Прости меня, врага своего

Корво ненавидел Дауда, ненавидел так же страстно, как раньше любил покойную ныне Джессамину. Он ненавидел его синие, цвета китовой кожи, глаза, зарубцевавшийся шрам у правого глаза, его горбатый нос и узкие губы. Он, лишь слыша его имя или видя очередной разыскной плакат, представлял, как вырывает Дауду его тёмно-каштановые волосы руками, натягивая их на себя. Представлял, как бьет его по лицу ногой и наступает ей же на его грудь, когда тот, проиграв бой, падает на пол. Его лицо, его тело, его существование — все это было мерзким для благородного лорда-протектора. Аттано, хоть и пощадил Дауда, пожалел об этом сотню тысяч раз, но кулаками после драки не машут, да и намечаются дела поважнее, поэтому мужчина лишь тешит себя мыслями о том, что жизнь скоро покажется ассасину мерзкой, гораздо более ужасной, чем смерть. Корво сам бы хотел, нет, не хотел, а желал бы поспособствовать этому. Он желал, чтобы Дауд умолял его о избавлении, о смерти и о прощении — просто умолял, всячески перед ним унижаясь. Он хотел, чтобы Дауд рыдал и кричал от боли — физической и моральной, чтобы чувствовал себя выпотрошенным, растраченным, использованным. Корво хочет поцеловать Дауда; сейчас, да, именно сейчас, когда он только что забрался в какой-то заброшенный дом, чтобы передохнуть перед прорывом в «Песью яму». Сейчас, когда Корво сидит на окне и смотрит на хорошо знакомый район, Корво хочет лишь почувствовать губы Дауда на себе, чтобы остервенело, бешено прокусывать их до крови, сминать их своими губами, а затем снова прокусывать, чтобы наверняка остались ссадины и синяки. Чтобы этот сукин сын знал своё место. Корво задается вопросом — а есть ли на лице Дауда щетина или он бреется на постоянной основе? Но найти ответ он не может, и поэтому ему только сильнее хочется проверить, узнать, сколько у Дауда шрамов, в каких местах и как он их получил. Он хочет узнать все слабые места тела своего врага, чтобы без зазрения совести кусать их до синеющих отпечатков зубов на светлой коже, оставлять все больше своих меток. Корво мечтал, чтобы они въелись в Дауда полностью, стали его частью, словно метки Чужого. Корво мечтал увидеть, как Дауд сдерживает слезы и дрожит под ним от боли и неправильного, порочного желания. Но Корво — не смотритель, ему плевать на пороки и грехи, на запреты и дозволения. Корво быстро стаскивает с себя штаны, обхватывает правой рукой член и, сам о том не задумываясь, начинает совершать поступательные фракции. А перед глазами — мокрое от слез и слюны лицо заклятого врага, и он умоляет, срываясь на надрывный крик вперемешку со стоном, умоляет отпустить его… А потом начинает умолять ни в коем случае не останавливаться — на что Корво соглашается с лёгкостью. Корво представляет, как раздевает Дауда, вернее, разрезает его алый макинтош клинком, омытым в такого же цвета крови его врагов. Некогда красивый наряд падает на пол рваными тряпками, ведь таким же способом с ассасина Корво «снимает» и все остальное. Дауд сопротивляется, и тогда Корво завязывает ему руки над головой толстой, колючей веревкой и привязывает их к кровати. Теперь он лежит перед ним, абсолютно беззащитный, но не напуганный. Аттано больно, наотмашь бьет Дауда по лицу ладонями и садится на его бедра, потираясь своим членом об его — лорд-защитник, спасибо выработанной за годы службы реакции, уже успел полностью раздеться. Корво надеется увидеть страх и боль в глазах Дауда — и видит, хоть к этому примешивается и что-то еще. Помутнение рассудка? Желание? Гнев? — Если решил трахнуть — трахай нормально, а не ходи вокруг да около, — шипит, усмехаясь, Дауд и на секунду чуть прикрывает глаза. Движения руки на члене становятся все быстрее и быстрее, Корво сжимает его рукой сильнее. Кровь шумит в ушах, мужчина ясно слышит своё собственное сердцебиение; оно звучит все громче и похоже на глухую барабанную дробь. Где-то на подкорке, в самой глубине его израненной души Аттано понимает, что прямо сейчас, в эту секунду, он дрочит на свои фантазии о том, как трахает своего злейшего врага. Но он ни о чем не жалеет — ему плевать, а единственное, что занимает сейчас Корво — лицо Дауда, исказившееся гримасой боли. Лорду-протектору плевать, чего хочет Дауд, как он себя чувствует и больно ли ему, но все же начинает кое-как растягивать пальцами мышцы ануса своего врага. И тут же убеждает себя, как бы одергивая — это для того, чтобы ему самому было удобнее. Дауд шипит и ерзает от боли, но Корво хладнокровно продолжает, ничуть не обращая на это внимания. Он постепенно добавляет один палец за другим — смазкой служит лишь духовный бальзам Пьеро, ничего другого у них нет, да и Корво бы вряд ли расщедрился для Дауда на масло или китовый жир. Дауд загнанно шипит и стонет, жмуря глаза и сжимая руки в кулаки. Голова идет кругом от новых, не особо приятных ощущений, он хочет открыть глаза и видеть все, что с ним делают, но не может — с каждым новым толчком пальцев внутри него Дауд непроизвольно зажмуривается. На его ладонях остаются отпечатки ногтей. Корво находит простату пальцами и сильно надавливает на неё — Дауда как будто бьет током, он выгибается и издает сдавленный стон, от которого у обоих срывает крышу. Аттано чувствует, что близок к пику, поэтому чуть замедляет движения руки. Но держится недолго — ему уже недостаточно умеренного темпа, он хочет большего. Он хочет, наконец, почувствовать, как перед глазами встает белая пелена, а по руке разливается горячее семя. Корво возобновляет прежний темп; ему чудится, будто вокруг его члена сжимается не рука, а Дауд. Теперь, когда внутри Дауда не пальцы, а член Корво, оба глухо и хрипло стонут. Ассасину больно, но он пытается держать лицо, не потерять собственное достоинство. Как бы ему не хотелось, он не умоляет Корво остановиться или продолжить; Дауд и сам не знает, чего хочет. Аттано наращивает темп, толкается все глубже и глубже, заставляя партнера поджимать пальцы на ногах и тяжело, как будто тот уже на грани, дышать. Дауд обхватывает торс Корво ногами, и тот прижимается ближе, гораздо ближе, чем до этого, входя практически на всю длину и изливаясь почти одновременно с Даудом. Корво вытирается какой-то тряпочкой, которая очень кстати оказалась в кармане плаща, натягивает штаны обратно и засыпает на подоконнике. Ночь обещает быть длинной — завтра ему придется найти и спасти свою дочь. Или хотя бы найти подсказку, где она может находиться.