Тотальный дропшот

— … — Hello-o? На том конце послышался тяжёлый вздох. — О нет… Опять ты? — Разумеется! Странно было бы ожидать кого-то другого, учитывая, что эта линия толь-ко-для-нас, хе-хе. Америка бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас раздраженное лицо России. Тот цыкнул, натянул улыбку и взял ртом воздух. После Карибского кризиса стало очевидно, что нужны более быстрые коммуникации. Ими пока что стала горячая линия между СССР и Америкой. — Рад, что у тебя хорошее настроение, но у нас сейчас десять вечера, — Ваня пытался звучать максимально мягко, он проговаривал слова тихо и плавно. — Ага. — Ага. Чертовых. Десять. Вечера. И я жутко устал, Америка, у нас куча дел. Мы тут сложа руки не сидим. — Ой да ладно вам, думаешь, вы одни такие занятые? — Ну не мы же локти кусали, когда другая страна запускала первого человека в космос. — Да я-. Shit! — на том конце послышался грохот, а затем последовали гудки. Россия зажмурил глаза, сжал руку в кулак, чтобы унять гнев, и положил трубку. Хотелось бы, чтобы на этом все и закончилось, но через минуту телефон снова предательски зазвонил. — Что, телефон не выдержал твоей невероятной ауры? Или ты просто как всегда отвратительно обращаешься с вещами? — Да брось, как будто ты не качаешься в кресле во время телефонных разговоров. — У меня стул. — … — Зачем звонишь, Альфред? — Потому что захотел! Тем более недавно виделись по время подписания договора о ядерке. Хотел обсудить с тобой еще тот факт, что некоторые страны не подписали. Знаешь, — Америка сделал паузу, — Китай ведь тоже не подписал. Как-то странно, не находишь? — Не могу тебе ничего сказать, — Россия прикрыл глаза: он прекрасно понимал, к чему сейчас будет идти диалог. — Да-а? Так странно, а мне казалось, вы в неплохих отношениях. — Причем тут я и наши отношения? Он суверенная страна, действует не ориентируясь на мою волю. Он имел право не подписать, чем и воспользовался. — Да-а, но это многое о нем говорит, знаешь ли. Даже Артур подписал. — А он тут причем? — Ну как же. Ты и Китай сейчас являетесь видными лидерами социалистов, в то время как я и Артур — демократов. Смекаешь, м? — Ну и ну. И ядерный план против нас создал, и теперь обвиняешь нас в том, что кто-то из социалистов не подписал договор. Альфред, уймись уже. — Да что ж ты будешь делать… Ну-у, Альфред точно знал, что нужно делать с Ваней. Точнее знала его та часть под поясом, что вечно начинала зудеть, когда он слышал тихий и даже немного сладкий голос Ванечки в трубке. В голове сразу возникала сцена: вестерн, Альфред типичный ковбой в шляпе, гордо рассекающий на своей лошади по необъятным солнечным просторам юго-запада Америки. Рядом с ним его новый знакомый в светлых одеждах и буквально тающий на жаре. И вот эти двое останавливаются в гостинице, Альфред просит хозяйку плеснуть самого лучшего виски, чтобы показать другу колорит не только сухих пейзажей, но и местного алкоголя, берут комнату на ночь, заселяются, а там… Тяжело унять стояк, когда представляешь, как бы этот новый друг стоял перед тобой на коленях, игриво бы терся щекой о член, медленно облизывал его и затем туда-сюда, туда-сюда… — Альфред! — А-а-а… А? Ах! Я тут, да. — Я даже спрашивать не буду, от чего я тебя оторвал, хотя мы разговаривали. И мне пора, я хочу спать. — Ладно-ладно, ну что ж, тогда-а Good night! — … — Алло? — … — Америка… Я все понимаю, но почему я? — Другие уже выразили свои соболезнования. — Понятно, — хотелось, конечно, оскорбиться с того факта, что Россия стоял, похоже, последним в списке на обзвон, но сейчас был вообще не тот момент. — Мои соболезнования, Альфред. — Я