День, когда я подобрал Дазая

      Ряд картинок проплывает в моём сознании.       Кофейня. Синий дождь, оставляющий капли воды на стекле магазина. Роман, в котором есть только первый и средний том.       Сожаление. Кровавые узоры на стене. — В этом мире нет пощады.       Это голос молодого меня.       Верно. Никто не может простить себя. Я тоже не прощу себя.       Последний том романа. — Писать романы — значит писать людей.       Человек с усами. В его голосе есть доля правды. А может быть, мне просто хочется в это верить.       Чтобы ответить на этот вопрос, я ступил на длинную дорожку.       Однажды в комнате с видом на океан я подойду к своему столу и…       Когда я просыпаюсь, то не сразу могу определить, где нахожусь.       Передо мной стена. Голая бетонная стена. Тёмная и сырая стена, с чёрными следами от капель воды. Больше я ничего не вижу. Даже если я поверну голову, то наткнусь только на эту стену. Я не могу пошевелиться.       Я привязан к стулу. — Прежде чем мы начнем, позволь мне сказать тебе вот что, — раздаётся голос за моей спиной. Я уже слышал этот голос раньше. — Я не люблю насилие.       Я помню, чей это голос. Это тот пожилой полицейский, который приходил ко мне домой. — Мне не нравится, когда люди применяют насилие. Я сам не люблю его применять. Так что просто воспринимай это как часть работы.       Звук чего-то, рассекающего воздух.       В следующее мгновение острая боль пронзает мою спину. Кожа слезает, кости трещат.       Что-то твёрдое ударило меня по спине. Дубинка, рукоятка пистолета или, возможно, блэкджек*.       Нападавший всё ещё вне поля моего зрения. Есть только боль, которая пронзает мои нервы и проникает в мозг. — Это работает, да? — начинает говорить парень. Его голос мягкий, как будто он читает лекцию ребёнку. — Я был с тобой помягче. Я прекрасно знаю, сколько боли можно вытерпеть, и в какой момент она станет невыносимой. Я терпел это десятилетиями. — Есть ещё вещи, в которых ты не разбираешься, — говорю я.       Голос мужчины затихает на секунду, затем он говорит жёстким голосом. — В каких? — Ты не знаешь, как пытать, — говорю я. — Если ты собираешься причинить боль своей жертве, то сначала нужно задать вопрос. Какой смысл причинять боль, прежде чем спрашивать? Ты только утомишь нас обоих.       Я слышу смех.       За этим следует ещё один удар, на этот раз по шее. Вспышка проносится через всё моё тело. Начиная с шеи, боль ощущается так, как будто каждый нерв в моём теле натянут до предела. Этот удар сильнее предыдущего. — Вы правы, молодой человек. Это не допрос по учебнику, — говорит голос за моей спиной. — Но иногда всё должно быть сделано словно по учебнику, а иногда нет. Я это знаю. Это просто подготовка к тому, чтобы ты потом легче открывал свой рот. Так что будь уверен. — Приятно слышать, — сказал я, не отрывая глаз от стены. — Итак, давайте вернёмся к главному вопросу… Если речь идёт о тех фальшивых купюрах, то я абсолютно ничего не знаю.       Купюры, которые были у Дазая. Источник всего этого. Огромная бомба, которую принёс Дазай, вестник беды.       Неудивительно, что столь совершенные бумажки могут привлечь к делу спецслужбы других стран.       Однако реакция парня после этого предаёт все мои ожидания. - … фальшивые купюры?       Этот голос с буквально прикреплённым к нему вопросительным знаком ненадёжно и легко парит в воздухе, а затем разворачивается и исчезает.       Его голос пропитан недоумением. — Ты не знаешь о фальшивых деньгах? — спрашиваю я. — Разве это не то, что вам нужно, фальшивые деньги и Дазай? — Так этого твоего друга зовут Дазай? Кто он?       Я собираюсь сказать «портовый мафиози», но слова снова застревают у меня в горле. Я не должен говорить им о личности Дазая, если деньги — это не то, что им нужно. — Кажется, возникло некоторое недоразумение. Я должен сначала всё прояснить. Мы пришли за тобой. — Что? — Где картина?       Парень спрашивает жёстким, властным тоном. Я спокойно размышляю над тем, что он имеет в виду, затем отвечаю. — Что ты имеешь в виду под «картиной»? — Ты знаешь, о чём я.       Его голос напористый и надменный, голос человека, толкающего другого с обрыва. — Вы, ребята, украли картину из дома, который посещали по одному делу давным-давно. Мы ищем её. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — говорю я. — Ты уверен, что не путаешь меня с кем-то другим?       