День, когда я подобрал Дазая

      На крыльце моего дома лежит окровавленный труп молодого человека.       Я смотрю вниз на труп, затем на фасад дома. Тихое утро. Жилой дом на другой стороне улицы отбрасывает длинную чёрную тень на тротуар передо мной. Трубчатые лозы, посаженные в живой изгороди, шелестят на ветру и перешёптываются друг с другом так, что человек не может расшифровать. Где-то вдалеке я слышу скрежет дальнобойных грузовиков о дорожное покрытие. А посреди лестницы передо мной лежит труп.       В любом случае, для наших глаз труп — это всегда странное преувеличенное явление. Но в этот раз всё по-другому. Этот труп сливается с ландшафтем, становясь единым целым с повседневным мирным утренним пейзажем. Через некоторое время я понимаю причину. Грудь трупа слабо двигается вверх-вниз. Это не труп, он живой.       Я смотрю на молодого человека. Он весь в чёрном. Чёрный плащ с высоким воротником, костюм-тройка, чёрный галстук. Не чёрная только рубашка на пуговицах и повязка на голове. Эта повязка пёстрая, белого и красного цвета. Этот цвет напоминает мне какие-то зловещие китайские пророческие иероглифы. Место, где он лежит, — середина лестницы, ведущей на крыльцо. Пятна крови, продолжающиеся вниз по потрескавшейся бетонной лестнице, выглядят так, будто он полз.       Вопрос. Что мне делать с этим почти трупом на моих глазах?       Ответ прост. Если я дотронусь до него кончиками пальцев ног и немного подтолкну, он просто скатится по ступенькам вниз на землю. Если я это сделаю, то он уже не будет находиться на моей территории. Он будет на общественной дороге. На государственной территории. Все, кто попал в беду на территории государства, должны быть спасены его же милосердием. Обычный почтальон, как я, должен пойти домой и позавтракать.       Я делаю это не потому, что я холодный и бессердечный человек. Я делаю это потому, что это одно из главных правил выживания. Раны молодого человека явно получены в результате перестрелки. В него стреляли несколько раз. В его теле, вероятно, больше отверстий, чем мне кажется на первый взгляд.       Я смотрю на молодого человека, на дорогу, на небо и снова на него.       И тогда я начинаю действовать. Сначала я подхожу к парню и поднимаю его за бока. Затем я тащу его за пятки в дом и укладываю на приставленную к стене кровать. Он гораздо легче, чем кажется. Нести его одному не так уж сложно. Я осматриваю его раны. Глубоких ран много, кровотечение не обычное, но если ему сразу же оказать надлежащую помощь, он вряд ли умрёт.       Я достаю из шкафа свою аптечку и оказываю ему простую первую помощь. Подкладываю полотенце под его верхнюю часть тела, разрезаю ножницами одежду, чтобы обнажить раны, и проверяю, не осталась ли внутри пуля. Чтобы остановить кровоток, я нажимаю на точки давления: подмышками, на внутренней стороне локтей, лодыжек, задней части коленей, и туго перевязываю их чистой тканью. Затем я прикладываю к ранам продезинфицированные жгуты, чтобы остановить кровотечение. К счастью для него, я могу оказывать такую первую помощь даже с закрытыми глазами.       Закончив с процедурами, я смотрю на молодого человека и скрещиваю руки. Его дыхание стабилизировалось. Дыхательная система и кости, похоже, целы. Но он, похоже, не просыпается. — Всё уже хорошо, просто выгони его, — слышу я голос ангела в своей голове. Нет ничего глупее, чем так обращаться с подозрительным парнем. Наверное, я должен прислушаться к этому голосу. Именно так и поступил бы мудрый человек.       Прежде чем последовать совету ангела, я ещё раз взглянул на молодого человека. Я не узнаю его лица. Вероятно, это не тот, кого я знаю. Я говорю «вероятно», потому что из-за бинтов, закрывающих большую часть его лица, невозможно разобрать его черты.       В груди разрастается беспокойство.       В этом молодом человеке есть что-то странное. Не то чтобы видеть перед домом человека, покрытого кровью, не странно, но я сейчас чувствую совершенно иной дискомфорт, чем когда впервые увидел его. Я обхожу его и смотрю на его лицо. Его глаза закрыты. Лицо бледное и усталое. Дыхание настолько слабое, что его трудно определить без пристального внимания. Но всё же я чувствую странную силу, исходящую от его присутствия. Это похоже на силу воли, некое чувство доверия к собственному телу. А если говорить точнее, то…       Как будто то, что он здесь рухнул, было частью его какого-то плана.       Молодой человек открывает глаза и смотрит на меня.       Я удивился и вздрогнул. Вообще не заметил, когда он открыл глаза. Он двигается без малейшего признака движения. Он смотрит без признаков взгляда. Он кажется одним из «тех людей», с которыми вы никогда не столкнётесь, если хотите вести нормальную жизнь.       Эти глаза.       Я не отношусь к людям с какой-то особой наблюдательностью. Но даже так, просто глядя в эти глаза, я сразу понимаю несколько вещей. Скорее всего, он уже убивал. Не одного или двух. Сотни людей. Когда ты убиваешь столько людей, ты достигаешь другой стороны ментальности, которой не могут обладать обычные люди, другого берега, куда не могут добраться ни свет, ни гравитация. Дух тех, кто достиг этого состояния, будет виден сначала в их глазах, затем во рту. Глазные яблоки становятся чёрными дырами, а мышцы вокруг рта — органами, показывающими глубину их греха, а не выражение лица.       