Лисьи следы на снегу

Стоит человек. Незначим и нераздут. Человек стоит, а слёзы его идут. По котам идут, по скотам идут, по грязи. Человек становится человеком в этой связи. Собирает себя. По веточкам, по дровам. Слёзы идут по трупам и головам, По еле выжившим, по матери без дитя. Тело без боли – не тело, а так, культя. Стоит человек. Внутри человека Бог, Тепло и огонь. Он спичечный коробок. Внутри человека мир, ежели полистать. В плачущих Бог обретает суть, набирает стать. Стоит человек. Не спрячет, не объегорит. Слёзы пакует и шлёт напрямую горю. Ждёт адресата, спит перед образами, Всё надеясь горю хоть как-то помочь слезами. Внутри человека душа. И она живая. Плачущий беспокоится, переживает, Взращивает добродетель внутри кашпо. Переживает тех, кто не плакал по. (с) Марьяна Высоцкая

      До него Азуми ни с кем и никогда не была так счастлива, а потому не сомневается и сейчас – больше ей подобного не испытать. Злость застилает кровавой пеленой глаза, грызёт внутренности, скребётся и тихо рычит; она повсюду, и нет больше в душе у девушки иных чувств, кроме этого – испепеляющего, доводящего до исступлённого желания сомкнуть руки на той самой девичьей шее. Ей кажется, что весь мир вот-вот взорвётся, проглотит её вместе со всеми этими переживаниями, до которых, однако, никому нет дела. Она сколько угодно может доказывать, что сильнее, смелее, совершеннее этой пустышки Мэй – а что толку? Такао ей благоволит. А Кадзу…       Кадзу сделал свой выбор. На этот раз окончательный.       И не в её – Азуми - пользу.       Девушка раскрывает рот и беззвучно кричит, даже в момент отчаяния опасаясь потревожить лесных жителей, но сердце, раздираемое на кусочки, так и норовит пробить грудную клетку. С самого детства юную куноичи обучали сдержанности и контролю эмоций, но почему никто, ни единая живая душа, не предупреждала, что ранение в бою приносит меньше боли, нежели проигрыш в борьбе за мужчину? Шальная мысль быстрой молнией внезапно сверкает у неё в голове.       Азуми сжимает нож в кулаке и делает шаг навстречу бездне. ***       Сино-Одори прижимается к земле, тоже делая несколько осторожных шагов вперёд, по направлению к застывшей девичьей фигуре. Ёкай знает, что подобным поступком может навлечь на свою голову гнев девятихвостой лисицы, но как может она поступить иначе? Что-то незримое, явно не существовавшее до недавнего момента, всколыхнулось внутри неё после встречи с Мэй. И не желает исчезать до сих пор.       Эта маленькая лис-с-сичка нашла её гребень, и ни на секунду не мелькнуло осуждение во внимательных тёмных глазах. Она назвала цутигумо красивой, не испугавшись и не отведя взгляда при виде паукоподобной фигуры, трансформировавшейся в прекрасную человеческую девушку. А потому нет у Сино-Одори к лис-с-сичке даже намёка на ненависть – одно лишь сплошное тёплое чувство благодарности.       И сейчас ей отчаянно хочется поступить правильно.       Ёкай снова и снова обводит взглядом куноичи, явно задумавшую неладное, и в её голове складывается план, о котором она, возможно, впоследствии пожалеет. Однако, стоит ей развернуться в немом намерении бежать в сторону деревни шиноби, как её пригвождает к месту взгляд пылающих алых глаз - не выйти ей победительницей, если рискнёт затеять борьбу с их хозяйкой, но даже секунда промедления может стоить жизни этой глупой девчонке, зашедшей так глубоко в лесную чащу.       Сино-Одори пытается вложить в свой взгляд все те чувства, что внезапно пробудились внутри, когда она согласилась сотрудничать с главой клана шиноби из близлежащей деревни; она хочет хотя бы попытаться заставить Йоши позволить ей воплотить в жизнь задуманное. И вдруг замечает, что нет в глазах девятихвостой гнева или неприязни. Они полны…сострадания? Лисица словно ведёт нешуточную внутреннюю борьбу с собственным естеством, сжимая и разжимая пальцы рук.       А затем еле заметно кивает, мазнув взглядом по фигуре Азуми.       Цутигумо срывается с места. ***       Йоши всё стоит и наблюдает за девчонкой, никак не находящей смелости броситься навстречу распростёртым внизу объятиям скал, и клянёт саму себя за малодушие. Чего ради, спрашивается, она только что позволила Сино-Одори бежать в деревню шиноби, дабы предупредить об отчаянном проступке одной из них? Или же ёкай побежала сразу к своей драгоценной Мэй? Йоши клацает зубами. Что ж у всех мир клином на ней сошёлся?       