Лисьи следы на снегу

Бог умеет лелеять, пестовать, но с тобой свирепеет весь: на тебе ведь живого места нет, ну откуда такая спесь? Стисни зубы и будь же паинькой, покивай Ему, подыграй, ты же съедена тьмой и паникой, сдайся, сдайся, и будет рай. Сядь на площади в центре города, что ж ты ходишь-то напролом, ты же выпотрошена, вспорота, только нитки и поролон; ну потешь Его, ну пожалуйста, кверху брюхом к Нему всплыви, все равно не дождешься жалости, облегчения и любви. Ты же слабая, сводит икры ведь, в сердце острое сверлецо; сколько можно терять, проигрывать и пытаться держать лицо. Как в тюрьме: отпускают влёгкую, если видят, что ты мертва. Но глаза у тебя с издевкою, и поэтому черта с два. В целом, ты уже точно смертница, с решетом-то таким в груди. Но внутри еще что-то сердится. Значит, все еще впереди. (с) Вера Полозкова

      Ей снится сон, в котором она вновь становится маленьким непоседливым лисёнком, бегущим за мамой сквозь лесную чащу. У мамы три хвоста и серебристая шерстка, мама мудрая и ласковая, за ней Йоши пойдёт и в огонь, и в воду. Сейчас же она старается не отставать, ловко переставляя рыжие лапки в белых «носочках», тонущие в бесконечных сугробах, и прислушивается к каждому шороху, которыми пропитано всё пространство вокруг – мама рассказывала, что в этих местах обитают древние как сам магический мир духи Аякаси, вестники смерти.       Внезапно её внимание привлекает неестественно огромный белый орёл, спикировавший на одну из веток близлежащего дерева, практически касающуюся земли. Малышка останавливается и поводит блестящим чёрным носиком, заворожённо глядя на величественную птицу. Та хорохорится, распушая свои роскошные пёрышки, щёлкает большим клювом и вдруг совершенно обычным человеческим голосом произносит:       - Пойдём со мной, Йоши.       Рубиновые глазки лисёнка загораются: сердце пропускает удар, исполненное любопытством вперемешку с тревожным ощущением чего-то неизбежного. Она всё смотрит и смотрит на эту взявшуюся из ниоткуда птицу, совершенно забыв, о чём думала до её появления.       Эта птица…       Откуда эта птица знает её имя?…       Йоши просыпается посреди небольшого валежника, заботливо прикрытая пушистыми еловыми лапами, и сонно моргает своими алыми глазами, ещё не до конца придя в себя и осознав, где вообще находится. Дерево, возле которого она выплакала всю себя до самого донышка, повалено - его ствол сломан и раздроблен в нескольких местах.       Девятихвостая вскидывает голову и видит вокруг сотни пар светящихся жёлтых глаз. Призрачные тэнгу, окружившие её немой вороньей армией, сидят на ветках близлежащих деревьев и словно втОрят один другому: «Если нужно, мы и его кости переломаем.» ***       Сино-Одори так любовно баюкает столь милый её тёмному ёкайскому сердцу гребень, что не сразу распознаёт присутствие рядом кого-то ещё. Ломаные движения её по-паучьи изогнутых конечностей всегда наводили ужас на любого, кто имел смелость к ней приблизиться, заставляя немедленно обращаться в бегство, однако таинственный гость медлит неподалёку, затаившись в тени, а потому ёкай бросает взгляд через подобие плеча, низко пригибаясь к земле и готовясь к нападению.       Вот только…       Вот только та, что пришла по её несуществующую душу, и не собиралась таиться. Она стоит, по-мужски широко расставив ноги, будто бы бравируя своим спокойствием вблизи сидящего перед ней чудовища. Пояс её чёрного кэйкоги завязан столь туго, что кажется, будто он вот-вот разорвёт эту тонкую талию напополам. Однако, внешняя хрупкость и женственность обманчива, и Сино-Одори осознаёт это, вскидывая голову и встречаясь взглядом с двумя горящими в темноте кроваво-красными глазами, внутри которых плещется огонь такой силы, что ёкая прошибает холодный пот.       - Гос-с-пожа, - с губ цутигумо срывается полусвист-полушёпот, разрезающий установившуюся вокруг звенящую тишину, и Сино-Одори вся внутренне сжимается, готовая к любому исходу предстоящего разговора. Она с внезапной ясностью осознаёт, что собирается сказать и сделать явившаяся к ней лично девятихвостая.       