И ещё одну вещь я понимаю мгновенно.       Этот молодой человек знает меня. — Кто ты? — спрашиваю я, не задумываясь.       Голос, выходящий из моего рта, настолько ломаный, что я не могу поверить, что это мой собственный голос. Если бы я не держался крепко на ногах, они бы сами отступили на шаг. — Кто ты? — спрашиваю я снова.       Ответа нет. Я даже не знаю, слушает ли он. Потому что свет в его глазах не показывает никакой реакции на мой вопрос. Каким бы холодным сердцем ни обладал человек, если смотреть ему в глаза и обращаться к нему, всё равно можно увидеть хоть какую-то реакцию. Но у этого молодого человека ничего этого нет. Просто чёрные глаза смотрят туда, где находится моя фигура.       Я не могу сказать ничего конкретного, но этот молодой человек ассоциируется у меня с определённым состоянием.       У него нет сердца. Просто пустота в форме сердца.       Как раз в тот момент, когда я об этом подумал, парень открывает рот. Он пытается что-то сказать.       Чтобы ничего не упустить, я смотрю на его губы и внимательно слушаю.       Но он ничего не говорит. Он просто открывает рот определённым образом. Он ничего не говорит. Не показывает никаких эмоций. Просто открыл рот. Вот и всё. — Ты меня знаешь? — пытаюсь спросить я. — Почему ты упал перед моим домом? Откуда у тебя все эти раны?       Молодой человек смотрит на меня. Он открывает рот и вдыхает, как будто собирается что-то сказать, но в итоге ничего не говорит. Его рот тихо закрывается, вместе с намёком на то, что его не следовало открывать с самого начала.       Может быть, он не может говорить? Афазия, или, возможно, врождённый дефект речи. Люди могут потерять голос по разным причинам. Психические травмы, заболевания мозга. Горло обожгло при пожаре, гортань удалили во время операции. Однако я считаю, что ни одна из этих причин не относится к этому парню. Кажется, он просто подавлял звуки, которые подступали к горлу.       Он может говорить, но не говорит.  — Ничего страшного, если ты не хочешь говорить. Но если я оставлю тебя без лечения, ты умрёшь. Ты понимаешь, что я говорю?       Он не отвечает. Его глаза наполнены тихой пустотой. Из этого я делаю вывод, что он слушает. Потому что если бы он был глухим, то было бы видно, что он не слышит. — Лечить тебя или выгнать — решать мне. Пока ты молчишь, ты не имеешь права решать. Тебя это устраивает? Если нет, скажи что-нибудь.       Молодой человек пристально смотрит на меня. Несколько секунд, потом десять секунд. Затем он плавно отводит взгляд и закрывает глаза. Спокойно, без эмоций.       Он слышит, он может говорить. Не говорит потому, что его дверь закрыта. Дверь из толстого, огромного железа, которая не откроется, как бы ты ни старался. — Понял. Тогда я буду делать то, что захочу, — говорю я, и мои слова эхом отдаются в пустоте и падают в угол комнаты, в никуда.       Так начинается наша с молодым человеком совместная жизнь.       Строго говоря, это нельзя назвать совместной жизнью. Это даже нельзя назвать уходом за больным. Больше похоже на работу по корректировке, наблюдению и обслуживанию. Если осмелиться выразиться ужасно коварно, это похоже на содержание рыбы. В конце концов, молодой человек просто лежит в постели и почти не двигается весь день. За исключением приёма пищи и посещения туалета, он не шевелит ни одним мускулом. Он не реагирует на то, что я говорю или делаю. Это экономит мне силы, но это совсем не похоже на общение с человеком. Я не ожидаю услышать слова благодарности, и всё намного проще, чем иметь дело с буйством или жалобами, но ситуация заставляет меня всё время чувствовать себя беспокойно. Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного.       Только один раз, когда я пытаюсь сменить повязку, закрывающую большую часть его лица, я получаю сильное сопротивление. Реакция была настолько быстрой, что я даже не мог себе представить. Он быстро схватил меня за запястье, когда я пытался поменять бинты. Другие части его тела вообще не двинулись. Как будто только его рука превратилась в другое существо и напала на меня.       На самом деле, повязку нужно менять. Ткань, закрывающая большую часть его лица, местами стала серой, а пятна крови приобрели мрачный цвет. С точки зрения гигиены, она уже ничем не послужит раненому человеку. Поэтому я пытаюсь сменить её, несмотря ни на что, но он всё ещё так упорно сопротивляется, что я в конце концов сдаюсь. Я тщательно обработал его дезинфицирующим средством. Не умрёт.       Наверное, думаю я, он боится, что я увижу его лицо, когда буду менять повязку. Я вижу упрямство в глубине этих жёстких и холодных глаз. Когда тебе противостоят с такой силой воли, нет иного выбора, кроме как отступить. Однако, сколько бы я ни пытался, я не могу вспомнить, что когда-либо видел его раньше. Даже на фотографиях. Значит, его беспокойство абсолютно беспочвенно. Я так думаю и говорю об этом, но с другой стороны нет никакого чёткого ответа.       Просто делаю, что хочу.       Я готовлю ему еду, позволяю переодеваться и менять повязки на теле. Мы не разговариваем. Он и так молчит, а я не очень-то умею завязывать разговоры. Так что его молчание само по себе удобно. Но почему-то я не могу избавиться от ощущения, что я сел на корабль, не зная, куда он плывёт.       И появление полицейских в моём доме тому подтверждение.