Прежде чем я успеваю закончить фразу, обрушивается ещё один удар. На этот раз на моё плечо. Я чувствую, как лопаются вены. Все части моего тела от шеи до кончиков пальцев онемели. — Быть не может. Мы не допускаем таких ошибок, — голос парня сохраняет спокойствие, как будто он подавляет эмоции силой воли. — Ты был членом той организации. Тех хладнокровных парней, которые берут деньги и убивают взамен. Я не знаю, чем ты там занимался, но, наверное, ты был просто казначеем или связным. Потому что сейчас ты всего лишь почтальон, не имеющий никакой ценности. Однако сама эта организация была большой шишкой. Её даже можно назвать легендой. До того, как семь лет назад она внезапно распалась и исчезла, она была синонимом слова «страх» на «той» стороне света. Мы искали эту организацию и каким-то образом нашли только тебя. Остальные члены полностью исчезли, как будто их вообще никогда не существовало. — Я не хочу говорить об этой организации, — говорю я. — Будете, молодой человек. Скоро будете, хотите Вы этого или нет.       Я слышу, как за моей спиной поскрипывает клюшка, пока он играет ею в руках. — Эта картина стоит 500 миллионов йен. Один миллиард, если повезёт. Если тебе это нужно, мы даже можем дать тебе долю. Ты всё равно будешь без понятия что с ней делать. — Вы совершаете ошибку, — тихо говорю я. — Это правда, что я знаю об этой организации. Я был её членом некоторое время. Но я не знаю о той картине. Вообще ничего. — Если ты ничего об этом не знаешь, возможно ли, что другие члены организации спрятали картину? — Очень может быть.       Мужчина вздохнул. Его голос после этого звучит так, будто он постарел лет на пять. — Вот так всегда. Мы ходим вокруг, как голодные бродячие собаки, следуя за запахом еды и уткнувшись носом в землю. И когда нам кажется, что мы наконец-то добрались до места, еду уже давно перевезли на грузовике в другое место. Мы снова суём нос и бежим за запахом грузовика по сухой пустыне. Снова и снова. — Я сожалею об этом, — говорю я.       На самом деле, половина в этих словах — правда. В конце концов, они похитили Дазая только потому, что он оказался со мной. Дазай — не тот человек, к которому стоит относиться как к какому-то дополнению к своим почтовым товарам. Ни в коем случае. Он портовый мафиози, и, как я полагаю, очень важный. Слишком поздно что-либо предпринимать, раз они уже похитили его. Даже если они вымоют его дочиста, приведут в порядок его одежду и вернут её ему сверкающую новизной с низко опущенной головой, Портовая Мафия этого не простит. Они используют экскаватор, чтобы сравнять с землёй затылки тех, кто на коленях умоляет о прощении.       Так что участь этих похитителей уже предрешена. Вопрос теперь в том, будем ли обречены и мы с Дазаем.       Я не могу им сказать о Портовой Мафии. Это плохо кончится. Если они узнают, что Дазай — портовый мафиози, эти парни буквально сотрутся в порошок. Они проклянут собственную глупость и попытаются прикрыть её ещё одной глупостью. Другими словами, они похоронят нас двоих под глубоким бетоном и используют то немногое время, которое у них есть до того, как их обнаружат, чтобы сбежать на другой конец света. Другого пути нет.       Вот почему я должен позиционировать Дазая в качестве своего «таинственного друга». — Теперь, когда у тебя есть вся информация, тебе нужно рассказать историю, — мужчина говорит холодным голосом. — Всё, что тебе нужно сделать, это красиво говорить. Если тебе нужна небольшая помощь, я не против её оказать.       Он звучит несколько радостно. Я слышу, как он хлопает дубинкой по своей руке. Такими темпами, я стану тем, кому раздробят кости**. — А что, если я не буду говорить? — спрашиваю я. — Ты пожалеешь об этом. Как преступник, только что получивший ордер, жалеет, что не запел честно, когда его заранее попросили сдаться добровольно.       Он собирается сказать что-то ещё, но его рация звонит раньше, чем он успевает открыть рот. — В чём дело? — поднимает он трубку. Я не слышу, о чём они говорят, но чувствую по тону могу понять, что там что-то срочное. — Понял. Я сейчас буду. Наденьте на них наручники.       Он кладёт трубку, его шаги удаляются. Пройдя несколько шагов, мужчина говорит издалека. — Я дам тебе время подумать. Никто не придёт тебе на помощь. Это эвакуационный бункер, построенный во время давней войны. Пришло время сделать выбор. Ты можешь стать богатым или превратиться в труп, которым будут лакомиться крысы. Надеюсь, ты примешь правильное решение, чтобы все были счастливы.