Йоши, довольная покорностью стоящего перед ней существа, склоняет голову к плечу и прищуривается. Кончик её губ медленно ползёт вверх, искажая красивое лицо в безобразном зверином оскале, и она медленно, подобно хищнику, готовому броситься на долго выслеживаемую жертву, произносит:       - Снюхалась с лисичкой, а, паучиха?.. ***       Йоши нравятся эти блуждающие вдоль её разгорячённого тела руки; она тянется им навстречу и даже позволяет практически лежащему на ней темноволосому мужчине приникнуть губами к мягким округлостям небольшой женской груди, мгновенно растворяясь в движениях его языка, дразняще скользящего по набухшим соскам. Она внутренне ликует, осознавая, что всё ещё способна отбросить мучающие её воспоминания и просто отдаться сладостным ощущениям, когда мужчина вдруг задевает её кожу своей колкой щетиной, и это царапающее ощущение так похоже на…       На касания забинтованных рук…       Боль, мгновение назад отступившая, внезапно вновь выходит из тени, обрушиваясь с новой силой и охлаждая текущий по венам жар. Йоши словно окунают с головой в ледяную воду, и девушка тотчас выныривает из охватившего всё тело возбуждения.       Она ощущает себя бьющейся в клетке птицей, когда брыкается и отталкивает околдованного ею же мужчину. Тот ещё не осознаёт, что происходит, когда острые лисьи клыки впиваются ему в шею, с противным хрустом прокусывая до самых позвонков. Смерть наступает быстро, и Йоши дарует ему эту милость в благодарность за проявленные навыки искусного любовника, не успевшего, однако, продемонстрировать их в полной мере.       Кицунэ отбрасывает от себя бездыханное тело и сплёвывает смердящую нечистотами кровь – этот человечишка явно не гнушался какими-то низкими неподобающими делишками, так что его убийство можно посчитать избавлением мира от очередного негодяя. Кончик её шершавого языка проходится по остриям зубов. Не помогло.       И ничего не сможет помочь.       Ни беспорядочные половые связи, ни убийства животных, ни это случайное незапланированное убийство представителя человеческой расы. Ничто не способно вернуть ей утраченное душевное равновесие, и это так сильно злит столетиями сохранявшую хладнокровие лису, что она вскидывает голову и озлобленно рычит, пытаясь вложить в этот дикий звериный рёв все те непонятные чувства, сжирающие её изнутри. ***       - На Мэй ведётся охота.       Он стоит у входа в её обитель, сложив руки на груди и прислонившись бедром к ледяной поверхности пещерного свода. Йоши хмурится и смотрит исподлобья на незваного гостя, скользя взглядом по крепкой мужской фигуре и жёстким чертам лица: волосы его чернее вороного крыла, а глаза колкие, злые – как у хладнокровного убийцы. Лисице не впервой встречать подобных тому, кто стоит сейчас перед ней в кажущейся развязной позе; она прекрасно осознаёт, что шиноби следит за каждым движением её грудной клетки, отсчитывая вдохи и выдохи, способный по малейшему изменению дыхания предвидеть намерение напасть. Девушка усмехается и поднимается с колен, мысленно благодаря луноликую Инари за посланную ей возможность сразиться с достойным её желания размяться соперником.       - Не помню, чтобы я тебя приглашала, человек.       Он хмыкает и отталкивается от проёма, широко расставляя ноги; Йоши встаёт напротив, отзеркаливая его позу.       - Не пытайся юлить, опасная. С дзёнином разговоров не ведёшь – дело твоё. Я за информацией пришёл, а не в чувствах копаться. Не моё это всё, - он дёргает щекой, и девятихвостая прищуривается. – Ваше. - Нет у нас с твоим дзёнином ничего нашего, - Йоши с издёвкой сплёвывает ему под ноги, по-хамски поворачиваясь спиной. Вокруг её фигуры начинают клубиться золотистые вихри, и воздух дрожит, резонирует, окутывая ёкая невидимым коконом. Лисья личина рвётся наружу, скребёт когтями, бьётся о внутренние стены, умоляя выпустить, дать испить крови этого наглого человечишки, каким бы опасным и подготовленным он ни казался. Мужчина будто бы скучающе поигрывает появившейся из ниоткуда в его ладони смертоносной металлической звёздочкой.       - Уходи, если жизнь дорога, - ёкайские низкие нотки придают голосу Йоши зловещий треск, но шиноби не смутить подобными играми, он всю жизнь ходит по самому краю, а потому в брошенной им фразе звучит металл:       - Нет нужды давать мне хвосты твои пересчитывать. Тебе чем она не угодила? Последней остаться хочешь? – звёздочка в его руке делает очередной оборот и останавливается. – Одна быть? Будь. А её не тронешь. Не позволю. ***       Вокруг полыхает невиданной силы пожар, и нет ему ни конца, ни края. Языки неестественно жаркого пламени ласкают деревья, низкие кустарники, мягкую траву - и эта убийственная ласка без разбору уничтожает всё на своём пути.       Она стоит в самом эпицентре не знающего пощады огня – его неоспоримая госпожа и любимица. Лишь её воле готова покориться столь разрушительной силы стихия, и сейчас окружающий лес смиренно принимает смерть от её рук и пребывает в агонии лишь по одной причине.       Ей необходимо выжечь из себя всю эту мешающую спокойно жить и думать слабость, чтобы неутихающая, грызущая внутренности боль нашла свой выход вместе с огнём и в нём же бесследно истлела.       Йоши чувствует, как сила наполняет её почти до самых краёв, она купается в этом ощущении, желая испить до дна всё, что готова предложить ёкайская сущность, но внезапно ветер самовольно начинает менять направление, своими беспокойными порывами пытаясь затушить устроенное лисицей бесчинство. Нетрудно догадаться, кто явился сюда мешать ей, и девятихвостая скалится, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек.       Он видит её и не верит своим глазам: на щеках златовласой девушки, чьи черты лица заострились и будто бы по-лисьи вытянулись, горят магические знаки - символы принадлежности богине Инари. Покровительница лисиц всегда с особым трепетом оберегала свою возлюбленную цукай, прожившую столь долгую жизнь и оставшуюся единственным представителем кюби-но-кицунэ во всем магическом мире - не оставляет она её и теперь, в граничащий с безумием момент разрушающей слабости. Такао готов поклясться, что видит призрачные руки, нерушимым щитом укрывающие кицунэ от разящего всё на своём пути огня.       Йоши смотрит на главу клана шиноби, но застилающая глаза кровавая пелена не позволяет разглядеть выражения этого проклятого преследующего её на каждом шагу лица. Стелящиеся возле ног кицунэ языки пламени устремляются в его сторону, но колдун моментально выставляет вперёд руку, призывая воздушные потоки сбить спесь с огненных всполохов. Такао морщится, ощущая, как тонкая струйка крови стекает в рукав по предплечью.       Облик Йоши расплывается, будто она балансирует между лисьим и человеческим обличием; её походка шаткая, ноги пружинят, но она всё равно делает шаг навстречу колдуну. Один шаг, незначительное сокращение разделяющего их расстояния, а огонь словно распаляется сильнее, взмывая до самых небес. Весь её гнев и вся испытанная за долгие мучительные годы сперва отмщения, а потом и заточения, боль вложены в это пламя, в эту смертоносную пляску жизни и смерти.       Такао тоже осторожно ступает вперёд, не опуская рук, не разжимая переплетённых и сложенных в замысловатом пасе пальцев. Он не хочет причинять ей вред, никогда не хотел – но такими темпами она спалит весь прилегающий к деревне лес, а остальное – уничтожение и самой деревни шиноби – пламя сделает за неё, медленно пожирая завоёванные территории, и Йоши останется как бы не при делах, нерушимая, не вышедшая за рамки их соглашения…       Впервые за долгое время, проведённое в молчании и немом отрицании вскрывшихся странных чувств между ними, они идут навстречу, а не в разные стороны. Желание вернуть ту, прежнюю Йоши, борется внутри колдуна с диким желанием поскорее прекратить всё, что она здесь натворила, навсегда изгнав её со своей территории, тем самым предпринимая очередную отчаянную попытку защитить людей, признающих его своим дзёнином. А значит, никогда больше не встречаться с непредсказуемым в своих поступках древним ёкаем. Но будет ли это возможно, покуда она жива?       