День, когда я подобрал Дазая

      Так прошло много дней.       Травмы Дазая пережили самый сложный период и постепенно заживают. Несмотря на то, что они всё ещё жгут и болят, Дазай странно беззаботен. Я не знаю, почему. Кажется, он больше не собирается бунтовать и убегать, поэтому я развязываю ему ноги. Однако входную дверь я по-прежнему держу запертой.       Стоит приятный осенний день. На углу улицы опавшие листья шепчут друг другу воспоминания о том, как когда-то они были частью дерева. Из ниоткуда доносится запах чайной оливы, аромат, который превращает воспоминания о прошлом в смутные и прекрасные воспоминания. Я сижу у окна, бессвязно размышляя о прошлом. Бесцельно провожу время в ожидании, пока закипит вода для кофе. Какое роскошное времяпрепровождение. — О чём думаешь?       Спрашивает Дазай с кровати. — Как раз в это время я уволился с предыдущей работы. Тогда ещё цвела чайная олива. — С предыдущей работы?       Я бросаю взгляд на чайник на кухне. До закипания воды ещё есть некоторое время. На мгновение я подумал, что можно было бы поговорить, пока оно не закончится. Но потом я задумался, о чём я думал в тот момент. — Ничего особенного, — сказал я, подойдя к Дазаю. — Это была жестокая работа. Но я уволился. — Жестокая в каком смысле?       Я не отвечаю.       На некоторое время комната погружается в тишину. Где-то я слышу шёпот семейств виноградной лозы, взывающих друг к другу. — Не хочешь говорить об этом? —  говорит Дазай через некоторое время, как будто сдался. — Тогда ладно. Когда раны затянутся, я уйду. В любом случае, только этим наши отношения и ограничиваются.       Я никак не реагирую на эти слова. На кухне от чайника поднимается тонкий пар. — Ты прав. Когда твои раны затянутся, ты уйдёшь. И закончишь свою жизнь так, как пожелаешь. Могу я выдвинуть своё предположение? — Насчёт чего? — Насчёт причины, по которой ты хочешь умереть. — А? — Ты хочешь умереть, потому что ты дурак.       Дазай смотрит на меня изумлёнными глазами.       В комнате воцаряется тишина. Дазай поворачивается и перемещает свой вес, отчего старая половица слегка поскрипывает. Где-то далеко на улице на дерево лает собака. — Интересно.       Когда Дазай наконец говорит это, его глаза выглядят не как у любого другого человека. В принципе не как у всех живых существ. Раны. В его взгляде видны незажившие раны, из которых проглядывает тьма. — Ты много говоришь для простого почтальона. Однако многие люди твердили то же самое. Но уже я не могу сказать, почему они так говорили. Потому что все мертвы.       Лицо Дазая в этот момент напоминает мне конец водосточной трубы или чёрную стену в конце дороги, за которой не видно продолжения. — Да? Но, по крайней мере, если человек умрёт, так и не побывав в том самом месте, его можно будет назвать просто дураком. Я могу тебя в этом заверить. — А? Что за место? — Оно довольно тихое. Не то чтобы оно было далеко. Чтобы попасть туда, даже не нужна квалификация. Дело в том, что не все могут насладиться истинной ценностью этого места. — Звучит как загадка, — Дазай издал сухой смешок. — Это стратегия по привлечению моего внимания каким-то выдуманным секретом? — Нет смысла использовать стратегию, когда противник — ты. — Это правда, — говорит Дазай, поворачиваясь лицом в другую сторону. — Я вообще не могу тебя читать.       Дазай смотрит на меня, повернув лицо в сторону. Затем он смотрит на входную дверь и усмехается. Больше похоже, что он смеётся над сложившейся ситуацией, а не надо мной.       Я чувствую, что гравитация в комнате более-менее вернулась в норму. — Хорошо. Я составлю тебе компанию, немного поболтаю о глупостях в благодарность за лечение. Ты сказал, что умирать глупо, верно? Тогда у меня вопрос. Если это глупо, то почему мы должны умирать?       Дазай просто стоит, спокойный, как древняя книга, ожидая ответа. — Коэффициент смертности для всех людей составляет сто процентов, — говорит он, его голос звучит как голос неживого существа, прожившего тысячи лет. — Но если посмотреть на весь живой мир, то есть живые существа, которые не умирают, и есть те, у которых нет срока жизни. А это значит, что смерть человека — не что иное, как функция жизни. Не более чем обещание, написанное в сценарии жизни в качестве финала.       Я размышляю над этим. — Значит, ты хочешь сказать, что жизнь — это не то, о чём стоит сожалеть? — Нет, всё гораздо хуже. Несмотря на то что всем нам обещана смерть, с самого начала все человеческие существа рождаются с предустановленным желанием «Я не хочу умирать». Это тоже на сто процентов правда. Поэтому это желание никогда не сбудется.       Есть такая пустота, когда читаешь сюжет, который повторялся тысячи раз. Клише, мимо которого мы проходили и вздыхали снова и снова. — Это значит, что желание — всего лишь инструмент, удобная гипотеза, далёкая от истины, а мы — всего лишь последователи гипотетического тезиса о том, что мы должны жить, потому что так жили наши предшественники. Как бы ты возразил против этой мрачной теоремы?       Я смотрю на Дазая.       Я придумываю множество контраргументов. Однако интуитивно понимаю, что Дазай не раскрыл даже одной десятитысячной части своих истинных мыслей. Даже если я попытаюсь с ним спорить, он наверняка уже подготовил контраргумент на этот контраргумент. Это, опять же, спор, который уже продуман у него в голове до мельчайших деталей. И контраргумент на этот контраргумент контраргумента уже подготовлен. Подобно бесконечной лестнице, спускающейся в ад, тёмный разум Дазая не имеет дна.       Я снова бросаю взгляд на кухню. Вода для моего кофе уже начала кипеть. — Так ты поэтому хочешь умереть? — спрашиваю я.       Дазай качает головой. — Нет. Это просто игра слов. Есть вещи, которые невозможно выразить словами. Когда речь идёт о вещах, о которых нельзя говорить… — Ты должен молчать? — я продолжаю то, что говорит Дазай. — Всё именно так. Только ты можешь понять свой мир. Но это не отменяет того факта, что ты дурак. В этом я могу тебя заверить.       Дазай говорит «Окей-окей», преувеличенно вздыхает и ложится на кровать. Как учитель, уставший от ребёнка, который не перестает плохо себя вести. — Я не хочу спорить на этот счёт, но что это за место, о котором ты только что говорил? — Сходишь туда — узнаешь, — говорю я и смотрю в окно. На улице светло и тихо. — Почему бы тебе не попытаться объяснить мне это здесь и сейчас? — Я пас. В этой ситуации, нет, в большинстве ситуаций, словам нельзя доверять. — Хмф, ты так серьёзно говоришь такие вещи. И это даже при том, что тебе нравятся романы? — спросил Дазай, взглянув на мою книжную полку. — Да, поэтому я и беспокоюсь, — честно отвечаю я.       Дазай смотрит на меня некоторое время, и вдруг начинает смеяться, немного более естественно, чем раньше. — Интересно, — говорит Дазай. — Ты скромный. Но мне это не противно.       На кухне пар от чайника рисует в воздухе узор. — Мне тоже не противно проводить время в этом доме, не так сильно, как я думал.       В этот момент раздаётся стук во входную дверь.