Hora Fortunae

      Торсио зацепился ногой за подставку зеркала и упал на пол. Эфир, раздосадованный и запутанный, сел рядом на колени, поправляя налипшие на ключицы волосы. Колени саднило не так сильно, как могло саднить изъеденную щепками открытую рану, и на душе — что-то куда сильнее, чем дёрганное желание остаться неизменным. И вены под кожей бьются — свои и те, что идеальным зеркалом видел напротив. О, Фортуна, это было с ним?       Пальцы путались в золотистых волосах, мысли — в смутных воспоминаниях, единственным однозначно правдивым из которых остался лунный свет, отражённый от его маски.       На бледной груди Торсио были мелкими звездами рассыпаны золотистые родимые пятна. Его руки, тонкие и изящно-жилистые, скользили по ним, перетекая на те, что были отражены на теле юноши напротив.       Эфир вдохнул и задержал дыхание, только неровно покачивая корпусом и слыша, как шуршат рёбра по две пары. А ещё жарко, будто вместо сердца за грудину положили раскалённый звёздный осколок.       Чудо. Это было действительно чудо — никто не мог понять его, кроме него самого, и Торсио… О Фортуна, как он был прекрасен! Как он сам был прекрасен…       Весь Космос не мог быть прекраснее этой ночи. Эфир говорил, говорил и говорил. Говорил обо всём и ни о чём, говорил, впервые не думая.       Прикасаясь к искусственной коже, мягкой, как облака, прячущие лунный свет, Эфир чувствовал себя бессмертным. Откровение Фортуны, экстатическая космическая истина о том, что только они двое никогда не умрут.       И ничего больше не надо.       И ничто их не потревожит.       Торсио хватал Эфира за затылок, прижимал к себе ледяными руками, а лицо его, правильное, прекрасное и идеально одинаковое, поблескивало звездным сиянием в свете белого пламени химической свечи.       Шаги снаружи терялись в звенящем гуле, и тем становились тише, чем подозрительнее звучало раздваивающееся эхо сбивчивой речи.       — Красивый… — хитро прошептал Торсио, очерчивая пальцем резкую линию подбородка того, на кого смотрел, как в зеркало. Редкой для этих краёв формы сердца, его челюсть медленно приоткрывалась, пока на его губы не надавили неживые пальцы.       И ничьё дурное слово не разобьёт их шаткое счастье.       И растворятся они в холодном мёртвом Космосе.       Эфир с удивлением замечал, что был сложен куда более атлетично, чем сам о себе думал, пока под его пальцами сокращались мышцы и двигались крепкие тяжи связок. Белая кожа, не дающая бликов, повторяла каждое движение рук самого Эфира. Хотел бы он сейчас знать, о чём думает Торсио. Торсио был лишён человеческих мыслей, но не рассудка, являясь высшей абстракцией.       — …Я клянусь тебе Космосом, он не человек! — Айзек размахивал руками, что-то очень бурно объясняя профессору абстрактных наук.       — А что же? — профессор поднял палец вверх и замер тенью, когда звон колокольчика отозвался печатью комнаты, где жили Эфир и Шайн.       — Иллюзия, Фредек! Я не верю, что никто из студентов хотя бы раз в жизни не снимал маску.       — Шайн слишком объективен, чтобы быть иллюзией, — покачал головой мастер Фредек, — все видят, слышат и чувствуют его одинаково. Однако, если ты так уверен в…       «Торсио… Торсио!» — доносилось из-за двери.       — Айзек, слышишь? — Фредек прикрыл глаза под маской и прислушался.       — Эфир! Подумаешь, Эфир.       Профессор резким жестом приказал юноше замолчал и прислонился металлическими кончиками пальцев перчаток к двери. Он слышал отзвуки куда точнее остальных и носил звенящие браслеты, а дверь эта звенела как… Луна? Две луны? Зеркало?       — Не Эфир, Айзек, — Фредек едва-едва покачал головой, чтобы не сбить отзвуки, — Два Эфира.       Велением Фортуны они столкнулись с Вероникой. Айзек не к месту рассмеялся, явно пытаясь разобрать в звуках, доносящихся из комнаты, что-то неприличное.       — Где Эфир? — фыркнула студентка, — Он там?       — Там, — кивнул Фредек, — но, думаю, лучшим решением будет его сейчас не тревожить.       Подумав худшее, Вероника фыркнула, сделала решительный шаг вперёд и схватилась за ручку двери.       — Он один?       — Боюсь, что нет, милая дама.       Вероника брезгливо фыркнула, не замечая, как Фредек прячет беспокойство.       — Эфир.       — И всё?       — Эфир! — Фредек рассмеялся как первокурсник.       «…Торсио!..»       Вероника, сняв маску, без стука вошла в комнату. Эфира было двое.