Способен ли он на подобное?...       Сомнения чёрными змеями оплетают его сердце.       Йоши хватает его жёсткими тонкими пальцами за подбородок, вынуждая смотреть прямо в потемневшие рубиновые глаза, не давая возможности отвернуться и не видеть, не осознавать, что девушка, которую он знал (или думал, что знал), и это обезумевшее существо – одна и та же личность.       - Что с тобой стало, Йоши, - это даже не вопрос; лишь холодная колкая фраза, слетевшая со сжатых в тонкую полоску мужских губ. Фраза, проскользнувшая сквозь зубы, как будто не суждено ей было родиться и вылететь, но колдун не сумел заставить себя её сдержать.       Ёкай ухмыляется, и эта недобрая ухмылка вызывает волну ледяного ужаса, за считанные секунды прокатившуюся вдоль его тела. Такао сохраняет внешнее хладнокровие, как и подобает истинному главе клана шиноби, но внутри него всё кипит, кричит, рвётся наружу беспокойными птицами. Негодование и гнев словно слились в его разуме и теперь встали на дыбы, готовясь обрушиться на златокудрую голову стоящей напротив лисицы.       Йоши читает его, как раскрытую книгу. Ей безусловно льстит то, что рядом с ней он ходит по краю своих эмоций и практически теряет над собой контроль, вот только себе такой вольности она позволить не может.       Больше не может.       - Что со мной стало? – она втягивает запах его смятения, царапая щёку мужчины острым ногтём. – Ничего, Такао. Я просто решила напомнить тебе и себе самой, кем являюсь по праву рождения, - взгляд исподлобья, с издёвкой. – Ты постоянно забываешь, что не ровня мне. И если я была добра настолько, что позволила тебе увидеть и познать крупицы истинной магии, за это стоило заплатить. Что сделать ты отказался…       - О чём ты… - он стискивает челюсти, когда осознаёт, что она пытается выкрутить ситуацию в свою пользу, в оправдание собственной слабости. Лисица, впервые ощутившая что-то живое внутри своей грудной клетки, да ещё и по отношению к человеку, всеми силами пытается отринуть очевидное, заставляя себя, а заодно и его, поверить, что произошедшее было всего лишь её очередным развлечением, расплатой за их совместные уроки - вот только уверения эти шиты белыми нитками.       Опасная грань, нарушенный баланс.       Огонь обступает их и берёт в обжигающее кольцо; Такао чувствует этот жар и сосредотачивает всю свою магическую энергию, готовясь дать ей волю. Ему жаль, искренне жаль, но иного выхода нет; колдун хватает лису за запястье руки, всё ещё покоящейся на его щеке, и бьёт другой ладонью наотмашь. Йоши, явно не ожидавшая от него рукоприкладства, на доли секунды оказывается сбита с толку; колдун использует этот момент, чтобы пробить брешь в её обороне и получить возможность потушить хотя бы расползшиеся уже слишком далеко огненные потоки. Сейчас он не может позволить себе думать, как мужчина, поднявший руку на женщину и готовый вступить с ней в неравный бой – ему необходимо мыслить, как подобает дзёнину, защитнику клана. Они оба зашли слишком далеко в их этих опасных играх, и если конец должен быть положен именно сейчас – что ж, так тому и быть.       Кицунэ страшно ревёт и бросается на отступившего в сторону колдуна; Такао уходит от её ударов, подобно тонкой струйке воздуха. Она бьёт на эмоциях, ещё не взяв их под контроль, и пока это ему только на руку – можно попытаться подкопить ещё энергии, чтобы восполнить запас магической силы, постепенно иссякающий. Потом, потом он подумает о пропитавшихся кровью ладонях, о вскрывающихся снова и снова ранах – всё это будет потом. Сейчас ему нужно сосредоточиться на движениях кицунэ, вспомнить то, чему она его учила, и не ударить в грязь лицом. От действий и поступков, на которые он готов пойти, зависит судьба целого клана, всех жителей деревни, даже не подозревающих, с кем ведёт дела их глава.       