не понимаю, почему. — Так бывает, Америка. Мне жаль, что так случилось. — Россия… Рос-с-сия-а, — голос Альфреда звучал протяжно и плавно, он был совершенно не похож на обычный, но оно и понятно. — Поговори еще… — Ты напился? Сколько ты выпил? Как будто много. — Тс-с-с-с, не учи меня как справляться с горем! Лучше поговори со мной еще. — О чем ты хочешь? — Да о чем угодно! Мне… Мне п-. пло-охо, — Альфред еле выговорил слова, все же признавать свои слабости перед врагом было нельзя. Но сегодня можно все. — Знаешь, Россия, у тебя тако-ой мягкий голос. Было бы легче, будь он у тебя стальным. А так я хочу тебя слушать и слушать… — Америка, — легче? Легче что? Кажется, сегодня много вопросов останется без ответа. — Америка, ложись спать. Серьезно. Говорю как тот, кто переживал кучу убийств своих боссов. — Ты… Ты так думаешь? Спать так тяжело сейчас… — Ничего, ты обязательно уснешь. Просто верь мне. — Хорошо, я тогда, ну… Пойду. — Да. Спокойной ночи. После убийства Кеннеди Альфред пропал на неделю. Его не было на мировом собрании, что кого-то расстроило, а кого-то наоборот воодушевило, и последних было большинство. Ни весточки, ни телеграммы, ни звонков — никак Альфред не подавал признаков жизни. Поэтому Россия был даже немного рад, когда после очередного тяжелого дня и разгребания последствий невероятных политических решений Хрущева в его комнате прозвонил телефон: — Алло. — Быстро ты, даже удивительно. — Уже забыл, что только ты можешь мне звонить по этому телефону. — Забавно-забавно. Поиграем? — Во что? — Ну… Мы тогда недоиграли, помнишь? — А-а, шахматы? А как это будет? — Не переживай, я все зарисовал. — И ты думаешь, что я тебе поверю? — А у тебя нет выбора. — Почему ты думаешь, что я вообще соглашусь с тобой играть? — Мне скучно. Да и почему нет? У тебя ведь вечер, неужели у тебя есть дела кроме меня? — Вот же ж ты… Ладно, подожди пару минут. — Ага. На том конце провода послышался стук доски о стол и шуршание шахматных фигур. После диктовки Альфреда Россия взглянул на партию: вроде Америка даже не соврал, похоже на то, на чем они тогда закончили. Удивительно. — Значит, твоя королева пошла на клетку вперед и мы закончили… Хм-м. Ну-у значит давай поступим следующим образом. Моя черная королева с B6 на B2, твоя пешка уходит с доски. — Так, ладно… А что за событие. — Оу, ты точно готов это услышать? — Да-а-а? — Хе-хе, — Ваня прислонил трубку максимально ко рту и громко прошептал, — Юрий Гагарин. — Твою-то мать! — Вспоминаю эти чудесные дни, когда весь мир затаил дыхание и смотрел за тем, как наш космонавт перелетает через небесные границы… Сказка. — Я… Да понял я тебя. Все, уйди: ладья с А1 на В1, пусть твоя королева катится к черту. — Ла-адно-ладно. А событие какое? — Честно, даже не знаю… Возможно, недавний наш договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере? — А как это идет в ущерб нам? — Да никак. Просто сдерживаем друг друга. — Хорошо-хорошо, ретируюсь. Черная королева с В2 на А3. Ты, конечно, прогнал меня, но помни — я смотрю за тобой. «Я смотрю за тобой», ах. Как это прекрасно звучит. — Ну да ладно, Америка. Уже одиннадцать вечера, мне пора спать. Спокойной ночи. — Good night! — Ты серьезно? Америка ответь, вы реально разрешили сами себе вступить в абсолютно чужую войну? — Никакая она не чужая, Россия. Ты тоже вмешиваешься куда ни попадя, так что не тебе судить. — Однако, — Россия натужно улыбнулся, — военная помощь и инструкторы это не разрешение себе вступать в войну. Вы превзошли сами себя. — Ты сам мне когда-то говорил, что не можешь повлиять на решения боссов. Я тоже не могу, если ты