***

      Дазай возвращается в камеру, когда я только закончил в пятидесятый раз проверять форму ногтей на двух своих скованных наручниками руках. — Привет, давно не виделись, — Дазай говорит с неопределенной улыбкой, которая ничуть не отличается от той, что была до его похищения.       Я смотрю на Дазая и спрашиваю: — Тебя не пытали? — Пытали? А! Так это была пытка? — говорит Дазай, несколько повеселев. — Я был связан и окружен двумя парнями. Но они ушли, так ничего и не сделав. Их утащили их друзья. Я просто сказал им кое-что полезное, а они начали плакать и бить друг друга, говоря, что не хотят умирать. — Понятно. И что ты им сказал? — Я, конечно, могу сказать тебе… Но ты действительно хочешь знать? — Дазай улыбается, как морское чудовище из подземного мира.       Я немного подумал и сказал: — Я пас.       Это временная камера, используемая для содержания заключённых во время войны. Первоначально это, должно быть, была простая комната для сна внутри бункера, чтобы защититься от воздушных ударов и тому подобного. Комната размером примерно с гостиничный номер, с одной лишь ржавой рамой кровати, закреплённой в конце. Входная дверь заменена железной со свежими следами сварки, а на дверной ручке висит толстая цепь, используемая для крепления лодок, и огромный замок. Несколько чёрных линий электропередачи обмотаны вокруг крюков, расположенных в ряд на стене, и ведут к тусклой лампе в клетке в задней части комнаты. Это единственный источник света. Кондиционера нет, поэтому воздух в комнате затхлый. — Как ты думаешь, кто они такие? — спрашиваю я. — Преступная организация, — Дазай говорит бесстрастно, звеня своими наручниками. — Но они отличаются от больших структур, таких как Портовая Мафия. Просто маленькая группа, которая исчезнет от одного удара. Однако её происхождение немного интересно. Ты когда-нибудь слышал об организации под названием «48»?       Я покачал головой, подумав немного: — Нет. — Вообще-то, я тоже впервые с ними встречаюсь. Их обнаружить труднее, чем любую другую преступную организацию. Это почти невозможно. Даже если произойдёт великая чистка, и Йокогама превратится в чистый рай, они всё равно выживут и продолжат совершать преступления. Это потому, что они — организация, полностью состоящая из бывших полицейских.       Я сузил глаза. — Офицеры из местных участков, члены спецподразделений, уволенные с позором. Коррумпированные полицейские, выпущенные из тюрьмы после ареста. Полицейские внешних связей, которые находятся в списке недоверенных агентов. Это небольшая, но прочная организация-лабиринт, созданная сотрудниками полиции, которые по разным причинам сошли с башни государственных служащих, используя навыки, связи и знания со своих прежних мест работы. Существует множество теорий о названии «48», но самая популярная гласит, что это потому, что полиция должна передавать дело прокурору в течение сорока восьми часов после ареста. — Это значит, что полицейские, которые приходили к нам домой, были ненастоящими, но раньше они тоже были настоящими полицейскими? — говорю я, вспоминая недавние события. — Но откуда ты знаешь? — А ты не мог догадаться? Их жесты в какой-то степени выдают их прошлое, и каждое слово, которое они произносят, смешано с терминами, которые использовались, когда они ещё служили в полиции.       Я копаюсь в своей памяти.       Теперь, когда он упомянул об этом, я вспомнил, что тот парень, который пытал меня, сказал перед уходом: «Ты будешь сожалеть об этом. Как преступник, только что получивший ордер, жалеет, что не запел честно, когда его попросили сдаться добровольно раньше». Он использовал полицейскую скороговорку, обозначающую «добровольное сопровождение», а «запеть» — это термин, используемый полицией для «признаться». Я думаю, они просто используют слова, которые им знакомы, когда разговаривают со своими приятелями. — Что они умеют делать, так это шантажировать людей, используя связи на прежней работе, переправлять изъятые товары для продажи на чёрном рынке и сливать внутреннюю информацию о полиции. Они — павшие бывшие герои. Хотя масштабы их деятельности невелики, многие из них прошли настоящую подготовку, поэтому являются опасными. В Йокогаме много преступных организаций, но эту «48» ненавидят и полиция, и другие организации. — Ты, конечно, много знаешь. — Не совсем. К сожалению, я не знаю, что они замышляют, — Дазай говорит, прислонившись к стене. — Они сказали, что ищут картину. У тебя есть какие-нибудь идеи?       