В эту секунду девятихвостая практически убеждает себя, что поступает подобным образом лишь из уважения к Такао и потому что связана узами их договора, не способная позволить кому-либо из деревни погибнуть, пусть даже и по собственному желанию.       …а не потому, что находит в чувствах Азуми отражение своих собственных. ***       Мэй стоит рядом с дедушкой Чонганом, наблюдая за подготовкой целой деревни к неизбежному бою. Худенькие пальцы едва заметно дрожат, но подбородок гордо вскинут, а взгляд твёрд и решителен. Не будет она трусить ни сейчас, ни после, а потому нечего слабости пытаться охватить её душу. Довольно. Нет больше той Мэй, что бежала в страхе – впредь все трудности она намерена встречать лицом к лицу.       Пожилой шиноби косит на девушку взгляд полуприщуренных глаз, когда с её губ срывается вопрос:       - Ёкаи не помогут?       - Помогут наверняка.       Мэй облегчённо вздыхает, а Чонган усмехается одному ему известным мыслям. ***       На какую-то долю секунды Такао застывает на месте и позволяет себе подумать о Йоши. Он не строит иллюзий по поводу её появления сегодня, но на всякий случай мысленно просит покровительницу лис Инари защитить свою посланницу от любой беды. ***       Девятихвостую охватывает мандраж; всё её тело словно поддаётся некому проскользнувшему в воздухе импульсу, наполняя бегущую по венам и артериям кровь адреналином. Она хищно улыбается, прищуривая глаза и приникая к земле, чтобы через секунду позволить золотистым магическим вихрям вернуть ей истинный облик.       Йоши взбрыкивает, и девятка хвостов взмывает к верхушкам деревьев, заставляя ветер клубиться и менять направление. Могучее лисье тело ревёт, тянется внутренним взором к самым тёмным уголкам её души, ликует; кицунэ встаёт на задние лапы и залихватски кричит самим небесам, намереваясь сегодня обрушить их на вражеские головы.       Лисица оглядывается: призрачные немые тэнгу глядят на неё своими горящими жёлтыми глазами, готовые внимать воле своей госпожи и выполнять любой приказ. Даже самый бесшабашный. Даже самый кровавый.       Йоши чувствует. И она знает, что Такао сегодня ощутил то же самое. И несмотря на это, она всё равно собирается броситься ему и его людям на подмогу.       Дни её заточения подошли к концу. ***       Мэй хватается за рукав дедушки Чонгана, как за единственную спасительную соломинку, ещё удерживающую её на плаву. Шок заставляет девушку балансировать между тьмой и реальным миром, и она ошалело вращает глазами, готовая обороняться в любую секунду. Бурлящая в жилах магическая сила просится дать ей выход, но Мэй не знает, как это сделать; она снова и снова пытается подобрать верный ключ к запертой внутри её сознания двери, но все эти робкие попытки играть в колдовство ощущаются лишь незначительной каплей в безграничном море. Пальцы, ещё не привыкшие складываться в изощрённые пасы, путаются, заплетаются, сбивают с толку. Кицунэ клянёт всех известных ей Духов, пытаясь вернуть себе внутреннее спокойствие, но ведь её не учили сражаться, её не готовили стать войном – она должны была развлекать этих самых войнов изящными замысловатыми танцами.       Когда они с пожилым шиноби замечают открывшуюся врагу Азуми, всё внутри Мэй обрывается. Она понимает, что какими бы ни были разногласия, поселившиеся между ней и куноичи, сейчас это их общая битва. А значит, ей следует сделать всё и даже больше, чтобы они обе вышли из этого сражения живыми. Чонган не ведает, чем сейчас наполнены мысли кицунэ, лишь просит оставаться в укрытии и бросается к прихрамывающей девушке, пытающейся уклоняться от вражеских стрел.       Думать, думать, думать.       Мэй тянется к внутреннему огню, будто проверяя его жар и количество, а затем кладёт на чашу весов, чтобы возложить на другую собственную упёртость и попытаться уравновесить. Она была прилежной ученицей, а потому должна, нет, обязана попытаться применить на практике полученные знания и умения.       Молодая кицунэ вскидывает руку. ***       Йоши мчится сквозь чащу, меняя облик с лисьего на человеческий – не нужно, чтобы вражеский клан выведал о существовании девятихвостой кицунэ. Хоть и дни её обитания в здешних лесах подошли к долгожданному завершению.       