не в курсе. — Да понимаю я, Америка… Ты сам как относишься? — Мне нет причин не доверять своему правительству. Я делаю то, что должен, и тебе советую делать то же. — Ты еще будешь мне советовать? — Именно. Знаешь, я как защитник демократии крайне раздражен тем, что северяне во Вьетнаме решили внезапно объединиться несмотря на недовольство юга. Они сами выбрали этот путь, так почему их должен кто-то заставлять? — То-очно, забыл-забыл. Вы настолько боитесь коммунизма, что будете готовы воевать с кем угодно, если там появится красный цветок. — Ой, да иди к черту! Бум. «How do you feel, GI?» Кто ты? За днем шел день, за неделей — неделя. Месяцы тихо сменяли друг друга, было тяжело, но очень трепетно. Альфред пока не вылетал во Вьетнам, но очень этого хотел. Увидеть, как коммунисты проигрывают его войскам, было желанным зрелищем. Враг был довольно умен, Северный Вьетнам мало того, что спонсировался ближайшими левыми, так еще и вел сотрудничество с Вьетконгом — коммунистическими партизанами на прозападном Южном Вьетнаме. И в крови ощущался азарт, свойственный большинству солдат, которые в начале войны вступают на чужую землю — наказать, унизить неугодных, ружьями, пистолетами, да хоть бомбами. Неважно, для сдерживания левых в ход могло идти все. Для помощи своим партизанам Северный Вьетнам поставлял на юг через ближайшие Лаос и Камбоджу боеприпасы, еду и прочие ресурсы. В последствии эта тропа была названа «тропой Хо Ши Мина» в честь лидера вьетнамских коммунистов. И наличие этой тропы означало, что Лаосу и Камбодже тоже не избежать втягивания в эту войну. Ну а если им не избежать втягивания в войну, американской демократии им тоже не избежать. — Огонь! И люк открывается, и бомбы летят вниз, словно маленькие самолетики, оставляя после себя пепелище и тишину на ближайшие 8 минут. Наконец Альфред наблюдает, как снаряд медленно падает на жилые домики, и что-то в его сердце екает. Пока так тихо, неслышно, в душе еще радостно от осознания своей силы. Вертолеты облетали местность, по рациям передавались команды, обоймы, зеленая форма и поля, поля, поля, бескрайние рисовые поля смешивались в одно, где все умирали, а Альфред оставался. На горе трупов своих ребят. В дымящейся кабине вертолета с мертвым пилотом, который скидывал бомбы еще десять минут назад. Бум. Бесконечная изнуряющая жара пронизывала кости, вызывала зуд белой нежной кожи. Не дыщащие каски, тяжелые ботинки, гниющая от вечной влаги униформа — это можно пережить. Еды пока хватало, хотя она быстро портилась, раны наполнял гной, передвигаться становилось все труднее — это тоже можно пережить. Ножи, противогазы, карты, компасы, ружья — вес на плечах мешал действовать быстро, что было на руку юрким вьетнамцам. Труп, еще труп, еще два. Где-то умирали солдаты, где-то расстреливали селян. Необъятные джунгли, горы и ливневые дожди преграждали путь к американской мечте. И жара, жара, влажная жара кружила голову. Везде пахло потом и гнилью, а от воды начинало остро болеть в желудке. И это ведь можно пережить. Война это бесконечная смерть, Альфред понял это вновь. Наблюдая за тем, как погибает твой вчерашний приятель, можно сойти с ума. Вот так бывает: сегодня вы неловко знакомитесь в лагере, на сегодня ты засыпаешь один, без соседа. А ведь у него тоже была семья, друзья, любимое дело. И у самих вьетнамцев тоже — семья, друзья, любимое дело… Но завтра нужно было вновь стрелять, топтать, сжигать и бомбить — и все ради того, чтобы коммунизм не наступил здесь никогда. Ужасы не забываются, они отдаются в тело, даже если не хочешь вспоминать. Каждый кошмар солдата американской армии