемешку с шипами. Те же листья стали вылетать изо рта брата. Сестра подхватила юбки и побежала к Виттору, но споткнулась и упала. Едва она коснулась синего ковра, как превратилась в груду листьев.       Боль в животе Виттора нарастала. К ней добавилось жжение от многочисленных порезов, вдруг открывшихся по всему телу, тяжелое дыхание из-за сломанных ребер и чувство опустошения из-за потери чего-то очень важного. Виттор хотел закричать, но поперхнулся и захрипел, царапая ногтями горло. Кое-как ему удалось откашляться и сплюнуть под ноги едва не убивший его предмет.       Осколок алого камня мерно пульсировал в окружении полночно-синего бархата. Одна за другой на него упали несколько алых капель. Их становилось все больше, капли слились в ручеек. Во рту Виттора стало солоно, и он тронул губы. Его пальцы окрасились красным. Прижимая руку к животу, в котором словно поселилась какая-то тварь, грызущая его заживо, Виттор снова попытался добраться до своей семьи. Но его ноги подкосились, и он упал, в полете чувствуя, как начинает рассыпаться…              

* * *

             - Давай же, - простонала Аранка сквозь зубы. Росина намочила тряпку в ведре с ледяной водой и сменила повязку на лбу лесовицы. Та благодарно улыбнулась подруге и снова посмотрела на светловолосого мужчину, который стиснул ее запястья с такой силой, что из-под его пальцев уже растекалась синева. — Борись, чтоб тебя!       - Плохо дело? — с жалостью осведомилась Росина. Аранка не ответила. Только зажмурилась и в который раз соскребла остатки целительского Дара, просто бросив его в тело умирающего человека. Без искусных плетений, не пользуясь теми знаниями, что вбивали в нее учителя, порой в прямом смысле... Только чистая сила Воралены, помноженная на упрямство одной отдельно взятой лесовицы. Живот неприятно стянуло, руки и ноги заледенели, но Аранка лишь сильнее сжала губы. Уходя, Дар забирал с собой ее жизнь. Пока счет шел на дни. До перемен луны, которые люди называли месяцами, Аранка доводить не собиралась, как бы ни был жителям Кленов дорог их спаситель. Но в тот момент, когда лесовица уже готова была разорвать связь и сказать друзьям, что не справилась, ее Дар вспыхнул ослепительно ярко. Опустевшие резервы заполнились так быстро и грубо, будто в кружку выплеснули бочку воды. Сила потекла по телу Аранки, смывая усталость, заживляя мелкие раны и напаивая воздух вокруг целительницы запахом грозы. Лесовица вздрогнула и попыталась выдернуть руки из хватки человека, но у нее ничего не получилось. А Сила тем временем докатилась до его тела, пролилась в него, впиталась через кожу, волосы, дыхание, восстановила все, что было сломано или порвано, и исчезла. Синяки от хватки имперца сошли с рук лесовицы, но вместо них появились тонкие золотые браслеты. Аранка быстро глянула на застывших в ожидании кленовцев и поняла, что они ничего не заметили.       «Твою мать, твою мать, твою мать», - безостановочно билось в ее голове. — «Что же я натворила?»       Аранка снова посмотрела на своего пациента и встретилась с туманно-серым взглядом. Глаза имперца больше не затягивал туман страданий. Он смотрел цепко и живо — пожалуй, слишком живо для того, кто только что едва не умер.       - Зачем ты спасла меня, ведьма? — хрипло проговорил имперец. Аранка отшатнулась, выдергивая руки из его пальцев, и поспешила отойти за спины кленовцев. Она не оборачивалась, но все равно чувствовала, как серые глаза сверлят ее обжигающим взглядом.       И ничего хорошего ей этот взгляд не сулил.              