Я смотрю на Дазая, потом говорю. — Нет.       Дазай смотрит на меня. Эти глаза похожи на бездонную ночную пустоту. Тёмные, жестокие, тихие, бесконечно засасывающие людей и ни в какую не отпускающие.       Эти глаза изучают каждый уголок моего выражения лица. Мне кажется, что за каждой моей клеточкой наблюдают.       Интересно, как долго мы будем так молчать? Внезапно Дазай открывает рот и говорит серьёзным тоном. — У тебя есть догадка, не так ли?       Я позволяю своему взгляду блуждать в воздухе, затем смотрю на пейзаж прошлого, которого здесь нет. Я так хочу закурить. — Да. — Почему ты ничего не сказал? — Потому что это не имеет значения, — говорю я, присаживаясь рядом с Дазаем. — Неважно, что говорят эти парни, этой картины больше ни у кого нет. Она находится в месте, откуда её никогда не вынесут. Эта картина никуда не денется, по крайней мере, пока я живой. — Почему? — Потому что я так решил.       Дазай пытается что-то сказать, но останавливается. Затем он позволяет своему взгляду блуждать где-то в другом месте, как будто ищет ответ. — Понял, — говорит Дазай, глядя вперёд. — Тогда давай закончим этот разговор и поговорим о том, что мы будем делать дальше.       Мне кажется странным, что Дазай так покорно отступил. Если он сможет заставить меня рассказать о том, где находится картина, Дазай сможет уйти отсюда без единой царапины. Но глаза Дазая спокойны, в них — мягкое безразличие человека, который уже принял решение. Но я не могу определить причину. — Итак, что нам делать дальше? — Сбежать из тюрьмы, — утверждаю я. — У меня больше нет причин оставаться в этом месте. — Хорошая идея, — сказал Дазай, подняв вверх две руки. — Но как?       На нас обоих надели наручники. Эти наручники — не игрушки или подделки, они настоящие, те, которые используют полицейские. Кроме того, на входе тоже есть замок. Я видел, как парень, который привёл сюда Дазая, только что закрыл дверь. Ошибиться невозможно. — У меня есть кое-что, что поможет нам выбраться отсюда, — сказал я. — Но есть и то, с чем я ничего не могу поделать. Причина. — Причина? — Ты ведь не хочешь сбежать?       Дазай смотрит на меня с озадаченным выражением лица. Затем он спрашивает: — Ты собираешься мне помочь? — Я планировал, но у тебя ведь нет причин для этого. Нет причин, чтобы пойти со мной и свалить отсюда.       Дазай оглядывается вокруг. — Ты прав. Я всё ещё могу убить себя, если останусь здесь. Так что не обращай на меня внимания. Просто сбеги сам… — Я возьму тебя с собой, даже если мне придётся накинуть верёвку на твою шею.       Дазай удивлённо смотрит на меня. — Ты… Ты действительно настырный парень? — Только когда дело касается вещей, которые я решаю сделать, — я говорю, обращая своё внимание на вывески снаружи. Кажется, по ту сторону двери никого нет. — И что же заставляет тебя делать это? — Мне не нравятся эти парни.       Решительно говорю я. Дазай снова делает удивлённое лицо. — «48»? Почему? Потому что они раньше были полицейскими? Или потому что они нацелились на картину? — Что-то типа того, — коротко отвечаю я, заканчивая разговор. — Дазай, если я попрошу, ты пойдёшь со мной? — Ну, интересно. Я не тот хороший парень, который так легко прислушивается к чужим просьбам. Людям трудно заставить меня что-либо сделать. Что ты можешь предложить?       