Думать. Просчитывать наперёд. Она ещё не превратилась – это хорошо. На собственное превращение в тигра сил пока не хватит – нужно время. Если она даст ему время…       Йоши бьёт под дых, выбивая весь воздух из лёгких мужчины; он тихо охает и чертыхается про себя, ругая за секундное промедление. Устояв на ногах, колдун уворачивается от удара в лицо, отводя ладонью разящую его руку, и ныряет вниз. Маленький сгусток магической энергии, принимающий форму шара, летит в живот кицунэ – та отражает его, буквально взрывая потоком магического огня, но несколько смертоносных брызг попадают на открытые участки её кожи, оставляя болезненные ожоги. Ни один мускул в этот момент не дрожит на лице ёкая, скрытом под ледяной маской безразличия к своему сопернику, и Такао понимает, что исход поединка может стать для него смертельным, даже несмотря на эти месяцы казавшейся ему нежной дружбы, воцарившейся между ними. Не может это всё быть ложью, что-то не так, что-то сломлено внутри лисицы, но что?       - Такао, - плюёт ему в лицо она, когда они обмениваются очередным потоком ударов, поочерёдно атакуя известные обоим слабые места друг друга. Её голос звенит от напряжения и бурлящего внутри гнева. – Ты помнишь день своего спасения? – он еле подгадывает момент для уклонения, и Йоши не успевает схватить его за рукав хаори, скользя пальцами по ускользающей ткани. – Когда собственная мать выбросила тебя на съедение чудовищам?       - Я был младенцем, - рычит колдун, не понимая, к чему она клонит. Лисица демонически хохочет.       - Ты знаешь, а я кое-что помню. В силу возраста, - пас, удар, отражение удара, пас. Их смертельный танец продолжается даже несмотря на внезапно затеянный ею разговор, и Такао старается не упускать сути сражения, слушая эти едкие фразы. Но какая-то особенно тонкая струна его души оказывается задета, потому что он раскрывается и получает удар ногой в ребро. Йоши тянет руки к его горлу, и мужчина почти отпрыгивает назад, несмотря на то, что боль заставляет его согнуться пополам.       - Ближе к сути, Йоши, - колдун сплёвывает кровь на землю; она уже течёт не только по ладоням, но ещё и стекает по горлу, скапливаясь во рту. Он старается скрыть мелкую дрожь в пальцах, но лисица всё замечает.       - Никто не говорил тебе, что младенца нашли укутанным в пучки травы, сплетённые… - девушка запинается, внезапно отшатываясь от дзёнина. Их разделяет два шага. - …пушистой верёвкой из рыжих волос? Рыжей…шерсти?       - Твоя шерсть имеет золотой оттенок, - его сердце пропускает удар; колдун выпрямляется и смотрит в прояснившиеся рубиновые глаза. Он не готов услышать то, что она собирается сказать.       - Я была лисёнком, Такао, когда ко мне явился прекрасный разумный сгусток энергии...Аякаси. И стащил несколько клоков шерсти, которые, судя по всему, пустил в ход спустя тысячу с хвостиком лет. Кицунэ обретают мех другой окраски, открывая в себе силу определённого уровня…или проживая хорошую такую тысячелетнюю жизнь, - она горько усмехается, а дзёнин внезапно замечает, что огонь унялся, догорая какими-то мелкими всполохами. Как много боли таилось внутри неё? И был ли этой боли конец? – Я и представить не могла, что однажды встречу одного человеческого детёныша, возмужавшего и осмелевшего настолько, чтобы предложить ёкаю сделку на крови, – Йоши шагает ближе. Остался один шаг, и это расстояние тупой болью отдаётся в её сердце. Она трёт переносицу, опуская взгляд. – Детёныша, спасённого моими сородичами ёкаями. В спасении которого использовали верёвку из моей шерсти, - тёмно-синие глаза вновь встречаются с рубиновыми. - Мы были связаны задолго до нашей встречи.       Такао тоже делает шаг.       А затем целует её.