***

      — …Фредек? Фредек!       — Да? — неслышно выдохнул профессор, поднимая серое, как балконный мрамор, лицо, к свету лампады.       — Ты уставший. Не спал?       — Просто отвлёкся, — Фредек не спал. О нет, Фредек совсем не спал, сперва обрадованный откровением, теперь — мучимый кошмарами. Ночами Фредек слышал грохот покорёженных часовых стрелок, не в силах отвернуться или хотя бы сощуриться от раскалённых отблесков на белом железе, беспомощный, как малое дитя, и лишенный всякого разумения, и истощённый настолько, что только сейчас узнал разбудившего его студента, — а ты, к слову говоря, излишне взволнован.       — Дело дрянь, — фыркнул Айзек, всем весом обрушиваясь на кресло в кабинете мастера Фредека. Он, не спросив ни у кого позволения, таскал самые неожиданные предметы, отчего комната казалась тесной, игрушечной и уютной до чужеродного. У настоящего звездочёта домом должен был быть космос.       — Чьё дело, Айзек? — Фредек сдержанно улыбнулся, устраиваясь на подлокотнике.       — Всей Академии!       — Трагедия, и без меня? — профессор вскинул брови и театрально всплеснул руками, — я почти обижен!       — Я говорил с Тибальтом, и у него всё плохо. Я говорил с Моргашем, и он был настолько подавлен, что попытался заколоть меня линейкой. Я слышал, как Эфир снова говорит сам с собой и у него явно всё ещё хуже, чем у двоих предыдущих! И все говорили так… — Айзек наморщил нос, — абстрактно. Мастер Фредек, в чём дело?       — Ответ на вопрос «в чём дело?» нам ничего не даст, потому как так или иначе он сведётся к «в Космосе». Человек, как единица абстракции, выражает собой лишь последствие и никогда не является причиной. Следовательно, лишь с последствиями мы и можем бороться! — Фредек искусственно повеселел и про себя поблагодарил Фортуну, что Айзек в своё время не научен был охотиться и не слышал биения его сердца.       — «Мы»? Я здесь не причём! Не думай, что раз я просил избавить меня от Шайна, я не люблю здесь каждого ученика Космоса! На них всех повлияло одно: абстракция.       — Не происходит ничего страшного, я уверен! — Фредек повторил слова мастера Карстена, узнав историю Мирры и Тибальта из его уст ещё вчерашним вечером, — едва ли это последствия попыток постичь абстрактное.       — Нет! Я же вижу, они все сами не свои. Я не хочу остаться последним здесь, кто не потерял рассудок и своё ядро. Нам нужно учредить нечто. Как-то помочь им всем, но так, чтобы они и помощь эту видели… Абстрактно. Чтобы не знали, что именно происходит, но не были напуганы.       Фредек напряжённо потёр подбородок, зная заранее, что Айзек что-то задумал, и пытался оттянуть время так, чтобы студент успел забыть о своей идеи, какой бы она не была. Он сам натворил дел и сам должен был приводить всё в порядок, уж точно будучи не в праве привлекать к этому студентов.       — Ты можешь аккуратно походить и поспрашивать, нужна ли кому-то помощь с уроками, — профессор тут же нахмурился, понимая, что на такое скучное нечто Айзек точно не согласится.       — Это же абстракция, ты сам говорил! — опасения подтвердились, — Какой толк спрашивать у спящего, спит ли он?       — Что ж, ладно, — Фредек слез с подлокотника и бесшумно прошёлся по комнате, — тогда пускай это будет аттракцион. Разговор по душам, не зная собеседника и не имея возможности обозначать перед ним себя. Захватывающая дух потеря лица, возможность прикоснуться к высшей абстракции! Сломанные самой Фортуной всегда парадоксально тянутся к тому, что приносит им боль.       — Когда же? — Айзек вскочил на ноги следом за старшим приятелем и с воодушевлением похлопал его по плечу.       — Сейчас, — профессор абстрактных наук широко улыбнулся, полный энтузиазма.       — Разве мастер Матьяс ночами не занят? Нам нужно его позволение, чтобы браться на то, от чего отказывается даже мастер Карстен…       — Что ты, Айзек! — Фредек прятал за бравадой глубокий искренний страх, — Идём не медля. Спасение души не терпит формальностей.