Она могла податься куда угодно. А бросилась ему на помощь.       Лисица всё ещё бежит, погружённая в собственные мысли, когда ей в нос ударяет запах сородича, заставляя потерять бдительность и рухнуть на колени прямо в снег, зацепившись ногой за спрятавшуюся среди белоснежного покрывала корягу. Ну конечно, а как же иначе, эта девчонка не могла остаться в деревне и сидеть там, не высовывая своего носа…       Йоши вскидывает голову, и в рубинах её глаз плещется древний дикий огонь. Она так отчаянно жаждала, чтобы этот момент наступил, она так сильно, так дико хотела отомстить за всех своих прекрасных сестёр-лисиц, за их стойкое нежелание предавать Морико даже на самом краю гибели. И что сейчас? Вот же она, её цель – пробежать ещё немного, обогнуть парочку деревьев и вцепиться в человеческую тушку острыми зубами, вспарывая, разрывая, перемалывая все косточки.       Йоши чувствует горечь, противным металлическим привкусом разливающуюся по языку и стекающую прямо в глотку. Знаки вдоль позвоночника кицунэ горят даже сквозь ткань куртки; девятихвостая не оборачивается, но знает, кто сейчас призрачной фигурой стоит позади неё.       - Остановись, Йоши.       Девушка стискивает зубы с такой силой, что у обычного человека они бы уже давно раскрошились. Нет, только не сейчас, ну почему именно сейчас…       - Моя госпожа…       Инари кладёт руку на плечо своей подопечной и легонько сжимает, вызывая разряд электрического тока, пробегающего вдоль кожи лисицы.       - Довольно уже этого глупого желания убить Мэй. Никто из них не страдал. Я встретила каждую и знаю - они верили, что поступают правильно. И не хотели бы, чтобы их общая жертва была напрасна.       Йоши смаргивает непрошенные слёзы и хватается за горло. Долгие годы она ненавидела единственную оставшуюся в живых лису, желая уничтожить то, что осталось от Морико, но…       Но в своём неумолимом желании пролить кровь Мэй она не учла единственной детали. Кицунэ погибали с желанием защитить дочь Морико. С желанием сохранить в тайне местоположение ключа от Врат. И с гибелью однохвостой лисички все их надежды рухнули бы, подобно карточному домику. Потому что она, Йоши, была слишком глупа, чтобы понять – не всё в этой жизни подвластно нашим силам и желаниям.       Йоши возводит глаза к небу, позволяя солёной влаге пролиться и оставить на её щеках две дорожки; затем поднимается на ноги и бросает взгляд через плечо. Инари улыбается и осторожно кивает.       Пора бы Йоши отбросить гнев и поступить правильно. ***       Огромный белый тигр убивает двух вражеских шиноби. Его лапы медленно, но верно покрываются бороздками новых ран, из которых сочится кровь, но со стороны кажется, что животное не особо-то этим обеспокоено. Он подходит к арбалету, лежащему рядом с распластавшимся мужским телом, и втягивает носом воздух. Всё имеющееся у клана Тенкай оружие пропитано редким смертельно опасным ядом. ***       Мэй чувствует, как с кончиков пальцев срывается лишь слабый столп мелких искр, и раздосадовано стонет, когда вдруг поверх её ладони ложится другая, неестественно обжигающая, подобно раскалённому металлу. Девушка замечает рубиновый блеск и водопад золотых волос, а затем слышит тихий вкрадчивый голос:       - Соберись.       Из-под их с незнакомкой сплетённых рук вырывается гигантский огненный шар. ***       Йоши заслоняет собой Мэй, следя за тем, чтобы огонь не забрал ненужные жертвы. Убедившись, что шиноби Такао остались невредимы, девятихвостая победоносно улыбается. Но для ликования рано – нужно убедиться, что местность зачищена окончательно, а потому она бросается к близлежащему дереву, едва ощутив малейшее колебание ветра и намереваясь быстренько прикончить недобитого огнём нападавшего.       Всё происходит слишком быстро.       Йоши видит, как нож входит в её живот по самую рукоять, и брови девушки удивленно взмывают вверх. Противник считает, что одержал мгновенную победу, но в этот самый момент кицунэ набирает полный рот горячей крови и смачно плюёт ему прямо в лицо, обескураживая и выигрывая время для того, чтобы схватить поразившее её лезвие одной рукой, рывком вытащить из себя, а затем, одним точным движением выхватывая холодное оружие у нападавшего, всадить ему прямиком промеж глаз. Человек издаёт какой-то жуткий булькающий звук и падает замертво у её ног.       