Альфред будто видел сам: они складывались в пути американских горок, по которым Альфред катался каждую ночь. Вот кто-то захлебнулся в водоеме, кто-то получил пулю в сердце под ближайшим деревом. Все эти выстрелы, все удушья и боль, нескончаемую боль от ран и ноющие кости Альфред ощущал сам. Он должен, но так тошно от этого. «Your government is lying to you.» Хватит, это невозможно. Бум. Праздник Тет — вьетнамский Новый год. Новый год это ведь чудесный праздник, позволяющий забыть все обиды хоть на миг. Альфред проводил ночь с 30 на 31 января за стаканом виски и читая Playboy. Немного можно, чтобы унять нескончаемую мигрень. Но алкоголь не приносил приятной легкости, а женщины не возбуждали, особенно когда чувствуешь вину за то, что сидишь тут и нужен здесь, а не в бою. Спать становилось все труднее, да и не хотелось — в реальности сейчас было куда безопаснее, чем во снах на поле битвы. Идиллию нарушил звонок: — Коммунисты вошли в Сайгон. …Что? 1968 год, в Южном Вьетнаме неспокойно. Коммунисты впервые за всю войну вышли в открытые бои, проникнув в отдыхающий Сайгон. Радиоцентр, президентский дворец и аэропорт обстреляны. В городе Хюэ устраиваются массовые «народные суды» и резню для антикоммунистов. — Какого черта?! Вы же обещали, что война скоро закончится? — … — Твою мать! А как?.. — Лучше посмотрите сюда. И в телевизоре марши, шествия, протесты и флаги. Вернувшись на родину американский солдат был не героем, как обычно, как они привыкли, а винтом ужасающей системы, если не злодеем. Кто-то легко верует в греховность своей страны, а кому-то на это нужно время, но всему терпению приходит конец. Альфред ощущал жжение в сердце все сильнее, в нос отдавал слабый запах травы. Никакого почитания, только злоба и отчаяние наполняли американский народ от осознания, сколько страданий принесла другим их страна. Америка, конечно, от этого не погибнет, но судьба все равно сыграла злую шутку: боровшись с коммунистами третьего мира, дяди у власти допустили зарождение левой мысли среди своей же молодежи. Когда-то же это должно было случиться. Виски вылилось изо рта на стол. Остатки пищи стремились наверх, Америка ринулся в уборную. По пути он зацепил телефонный провод, телефон упал. О, нет, это была не пища. Это была кровь. Каждый день приносил все больше бессмысленных боев и смертей, каждый день давался американцам как Судный. Уставшие, злые, мокрые и голодные, они из последних сил пытались защищать свои идеалы. Но в голове предательски засел жучок, который крутил одну и ту же шарманку — зачем, зачем, зачем… Зачем ты сражаешься, зачем ты бьешься, ради чего и кого? Это действительно то, чего ты хотел? И покоя от этих вопросов не было, вместо него — зеленая кожа, синяки под глазами и прострелянный висок от периодических выстрелов в голову. Он хотел скрыться, но стена напротив была уже вся в засохшей собственной крови. Она грозным тюремщиком сторожила страх и вину Альфреда, чтобы те никуда не делись. Все события превратились в калейдоскоп, откуда не было выхода. Теперь ко снам прибавились еще регулярная тошнота и режущие тиски в органах. Казалось, легкие порой перемалывало в фарш. Тошнило так часто, что казалось, что в следующий раз Америка выблюет себе кишки. Со временем кровь уже начала течь из носа, из пальцев, из глаз и рта, она потихоньку окрашивала собой все комнаты, как казалось Америке. На собраниях внутри страны было тяжело. Еще бомбы, еще люди… — Уже миллион? Миллион погибших… Вы же обещали нам! — Не нуди. Если будет нужно, доставим еще. Куда? Куда еще? Гроб, гроб и еще гроб. Армия гробов и крестов наводняла Америку. Плачет