***

      — Я знаю о Торсио и мне не нравится то, что ты делаешь, — Вероника позвонила в колокольчик, желая обнаружить где-то в кабинете ненавистную реплику, но не обнаружила ничего, кроме маски Эфира и пространственных ориентиров. Айзек, воодушевлённый надвигающийся суетой, разболтал всё ей и Мирре, пока они играли в карты, и, даже окажись его (точнее сказать, мастера Фредека, о чём студент умолчал) гипотеза просто выдумкой, это кое-чему научит её лучшего друга. Несомненно, лучшего друга.       — Твои реакции — это твои реакции. Ты в праве об этом сказать, мы же об этом договаривались. Я не злюсь, — Эфир ловил себя на мысли, что Торсио, не будучи органическим существом, и то говорил естественнее и человечнее, чем его лучшая подруга. Слушая мастера Фредека, студент всё ближе подходил к наводящему ужас озарению о том, что люди непостижимо сложны и всё больше страшился понять, что ошибался в самых фундаментальных рассуждениях о самом себе, — но хочу знать, почему.       — Потому что в нём нет никакой научной пользы. Ты только вкладываешь в него, чему-то учишь и впустую разглагольствуешь. А у него что? Красивый? — на словах о красоте Эфира передёрнуло. Его подруга сделала вид, что не заметила, — Ты этого даже не видишь. Или… Что ж, за пренебрежение страхом перенасыщения внешним хвалю, — Вероника вполне искренне улыбнулась и села на соседний стол.       — Тогда помоги мне понять, в чём я был не прав, — юноша был не в меру кроток. Когда о похожем ему говорил Христофор, он был готов его убить прямо стрелкой от малого циферблата, а теперь просто стоял и загнанно улыбался.       — Я бы могла тебе помочь с философией, смешав её с физикой и математикой, но…       — Пойдём? — Эфир воспрянул духом и перебил девушку. Та вздохнула, осуждая его несдержанность, и покачала головой.       — …Очень хочу, но занята. Пойми, Эфир, никто никому ничего не должен и это прекрасно, но это совершенно не значит, что ты мне не дорог как друг.       «Занята. Опять она занята. Чем же, что не может посвятить в это меня? — Эфир тронул колокольчик и ощутил отзвук бордонитовой краски на полу, очерчивающей рабочие части лаборатории, — где грань между уважением к свободе и безразличием?»       — Так почему я не могу заниматься своими дела, когда ты гуляешь и с Ниной, и с Максиной, и с Дороти и это совершенно нормально?! — Эфир никогда не испытывал к Веронике открытую агрессию, но сейчас, кажется, начинал злиться, чего сам и пугался.       — Но идейно я остаюсь с тобой, а ты предаешь то, на почве чего мы подружились!       Эфир раздражённо поджал губы и стиснул пальцы на краю стола. Он решительно ничего не понимал и мог с абсолютной уверенностью заключить, что то конкретное, что предлагала ему понять Вероника, было непонятнее и уродливее, чем все абстракции. Да, она преуспевала в математике куда больше него, но разве могла дружба измеряться математикой?       — А ты разве нет? Ты говорила, что это ерунда, и глуп и жалок тот, кто воспринимает такую слащавую глупость всерьёз!       — Ты думаешь, что это по-настоящему и всерьёз? — девушка как-то не в тон разговора злобно усмехнулась, — Что они мои родственные души? Почему, Эфир?       — Потому что ты говорила мне те же самые слова тем же самым тоном, что и им! Вероника ничего не ответила, раздосадовано постукивая пальцами по предплечьям сложенных на груди рук.       — Раз так, то… — Юноша встал на ноги и замер, тяжело размышляя, — я ничего не буду делать с Торсио, — Эфир, склонившийся над партой в какой-то неестественной позе, выглядел и чувствовался настолько неоднозначно и даже абстрактно, что Веронике стало страшно, — ни из соображений научной этики, ни тем более по твоей просьбе, — длинные светлые волосы спадали неаккуратными прядями, скрадывая судорожные движения плеч, ни то от нервного смеха, ни то от беззвучного плача, — мы же договорились, — последнее слово юноша выговаривал ядовито и медленно, — что каждый из нас идёт своим путём, и всё, что мы можем дать друг другу — обезличенный опыт, — Эфир, не поднимая головы, прошёлся от одного стола к другому, — а всё остальное, — он на ощупь схватил потрепанную тетрадь с криво выцарапанной на её обложке эпиграммой и бросил в раковину, — просто пепел.       Достав из кармана жилета спички в расписном коробке, Эфир одним движением зажёг сразу три и бросил к тетради. Та, пропитанная особым раствором от червей, в секунду вспыхнула.       — Ты что творишь?! — Вероника спрыгнула со стола и обежала его по кругу, будто прячась. Она боялась огня, и больше всего того, который отражался в маске такого понимающего её во всех мелочах Эфира. Эфир молчал.       «Пусть горит. Я сгорел и оно сгорит, — из-под маски потекли слёзы. Холодные, свежие, освобождающие, — пусть. Пусть…»       Руки сделались ватными, а голова кружилась от недосыпа. Ни с того ни с сего, когда Вероника уже пришла в себя, юноша зашёлся гомерическим хохотом и в следующее мгновение мертвенно замолчал.       — Да я просто играла! Тебе разве не понятно?! — Вероника не могла ни уйти, признав поражение, ни держать себя в руках, — что с тобой происходит?!       Юноша не заговорил, пока огонь не погас.       — А я не играл, — Эфир был настолько измотан и сломлен, что говорил совершенно спокойно, и только с методичной аккуратностью стряхивал разлетевшийся пепел на бумажный лист, — А ещё мне не сдались эти «ценные примеры опыта», которые интуитивно понятны каждому ребёнку. Как и твой страх признавать истинную природу вещей.       — Ты безумец, — Вероника, когда испуг прошёл, ощутила на языке горечь тёплого пепла.       В колбе на полке зеркалом блестнула Луна.