Йоши неловко, ещё не до конца понимая, что произошло, зажимает рану окровавленными пальцами. Кровь повсюду - она пропитала белоснежную ткань куртки, она сочится из резаных ран в ладони, она стекает вниз по её горлу, обжигая внутренности. Лисица чувствует дикую поднимающуюся с самых глубин тошноту и морщится от отвращения, а затем её покачивает в сторону и выворачивает наизнанку прямо в снег. Йоши охватывает мелкая дрожь, и она тщетно пытается вернуть себе контроль над собственным телом, но понимает, что в этой схватке ей победителем не выйти, потому как мир уже подернут белёсой дымкой, а веки наливаются свинцом. Кицунэ чувствует, как подкашиваются вмиг ослабевшие колени, и больше не в силах противиться этой соблазнительной дремоте, готовая сдаться ей в плен, но за секунду до падения её подхватывают сильные руки, прижимая к чьему-то жилистому телу с обжигающе ледяной кожей. Её полная противоположность. Голова девушки, словно у болванчика, мотается туда-сюда, и она усилием воли заставляет себя откинуть её назад и взглянуть в лицо незнакомцу.       Который не незнакомец вовсе.       Эти раздражающие, преследующие повсюду синие глаза прожигают лисицу насквозь, и она глупо улыбается, сама не осознавая, почему.       - Запачкаешься…мной… - неужели это её голос? И что за глупости она вообще несёт?       Такао опускается на колени и увлекает за собой раненую кицунэ, одной рукой придерживая её под плечи, а другой распахивая полы куртки, чтобы снова, как десять лет назад, осмотреть её рану без получения на то согласия. Она даже не сопротивляется, не язвит, не плюётся колкостями, и сердце в груди колдуна словно стягивают в металлические тиски. Что, если не успел? Что, если ей невозможно помочь в этот раз?..       Что, если он её потеряет?       - Йоши, не смей закрывать глаза! - шипит колдун лисице, но она уже почти сдалась, она так устала и так хочет просто…       Он отвешивает ей оплеуху, и девушка вздрагивает, а затем начинает ошалело водить рубиновыми глазами из стороны в сторону, пытаясь сфокусировать полный негодования взгляд на своём обидчике. Дзёнин впервые не знает, что ему делать, поэтому изо всех сил взывает к ней, балансирующей на грани реальности и забвения:       - Йоши, прошу тебя… - он сглатывает горький ком, подкативший к горлу. - Не смей умирать. Я отнесу тебя в деревню, и мы что-нибудь придумаем, - рубины темнеют, огонь в них медленно гаснет, но колдун продолжает говорить с ней, когда поднимается на ноги, продолжает говорить, когда несёт на руках, продолжает, когда кладёт на свою постель, не беспокоясь об испорченных простынях.       Прекращается его словесный поток только когда колдун врывается в дом вернувшегося с поля боя Чонгана и хватает его за ворот, теперь уже в сокрушительном отчаянии не в силах вымолвить ни слова, чтобы объяснить, чего хочет от уставшего старика. Но тому слова и не нужны - по бешеному взгляду Такао он всё понимает и позволяет увести себя в дом главы клана, чтобы лицезреть с максимально близкого расстояния собственными глазами ту, из-за которой этот вечно собранный, слегка отрешённый мужчина только что едва не разнёс полдеревни.       Лисица кажется такой маленькой и хрупкой, что колдун готов отдать абсолютно всё, всю свою магию, лишь бы она снова вскочила и принялась ругаться с ним, сражаться, кричать, да что угодно, только не лежать вот так, неловко раскинув руки, с колотой раной в животе, из которой уже натекло приличное количество крови, пропитав даже воздух вокруг. Он рвёт и мечет, он меряет широкими шагами комнату, он подгоняет Чонгана, он заставляет фонарики, висящие под потолком, отчаянно мерцать, и старому шиноби так сильно это надоедает, что он злобно шикает на собственного дзёнина, а затем вскидывает в его сторону руку с укоризненно выставленным указательным пальцем.       - Хватит, Такао, - говорит он жестко, и колдун застывает, как вкопанный. Нервно ходят желваки у него на лице, выдавая дикую внутреннюю борьбу с самим собой и собственными чувствами. - Ты сделал достаточно. Выйди, подыши, - с этими словами Чонган вновь склоняется над девушкой, прикидывая в уме, что ему понадобиться для того, чтобы помочь. - А лучше принеси мне вот что…       Когда Такао вылетает на мороз, его тихо окликают. Он оборачивается и видит стоящего неподалёку Кадзу. Мужчины понимают друг друга без слов.