мать, рыдает жена, дети растеряны. На кладбищах тихо и бесшумно, ведь мертвым больше нечего сказать, они не восстанут из земли и не выразят все возмущение и гнев на тех, кто послал их умирать. Тела удобряют выжженную землю, горы касок и ружей бесполезно лежали без хозяев. Комната превратилась в логово со сломанными шкафами, диваном и содранными обоями. Больно-больно-больно! На полу все уже привычно: виски, трава и кольт. Хотелось расщепиться на атомы от этого воя в голове. Выстрел. Нет. Еще выстрел. Умереть не получается. Как Альфред давно этого не ощущал, еще со времен Второй Мировой. Двадцать лет уже прошло с окончания, воспоминания о криках и бессонных ночах успели позабыться. Правительство должно было его защищать, оберегать разум. И хоть Альфред не мог назвать себя морально-стабильным, но даже сейчас он натурально сходил с ума. Его солдаты во Вьетнаме, его солдаты в Лаосе: жгучий запах напалма, пропитывающий кожу, яростный огонь выжженных деревень, мутации, Агент Орендж и бомбы, бомбы, бомбы, куча бомб во Вьетнаме, куча бомб в Лаосе и крики, кровь на руках. Альфреду казалось, что он весь окровавлен, что он купается в крови. И постоянные сводки новостей вколачивали по новому гвоздю в крышку его гроба. Все не должно было обернуться так… Они ведь боролись против коммунистов, а в итоге мало того, что потеряли всякую надежду, так еще и приобрели своих, новых левых, строивших чудесный безопасный мир без войны. Наивные. Нет, это не должно было быть так. Ну пожалуйста. Бум. «Why die for Johnson? Why die for a lost cause?» … — Я и не думал, что они такие прыткие… — Франциск, пожалуйста. Сейчас и без твоих шуточек худо. И вообще… И вообще! Какого черта они так все взбесились? Это твоя вина! Это твои бывшие колонии, черт возьми! — Альфред слабо тыкнул во Франциска из последних сил. Он не понимал, зачем вообще приехал, но желание показать, что все под контролем, все еще зудело в голове. — А потому что не надо совать нос куда не следует, Америка, — Франциск и Альфред вздрогнули, когда над их ушами повисло чужое светлое лицо в синем кителе. — Правильно делают, что гонят вас оттуда, как собак. Страны третьего мира наконец устали от колониализма и захотели жить своей жизнью. Бум. — И неужели солнцеликие европейцы не позволят этому случиться? — Ван Яо подкрался так же незаметно, как и Ваня. — Что, вкус владения чужими странами, людьми и ресурсами до сих пор покоя не дает? -… — Слышал, Ханна Ханой сегодня выступает. Ах да, она же выступает в Северном Вьетнаме каждый день. Надеюсь, что вашим ребятам очень нравятся ее передачи. — Да… Щелк. Запись пошла. Объявляется ежедневный список погибших. Тут твой командир и друзья, возможно, чей-то брат и муж. Чей-то сын и пасынок, чей-то папа и парень. Их нет, их больше не будет никогда. —… Да катитесь вы все к чертям! — истошно проорал Альфред и выбежал из коридора в мужской туалет. Бум. Доза, доза, доза! — Это было довольно грубо, Ван. — Не вижу повода стыдиться, Россия. Я не питаю иллюзий насчет западных империалистов и не пытаюсь с ними сосуществовать, как некоторые. И помни, — Ван встал на цыпочки, — место коммунистического лидера будет скоро смещено-о, я тебе обещаю. — Ты еще ничего не понял после Великого скачка? — Я верю в нас, а большего и не нужно. Хватит дорожить прошлым, Россия, все должно обратиться в прах. У тебя еще есть шанс стать настоящим коммунистом. Доза, сейчас, сейчас закручу и все будет хорошо. — Убери. Бум. — Что? — Убери это, я сказал. — Т-ты… Ты!.. Уходи отсюда! — Альфред. — Всего одна, одна! Сука, где зажигалка?.. — Альфред, оно тебе не нужно. — Не нужно? — Альфред