***

      Мирра то и дело звонила в колокольчик, быстрым шагом проходя коридор дормитория по третьему кругу. Отзвуки металлических табличек на дверях путались, перебивали друг друга, притворялись один другим, и, приходя сюда разыскать комнату Тибальта, теперь просто молила Фортуну, чтобы ей попалась лестница вниз.       О профессоре абстрактных наук говорили как о человеке самом тактичном и осторожном, но прошлым занятием он позволил себе её оскорбить, да так, что обида при всём том, что обид Мирра никогда не хранила, жгла до сих пор.       «Рассудки некоторых слабее, чем они о них думают, — говорил мастер Фредек, обрадованный тем, что после занятий в его кабинете раздавался отзвук маски не Айзека, пришедшего выпить, посмеяться и поиграть в кости, а кого-то из студентов, у кого был вопрос непосредственно о предмете. Мирра поведала о случае со слизнями и своих страхах стать посмешищем не только для Эфира и своей соседки, но и для прочих студентов, — а потому им может не подойти тактика, подразумевающая открытый диалог с противником. К слову говоря, противник вообще может не знать, что таковым является!»       Пытаясь справиться с головокружением от звона, Мирра замерла. Проклятый мастер Фредек. Проклятые абстрактные науки. Дуновение пыльного ветра и отзвук колокольчика, слишком громкий и давящий, указывал ей на то, что лестница, которая должна была привести её к дормиторию, оказалась лестницей в склепы.       «Время — точно гроб».       В рассудок Тибальта впились его собственные слова так прочно, что он не мог ни спать, ни есть, ни выносить солнечный свет. Голова гудела, а всё вокруг рассыпалось на странные рваные куски, которые, если сложить, становились одной грязной и смазанной скукой, притворяющейся печалью ожидания. Мастер Фредек утверждал, что это абстрактное, познаваемое через конкретное.       Зачем он взялся это объяснять? Ежели абстракция так непостижима, какого дьявола некто, обладающий простым человеческим рассудком брался объяснять себе подобным, что есть тонкие структуры космоса?! То, что нельзя было объяснить, в объяснении не нуждалось, а то, что можно было, звучало так просто, что справился бы любой неуч! И будто бы что-то нарушилось внутри всех них, когда обозначила себя сама возможность познавать абстракцию, сам факт того, что кому-то вздумалось свести нечто настолько пугающее и прекрасное в систему, подобную тем, которые заставлял одну за одной выводить у себя на занятиях мастер Дирихле. Будто все они, не только мастер Фредек, были виновны в том, что рыдал, низвергая неправильный уродливый хаос, потревоженный Космос, и низкими небесами над всей Академией висело осознание того, что ничто больше не будет идти по тем законам, по каким шло прежде. Хаос разрушал самое ценное, что у них было — память.       Лунным светом из рук Тибальта выскользнула коса Ветра. Мелькнула, как хвост кометы, и растворилась где-то у них за спинами, куда ни один академист обернуться не мог. Рембранндт, всегда говоривший о памяти, теперь всё чаще молчал, пускай появлялся в компании Тибальта едва ли реже, чем год или два назад. Будто всё вокруг растворялось, дойдя до своего логического края. Будто кусочек Космоса со всеми звёздами чья-то неосторожная рука срезала ржавыми ножницами и бросила умирать под ноги его детям. Рембраандт часто рассказывал Тибальту о том, что если срежет свою косу — расстанется с памятью. Перерезанный Космос же — забыл Академию.       — Мирра!       Они не условились о встрече здесь, но счастливы были, что им её устроила сама Фортуна.       — Тибальт! Я искала твою комнату, но так заблудилась, что пришла к склепам. Ты здесь нарочно?       Тибальт почти не поверил Мирре. Слишком уж странными и неестественными были её слова.       — Конечно!       — Что ты ищешь?       У Тибальта сердце ёкнуло.       — Время. Потревоженное время.       Мирра позвонила в колокольчик, и, обнаружив подле них несколько каких-то ни то тумб, ни то больших ящиков, постучала по одному из них. Ясно стало, что это был неодерит. Из неодерита делали всего одну вещь — гробы.       — Здесь?       Тибальт не знал, как отвечать. Тибальт, измотанный надобностью поиска конкретных ответов, всё острее чувствовал каждый залом на последних шагах до края отрезанного Космоса.       — Я всё знаю, — выпалил студент, хватаясь за крышку гроба.       — Ты знаешь, для чего эти гробы?       — Я знаю, для кого, — Тибальт сорвал маску и бросил под ноги. В глазах кололись сиреневые искры, отраженные от мелкой крошки в похожем на стекло камне.       Мирра, услышав звон, сделала то же самое. Ощущение было такое, будто кто-то хватал её за руки и медленно топил в собственном разуме, треклятом разуме, который треклятый профессор обозвал не слишком крепким. У неё кроме него ничего не было, и всё, что оставалось — беспомощно хвататься за Тибальта безлико-укоризненным взглядом.       Взгляд Мирры, живой и полный силы, ускользнул вслед за лунным отблеском от волос Ветра.       — Думаешь, не смогу? — Тибальт делал вид, что играется собственной храбростью. Мирра — слишком ясно видела, насколько он серьёзен, чтобы препятствовать, — не трусь, бояться нечего!       Тибальт с большим трудом поднял неодеритовую крышку. Посмотрел внутрь, ощупал рукой — пусто.       — Думаешь, остался какой-то другой выход?       — Не надо!       Мирра так не говорила. Даже звёзды, едва видные из прозрачных оконных щелей под самым потолком, так не светили.       — Думаешь, у нас ещё что-то останется?..       Тибальт лёг внутрь и сложил руки на груди. Внутри искорки отражались друг от друга и превращались в мягкий космос.       Снаружи было очень холодно и очень тоскливо. Мирра колебалась, то отбегая, то подходя ближе. Тибальт явно вёл себя так, как если бы сошёл с ума, но до чего же хотелось провалиться вместе с ним, и как же искренне было страшно! Она же знала, что оттуда нельзя встать просто так. Что Тибальт не встанет, не протяни она ему сейчас руку. Будто сон, будто то, о чём она писала в самых личных записях и что нельзя было видеть даже самой Фортуне.       Будто сон, а тот, чей рассудок достаточно крепок, не верит своим снам.       Мирра толкнула крышку. Крышка захлопнулась.

***

      — Не случилось ничего смертельного, я вас уверяю, — Мастер Карстен мягко улыбнулся, наливая студентам ещё травяного чая. Ночной час переставал быть ликом спокойствия.       — Как я могу после этого верить своему рассудку?       За столом профессора натурфилософии сидели двое — Мирра и Тибальт. Тибальт выразительно молчал, то ли чтобы не наговорить лишнего при переволновавшейся подруге, то ли из страха, что на него укажут как на виноватого, Мирра — пыталась задавать мастеру Карстену вопросы. Говорить вообще всё, что угодно, лишь бы не признавать поражения перед ядовитой насмешкой профессора абстрактных наук.       — Поверьте, это ровно та причина, по которой студентам положено носить маски. Ваш случай с кошмарам не первый и не последний.       — Но разве мы отказываемся от зрения не потому, что озарения приходят с дефицитом сведений? — Тибальт слушал мастера Матьяса как никто внимательно, и как никто рьяно пытался искать несоответствие действительности его словам.       — Сильное сознание порой может бунтовать против самого себя. Умея представлять и смысля в абстракциях, вы становитесь способными увидеть то, чего нет вокруг, но что создаёт ваш мозг, выдавая за действительность от страха или усталости. Я не лечу душу, но могу поклясться честью врача, что вы совершенно в порядке.       — Моё едва ли бунтует, — девушка нахмурилась, отпуская чайную чашку, — я ощущаю неожиданную структурированность сознания.       Тибальт всё ещё уверен был, что сломалось что-то настолько важное, что нельзя было ни исправить, ни объяснить.       — Значит вы тем более в порядке, — профессор медицины покачал головой, мягко улыбаясь.       — Так вы никому не скажете, что я лежал в гробу? Форнутой клянусь, мастер Эрих ни слова нам не говорил о том, что этого нельзя делать!       — Полноте вам, — вздохнул мастер Карстен, — никто не желает, чтобы вы покидали эти стены, — он подошёл к окну, сжимая в руке чашку и медленно кивая самому себе. Наверное, стоило было спросить мастера Матьяса, догадывается ли он, в чём дело, но ответ был настолько очевиден, что озвучивать его было абсурдно. Абсурд — то, что приходило на ум каждому, кто знакомился с мастером Фредеком, — да будут наши годы бесконечны.