Должен признать, что эти слова выбиваются из моих ожиданий. — Думаешь, что я могу дать тебе то, что ты хочешь? — Я не знаю, — Дазай улыбается, как будто сдался. — Я действительно не знаю. Я никогда раньше не встречал никого, похожего на тебя. Вот почему я и спрашиваю тебя.       Я начинаю думать.       У меня есть предположение насчёт того, что ищет Дазай. Но у меня нет этого под рукой, чтобы дать ему.       Однако…       Единственное, чего я хочу сейчас, это смерть.       Почему мы должны умереть? — Дазай, — говорю я. — Как только мы выберемся отсюда, давай отправимся в «то место». Сразу же. Это не так далеко.       Глаза Дазая широко раскрылись. — «То место», говоришь? Это то место, где «ты — дурак, если ты умрёшь, не побывав там»? — Да.       Дазай моргает и смотрит на меня. Я снова смотрю прямо в его глаза.       Не знаю почему, но он напоминает мне что-то из давних времён. Когда я был мальчиком. — Дазай… Ты прав. В желании умереть нет ничего хорошего или плохого. Потому что кажется, что в этом мире есть много важных вещей, но на самом деле нет ничего такого важного. Жизнь и смерть вообще не имеют значения. Место, куда мы отправляемся, возможно, не оправдает твоих ожиданий. Возможно, ты найдёшь там только камни, обрывки бумаги и тому подобные ценные вещи.       Дазай тупо смотрит на меня, как будто не может поверить в то, что происходит перед его глазами.       Я смотрю на ладонь своей руки. Я прикасаюсь к ней пальцем, чувствуя это касание. Я трогаю ещё несколько мест, чтобы выиграть время, пока, наконец, не произношу последние слова. — Но что, если всё по-другому?       Тишина.       Я никогда раньше не пытался так близко подобраться к сердцу человека. И я не чувствую, что у меня это получилось. Но, как ни странно, я не сильно жалею об этом. Даже если я не скажу этого здесь и сейчас, я наверняка скажу это Дазаю где-то в будущем. Я чувствую это.       Дазай ничего не говорит. Он просто вздыхает и смотрит вдаль, скрестив руки за головой, как будто раздумывает. Лязг цепи. — Мне тоже попался человек, который говорит довольно глупые вещи, — затем он поворачивается в сторону, чтобы скрыть своё выражение лица, и смотрит на меня сбоку. — Секретное место, верно…? Если ты так просишь, я не могу не пойти с тобой.       Я поднимаю брови: — Ты не честен. — Дело не в этом! Дело не в том, что я не честен или что-то в этом роде! Нне то, чтобы я… ожидал так много!       Я почесал голову. — Тогда давай сделаем так. Если ты умрёшь здесь, я построю для тебя могилу. И на твоём надгробии будет написано: «Здесь лежит Дазай, человек, который никогда не выигрывал у Оды Сакуносуке в покер».       Дазай смотрит на меня ошарашенно. Затем он широко открывает рот и говорит. — Это… Это подло! Хорошо! Ничего не поделаешь. Давайте вырвемся из этой тюрьмы.       Дазай встаёт, поднимает руку и щёлкает пальцами.       Наручники, которые должны быть крепко застегнуты, плавно спадают, как по волшебству. — Ты снял их с самого начала, не так ли? — Есть такое, с помощью металлической проволоки, которую я нашёл там. — Это сработает с дверным замком? — Конечно, — Дазай говорит как ни в чём не бывало. Затем он вдруг что-то осознаёт и поворачивается ко мне. — Не может быть… Когда ты сказал, что у тебя есть что-то, что может вытащить нас отсюда, ты имел в виду меня с этим?       Я пожимаю плечами: — После того, как я ухаживал за тобой несколько дней, я заметил, что цепи, которые приковывали твои ноги к кровати, были незаметно расстёгнуты. Похоже, они оставались на месте просто, чтобы обмануть меня. — Что? Меня раскусили? Как скучно, — Дазай дуется.       Дазай берёт мои наручники, просовывает крошечный проводок в замочную скважину и начинает поворачивать его. Сразу же раздаётся сухой металлический звук, когда внутренний механизм расцепляется. Наручники падают к моим ногам. — Как давно это было, интересно? С тех пор, когда было куда идти, — Дазай улыбается, потирая запястья. — У меня такое чувство, что даже если в том месте ничего не будет, то и так сойдёт. Давай, свалим отсюда поскорее и подышим свежим воздухом.