широко улыбнулся и стиснул зубы. На глазах выступили слезы. — Хе-хе… Хе-хе-хе… Бум. Россия сел на корточки рядом Америкой и мягко взял в свои руки чужую ладонь с самокруткой. Медленно, чтобы не заметил. У Америки покраснело лицо, будто вот-вот лопнет. — О-отда-ай… — Нет. — Тебе… Тебе не понять! — О-о, и что же? — Я веду сейчас войны на несколько ебучих фронтов, — Америка выпустил из рук самокрутку и прислонился к холодной стене. Бум. — И зачем? — Россия предусмотрительно запер дверь туалета. По пальцам, царапающим плитку на полу, по медленным движениям было ясно — еще секунда и рванет. — Я… Я не знаю! — Горячие слезы брызнули из глаз. Он запрокинул голову назад и сорвал с себя очки. Послышался треск стекла. Ваня еще долго не забудет его отчаянные вопли, как слюна стекала с его рта, как его яростный крик наполнял собою все пространство. И он не приносил желанное облегчение, нет, хотелось кричать еще и еще. Ненасытно. Россия, к сожалению, очень хорошо его понимал. И был бы хоть кто-то, кто подошел в этот момент, похлопал по плечу, выслушал все обиды и горечи. Но никогда не было никого. И поэтому Россия делает сейчас это сам. Как только тело касается тела, как только Альфред ощущает касания мягких завитков волос на шее, внутри что-то окончательно ломается — диафрагма вжимается во внутрь, Америка забывает как дышать. Его обнимают, скорее даже держат насильно, чтобы никуда не рыпнулся. Тело обмякает, слезы постепенно заливают все лицо и плечо чужого кителя. Их поток не остановить. — Я… Я верил, что мы поступаем правильно. Я верил, что все будет хорошо!.. Но ничего не получается! Ничего! — Чш-ш-ш… — Агх… Я, — Альфред сглатывает слюну, — я думал, что мы быстро со всем разберемся, но они, но вы… Вы! — он отчаянно стучит кулаком по чужой спине, которая даже не вздрагивает, не шевелится, стойко терпит. — Вы все испортили! И они, и я сам… — Я знаю. — Мои солдаты, мои парни, бойцы, сколько их погибло… Сколько горя они нанесли! — голос уже начал хрипеть. — Я не могу так. Я так хочу убежать от запаха напалма, так хочу перестать хоть на минуту слышать, как разрываются бомбы и орут умирающие. Я не хочу этого! Альфред каждой клеточкой тела ощущал себя в Аду. Сны, смерти, звонки, бомбы, бомбы, огонь, бесконечные пожары и вопли из деревень. И все безрезультатно, бравые мальчики возвращались поломанными, а мертвым не пробудиться больше никогда. Это было кладбище на землях Вьетнама и Лаоса, и смрад от тел, от пороха и гнили ран вновь осел на коже. Оно ощущалось даже во снах, и единственный спасительный запах, который помогал расслабиться, это запах травки. О да, Альфред пристрастился. Мало того, что все нутро было пропитано войной, так еще оно и билось на две части: часть, где шла война, часть, где кровь текла вместо рек и где закопаны трупы, и часть, которая от этого противится, которую тошнит от самой себя. Часть, которая предпочитает светлую коммуну и затяг ужасам войны и агонии. Часть, что предпочитала заниматься любовью, а не войной. И как же хотелось чьего-то тепла, как же хотелось поцеловать кого-то на фоне травматических оров ветеранов, как же хотелось, чтобы война была не с ним. «The war is already lost. You are dying for nothing.» И вот его обнимали, мягко и бережно. И к черту все. Ведь эта война не имела смысла, ведь все сейчас не имело смысла кроме его нежных и таких сильных рук. Пусть они не отпустят никогда, пусть все стерпят, все слезы и кровь изо рта. Так тихо. Так хорошо. «Я объявляю безоговорочную капитуляцию Южной Республики Вьетнам.» ___ — Альфред, нам уже пора. — Куда? А, кажется, понял. — Вперед, навстречу космосу.