* * *

             Ведьма вырвалась так резко, словно его прикосновение ее обожгло. Впрочем, Виттору и самому страшно хотелось сунуть руку в кислоту, чтобы вместе с плотью с костей слезло и ощущение кожи проклятой твари. Ему показалось, что, несмотря на схожесть с человеком, она была покрыта какой-то липкой холодной слизью, и Виттор стиснул зубы, стараясь дышать глубже. Он повернул голову, но успел увидеть только кончик рыжей косы, исчезающий за дверью.       Свет померк, заслоненный девичьим лицом. Одна его половина была темнее другой, но понять, из-за чего именно, Сокол не смог: черты лица незнакомки расплывались, терялись в тени. Он мог поручиться лишь за то, что она не была лесовицей: острые кошачьи уши, вертикальный зрачок и полоски шерсти на висках он сумел бы рассмотреть при любом освещении. Если только она не навела морок на свой облик...       - Как вы себя чувствуете?       Виттор покатал вопрос на языке. Приятный голос девушки звучал совершенно обычно, все слова казались простыми и понятными, но их смысл от него ускользал. Виттор прищурился, пытаясь разглядеть лицо говорившей, одновременно пробуя пошевелить руками и ногами. Тело отзывалось с радостью, словно соскучилось по движению. Дель Эво напряженно ждал, когда же острая игла боли даст о себе знать, но ее все не было.       - Кажется, неплохо, - наконец ответил он. Горло жгло, голос звучал хрипло, но не дрожал.       - Сможете встать? Мне надо переменить постель, а вам — посетить отхожее место.       Виттор удивленно посмотрел на незнакомку. Но девушка взгляда не отвела, ничуть не смущенная вопросом, который задала. А в Тирате у знатных дам случился бы обморок. Кто она, продажная женщина или юная ученица лекаря? Только врачи и куртизанки не смущались различий между телами мужчин и женщин.       Виттор размышлял, одновременно пытаясь встать: сначала оперся на локти, потом, на выдохе, сел, сгорбившись и пережидая, пока исчезнут разноцветные круги перед глазами. Свесив ноги с кровати, Виттор коснулся голыми ступнями холодного пола, и это ощущение немного его взбодрило. Слабость мелькнула и ушла, как будто в пару минут поместились недели болезненного, почти неподвижного восстановления. Не нужно было обладать глубокими познаниями в магии, чтобы понять: без нее тут не обошлось.       Голова закружилась, и Виттору пришлось ухватиться за спинку кровати. Мелькнула жалкая мыслишка, что лучше он еще немного полежит. Вместо этого Виттор рывком поднялся на ноги, покачнулся, но быстро вернул равновесие.       - Вот так? — спросил он у девушки, терпеливо ждущей рядом. Она оказалась на голову ниже его, и была бы красавицей, если бы не огромный уродливый синяк, расползшийся по щеке - тот самый, что делил ее лицо на ночь и день. Она кивнула и улыбнулась:       - Вы молодец, вон как скоро на поправку пошли.       - Сини, я провожу юношу куда следует, а ты пока займись постелью, - в их разговор вмешался третий, и им оказался сам староста Трех Кленов. Или теперь уже следовало говорить: бывший староста? — Пойдемте, молодой человек. И не вздумайте смущаться.       Виттор не сдержал ухмылки. Смущаться? После двух лет бок о бок с остальными Соколами? Они ели, спали и совершали омовения вместе. Стыдливость — качество, которое умирает первым, если ты ведешь подобный образ жизни. Но Рамон продолжал говорить, и Виттор прислушался, опираясь на подставленное плечо старосты — широкое и твердое, как камень.       - Все мы бываем слабы и уязвимы, - говорил Рамон. - Когда ранено тело или надломлен дух. Знаю, в такие минуты хочется спрятаться от всех и носа не казать, пока раны не затянутся. Но побыть слабым какое-то время — не грех и не преступление. И не нужно себя за это корить.       - Вы говорите не как крестьянин, - помолчав, только и ответил Виттор. Слабость, на которую так метко указал староста, отступала с каждым шагом, и дель Эво украдкой принялся оглядываться по сторонам, в душе надеясь, что образ, который он видел, ему лишь примерещился.       - Я не по доброй воле назначен приглядывать за Олхазом, - ответил Рамон, и Виттор кивнул: он так и подумал, что староста — из тех, кого выслали из Тирата за преступления против Башни Пламени или короны. — Но здесь мое прошлое значения не имеет. Мы пришли. Я подожду.       - Мы не так уж и далеко отошли, я смогу вернуться сам.       - Я подожду, - голос Рамона не изменился, но Виттор предпочел не спорить.       Закончив, Виттор вернулся к ожидающему его старосте. Слабость исчезла без следа, и все же Виттор чувствовал себя странно. Как будто у него появилась дополнительная рука или глаз. Что-то, чего не было раньше. Что-то, меняющее то, как Сокол воспринимал мир. Он внимательно осмотрел себя, насколько смог, но не нашел ничего — ни рисунков, ни странных ран, ни даже новых шрамов.       И все-таки что-то изменилось.       Рамон проводил его обратно до избы. Сокол помедлил на пороге, прислушиваясь к ощущениям: чувство чужеродности усиливалось с каждым шагом и сейчас, когда он стоял на крыльце, оно горело огненными браслетами вокруг запястий. Но Виттор по-прежнему ничего не видел. Только голая кожа и реки синеватых вен под нею.       Помедлив, Виттор все же толкнул дверь и вошел. Постоял на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку внутри дома. Ему навстречу с лавки возле печи поднялась давешняя девица с синяком. Виттор начал было здороваться с нею - а потом выругался и бросился к Секачу, стоявшему в углу возле изголовья кровати. Но едва он сделал первый шаг, как его ноги словно приросли к полу, а запястья вспыхнули огнем. Виттор зарычал и стиснул кулаки, пытаясь добраться до оружия, но не смог сдвинуться с места. Сокол оглянулся по сторонам и подхватил со стола тяжелую сковороду, с которой посыпалось на пол еще исходящее паром жаркое. Виттор замахнулся роняющим ароматно пахнущие брызги оружием, но и оно влетело в невидимую стену, не задев рыжеволосую женскую головку.       Чего рыцарь точно не мог ожидать, так это того, что девица с синяком бросится закрывать собой лесную тварь.       - Нет! Прошу, господин хороший, не трогайте ее! Она вам жизнь спасла!       - Послушайте девушку, домин, - прогудел староста и попытался обойти рыцаря, но тот молниеносно изменил положение. Тяжелая сковорода, каким бы смехотворным оружием ни казалась, в умелых руках могла легко раскроить череп даже такому силачу, как Рамон. А Виттору далеко не всегда приходилось сражаться по правилам Кодекса. Собственно, Кодекс был написан для сражений благородных. Коих в Тирате было меньшинство.       Рамон поднял обе руки и по стенке осторожно обошел рыцаря и встал рядом с Росиной.       - Прочь, - процедил сквозь зубы Виттор. Он все пытался продавить защиту, выставленную ведьмой, но чем больше усилий прикладывал, тем тяжелее ему становилось двигаться. Как муха, попавшая в банку меда: чем сильнее она трепыхается, тем больше сладкого вязкого сиропа налипает на ее крылья, утягивая насекомое в золотую глубину.       На плечо девчонки легла маленькая рука с золотистыми когтями, и прозвучал тихий голос:       - Росина, отойди. Он тебя не услышит. Это же имперец.       - Но мы тоже имперцы! - повернувшись к лесовице, с отчаянием воскликнула Росина.       - Уверена? — рыжая тварь позволила легкой усмешке проскользнуть в ее слова, и лицо Росины вспыхнуло. Девчонка понурилась и пошла под руку Рамона, который тут же задвинул ее себе за спину. Люди отошли, то ли не желая вмешиваться в молчаливое сражение лесовицы и рыцаря, то ли уходя с линии атаки своей приятельницы...       Виттор смотрел в глаза, такие же золотые, как магия, которой она пользовалась так же легко, как дышала, и ужасающее понимание накрывало его неотвратимой волной.       Он ошибся.       Он уничтожил посланника Магикуса, решив, что тот хочет убить людей, которые ни в чем не виноваты. Но Магикус встал во главе Башни Пламени не просто так. Что мешало ему одним ударом поразить две цели: расквитаться с предателями и напомнить людям, как опасны лесовики? А он, Виттор дель Эво, самонадеянно решил, будто подданные Тирата никогда не предадут свою страну. Не встанут на сторону лесовиков, не допустят, чтобы память об ужасах Разделения была забыта...       И вот же они, стоят сейчас бок о бок с лесной тварью, готовые, чуть что, броситься на ее защиту.       Виттор медленно опустил поднятые в замахе руки. Сковорода с глухим стуком упала на деревянный пол. Рыцарь выпрямился и поднял подбородок, презрительно глядя на лесовицу.       - Убей меня — и покончим с этим.       - Вообще-то я не собираюсь тебя убивать.       Она медленно сняла капюшон, выпустив на волю тугие рыжие кудри, волной хлынувшие на ее плечи и спину. Зрение не подвело Виттора: глаза лесовицы и впрямь были цвета меда. Он с отвращением и в то же время жадно разглядывал ее лицо. Ему и раньше доводилось сталкиваться с лесовиками, но те были обмотаны чарами личины так плотно, что, даже побывав в руках техномагов, не обретали своего истинного облика. Возможно, они расставались с ним навсегда, когда уходили шпионить в города людей. А смерть превращала их в неподвижных кукол с восковыми лицами.       Ровным счетом ничего, похожего на золото в глазах рыжеволосой ведьмы, Виттор раньше не встречал.       - Если ты насмотрелся и готов меня услышать, то повторяю, что убивать тебя я не собираюсь.       Оглушенный осознанием того, какую страшную ошибку совершил, Виттор покачнулся. В ушах поднимался гул, а в голове билась единственная мысль: «Я предатель. Предатель. Предатель». Ему нужно было сражаться, до хоть голыми руками вцепиться в тощую шейку лесной твари и отправить ее к Единому - или в древний Хаос, что куда вернее, ведь ее народ не заслужил ни капли благодати — но Виттор не мог. Собственное предательство словно выпило из него все силы.       - Эй, - лесовица текуче приблизилась, а Виттор даже не сумел отшатнуться. — Эй, не вздумай свалиться в обморок!       Насмешка из женского голоса пропала, сменившись тревогой. Виттор погружался в кисель равнодушия все быстрее. Его ноги подкосились, и он начал падать в темноту.       Боль впилась в запястья еще более жадно, чем когда Виттор попытался напасть на лесовицу, пронзила наплывающую тьму золотой молнией и рывком выдернула Сокола с грани беспамятства. Он распахнул глаза и тут же зажмурился: все вокруг казалось таким ярким, что глаза мигом заслезились. Кое-как проморгавшись, Виттор выдохнул, так глубоко, что грудь стиснуло удушьем, и поднял глаза на лесовицу. Она хмурилась и кусала губы, сжимая левой рукой правое запястье. Виттор опустил взгляд на собственную руку - ту, которую все еще дергало от боли, схлынувшей так же внезапно, как появилась.       - Я не дам тебе ни умереть, ни убить меня. Но я прошу - давай поговорим, - теперь в голосе лесовицы не было ни тени насмешки. Впрочем, как и страха.       - Чего ты хочешь от меня, проклятая ведьма?       - Сядь, - лесовица наконец отступила и указала на лавку. — Мне не нравится, когда ты нависаешь надо мной этакой глыбой. А разговор предстоит непростой, незачем его усложнять.