Прости меня, врага своего

— Дауд, ты ведь… Ты точно собираешься уехать? — тихим голосом спрашивает Томас. Он чувствует себя ужасно, он несчастен, но не подает виду. Он уже не ребенок, чтобы так просто показывать свои эмоции Мастеру. — Я сомневаюсь, что готов стать новым главой китобоев. Без тебя мы не справимся. Томас знает, что перешёл на «ты», но сейчас формальные обращения кажутся обоим неуместными. После всего, что сегодня произошло, обоим понятно, что эта ночь — их последняя. Скорее всего, больше они никогда не увидятся, что ранит обоих так сильно. Оба будто чувствуют, как их сердца разрываются на части и кровоточат. Но Томас мучается гораздо сильнее; любовь сжимает его разорванное сердце в тиски и выжимает из него последние капли крови. Парень впервые понял, что такое любовь, когда еще десять лет назад смотрел на Дауда; в ту минуту мужчина был рядом с ним и самолично обрабатывал Томасу рану на ноге после первой его серьезной миссии. Тогда ассасин ворчал и ругался на непутевого ученика, но потом, буквально на следующий день, пришел к нему в лазарет и сидел с ним несколько часов, рассказывая про лазейки, через которые можно попасть в дома некоторых аристократов. Тогда же они впервые обнялись. Томаса возвращает в реальность хриплый голос Дауда; тот прокашливается, обращая на себя внимание, и повторяет уже не в первый раз: — Том, ты здесь вообще? Да. Я уезжаю в Карнаку. Начну новую жизнь в родном городе, забуду про убийства и, может быть, однажды искуплю свои грехи… А ты уже полностью готов к главному посту. Я хорошо тебя обучил. — Но как же… — Томас запинается, думая, стоит ли говорить, но наконец решается. — Я не могу без тебя, и ты это знаешь… Не знаю, почему, но я становлюсь похож на ребенка. Чувствую себя брошенным и несчастным. Пиздец какой-то, честное слово. Дауд внимательно смотрит на лицо своего преемника и хлопает рукой рядом с собой, приглашая его сесть рядом с ним. Мужчина сидит на деревянном полу, скрестив вытянутые ноги и ждет. Томас тут же садится рядом, и Дауд мягко треплет его по волосам. — Не нужно так говорить, Том. Даже если я уеду, ты всегда сможешь меня навестить. И я всегда гордился и буду гордиться тобой. Томас слабо улыбается из-за приятного прикосновения и прижимается ближе к Дауду. Если до этого они сидели в нескольких десятках сантиметров друг от друга, то сейчас их тела соприкасались. — Гордишься ты мной или нет, ты всё равно уезжаешь. Я снова буду совершенно один. Как тогда, помнишь? Ты тогда нашел меня на улице около моего дома… Парня захлестывают грустные воспоминания, и хоть внешне он выглядит только чуть-чуть погрустневшим, внутри него бушует ураган. Перед носом стоит запах крови и спермы, слышатся крики матери, ругань пьяных стражников и предсмертные хрипы отца. Дауд понимает, что имеет в виду Томас, без слов — и, поколебавшись, приобнимает его за плечи одной рукой. — Томас, я не могу поступить иначе. Ты думаешь, я смогу увезти из Дануолла на Серконос почти двести человек? Мы все находимся в розыске, «Ундина» не сможет увезти столько человек даже за три раза, а в Карнаке у нас даже нет толкового убежища! Да и вообще, я хочу завязать с криминалом. Сам понимаешь, этого я сделать не смогу, если буду Мастером банды убийц. — А на что ты собрался жить? Кем станешь? Дауд пожимает плечами и снова треплет Томаса по голове, чтобы тот не думал об этом — не работает. Томас только наседает, задает все больше и больше вопросов, сбивающих с толку. — Дауд, даже если тебе поебать на твою дальнейшую судьбу — мне — нет. Я. — Томас чуть не признается Мастеру в любви, Бездна, как же хочется это сделать. — Ты знаешь, как ты мне дорог. Дауд на секунду улыбается и кивает. Ему сейчас совсем не хочется говорить; он ведь действительно не знает, на что он будет жить и как примет его родная Карнака. Но сейчас ему кажется это неважным, сейчас все, что занимает его мысли — Томас, сидящий рядом и обеспокоенно смотрящий на него. Дауд поворачивается к Томасу лицом и неуверенно касается его руки. Он не привык проявлять свои чувства, посвящать в свои мысли других людей, даже самых доверенных. Но Томас… Томас — это другое дело. Если до этого разговора ассасин был уверен, что хочет лишь одного — собраться и уехать, то сейчас он хочет если не взять с собой всех китобоев, то хотя бы его. Томас был для него слишком дорог, был его слабым местом. И Дауд знал все о чувствах своего преемника; им никогда не нужны были слова, чтобы понять друг друга. Даже если хотелось высказаться, они этого не делали — зачем тратить время на пустые слова, если можно показать действиями? — Дауд, перед тем, как ты уедешь, я хотел сказать, что… — Я знаю, Томас. Ты не сможешь жить без меня, старого урода, — китобой узнаёт свою цитату и чуть краснеет. Дауд продолжает. — Ну что, поцелуешь ещё раз или хватит с меня? — Пошел нахуй, — скалится Томас и все же целует Дауда, только на этот раз — в лоб. — Вот если бы ты согласился взять если не всех, то хотя бы меня в Карнаку… — Шантажируешь? — лающе смеется Дауд и целует Томаса в висок. — А кто будет управлять всеми этими людьми, если мы оба уедем? У меня нет запасного преемника. — Да хотя бы Рульфио. Он неплох в руководстве, и люди его любят. Возможно, даже больше, чем меня. Дауд думает некоторое время и снова целует Томаса, на этот раз в линию скулы. Том улыбается, прикрывает глаза, тем самым молчаливо позволяя Дауду делать с ним все, что его душе угодно. Мужчина пользуется шансом и, наконец, целует подчиненного в губы, аккуратно проходясь языком по деснам и внутренним сторонам щек, кладет руку на его затылок, зарываясь пальцами в волосы и мягко надавливая. Оба стараются запечатлеть этот поцелуй и все эти прикосновения у себя на подкорке, чтобы даже если их разлука должна продлиться вечность, они помнили друг друга до самой смерти. *** — Томас, я обещаю тебе, слышишь? Я обещаю, что ты останешься один ненадолго. Я скоро найду приличное место, где можно будет разместить всех нас, и мы все уедем из этого города. Ты только подожди, присмотри за всеми. Это продлится максимум пару месяцев, — за окном уже занимается рассвет, и Томас вместе с Даудом сидят на кровати, одеваясь. И Томас слепо верит Дауду, как верит ему всегда, словно верный пес. И даже если его Мастер соврал ему, сегодняшнюю ночь они оба не забудут никогда.