Танцы на песке

      III       Три       — Ну, нашёл ты меня. И?       Голос звучит фиолетово — не мужской и не женский.       Вокруг непроглядно темно. Даже сияние Глаза бога скрадывается этой голодной темнотой. Кажется, будто Каэдехара Казуха в комнате, полной ничего. Точнее, есть он, его тело, запах кипящей от напряжения крови — и ещё один, чей размер и местоположение Казуха никак не может определить. Он даже не уверен, что кроме него в темноте есть люди. Пахнет молоком, сахаром и цветами — сиренью, кажется? Этот запах — запах тоски по родному и запоздавшей на долгие месяцы весны. Печальный запах.       Кажется, что говорит с Казухой само помещение. Интересное чувство.       — Куронуши, — шепчет Казуха.       — Что, прости? — тихо переспрашивает темнота.       — Я хотел сказать, Куникузуши. Это вы?       — А сам ты как думаешь? Каэдехара… как тебя?       — Казуха, — подсказывает Казуха.       — Каэдехара Казуха. Выслеживает меня по всему острову, как какой-то одержимый маньяк, вваливается домой и имеет ещё при этом наглость спросить — не я ли, случаем, Куникузуши.       — Извините? — осторожно вставляет Казуха.       — Нет, не извиняешься, — сварливо поддразнивает его Куникузуши. — Да, я — это он. И проще будь. Ты не на приёме.       — Приятно встретить тебя, Куникузуши, — Казуха почтительно склоняет голову. Он почти уверен, что визави видит его просто отлично.       — Человек по имени Нива Йосинори приходится тебе дедом?       — Прадедом.       — Вот как.       Некоторое время Куникузуши молчит, обрабатывая полученную информацию.       — В этой стране люди живут неприлично мало…       — Жили бы дольше, если бы их не убивали, — мягко замечает Казуха.       — Ауф! Это я к чему — между тобой и правдой было огромное количество посредников. И всё-таки ты здесь. Здорово. Ты умный, Казуха. Твои родные учили тебя кузнечному делу?       Казуха сжимает зубы. От напряжения у него над скулами ходят желваки.       — Нет. Не учили. Мой отец был против.       Да и нечему было учиться. Последние крохи знаний, принадлежавшие исключительно школе Иссин, ушли под землю вместе с дедом и прадедом. Лишившись ремесла, которое текло у них в крови, потомки клана Каэдехара не нашли себе лучшего призвания в жизни.       — Какой вкус у цифры три? — неожиданно спрашивает Куникузуши.       — Кисло-сладкий, — недолго думая, отвечает Казуха. — Как салат из яблока и моркови с сахаром и уксусом.       — Какая погода сегодня вечером в столице?       — Будет ясно, без осадков. Ветер с северо-северо-запада.       — Хорошо. Каэдехара Казуха, ты хочешь учиться у меня и стать мастером Райден Гокадэн?       — Что?!       Казуха роняет челюсть, и в его приоткрытый рот затекает печальный цветочный воздух.       — Каэдехара Казуха, хочешь стать мастером…       — Райден Гокадэн. Я услышал тебя. Просто не понимаю, зачем меня учить.       — Долго объяснять. И я не хочу.       — Похоже, это ловушка, — вздыхает Казуха.       — Чего, не веришь первому сёгуну?       Возмутительно.       Казуха хочет сказать — не верю убийце, который изничтожил три школы кузнецов и утопил четвёртую в реке забвения. И утопил бы больше, если бы обстоятельства иначе сложились. Но вслух говорит:       — Не верю тому, кто задаёт подобные вопросы, а сам не решается показать лицо.       — Хорошо.       Свет наваливается на Казуху сразу весь — он даже жмурится от боли. Чувствует, как в уголках глаз собираются горячие слёзы.       — Что такое? Я показываюсь, а он даже не смотрит.       Первым делом Казуха оглядывается кругом. В большом зале лилово-серого камня нет ничего, кроме выхода, растопленного большого горна, который дал бы фору горну Микагэ на Татарасуне, и сидящих на полу Каэдехары и Куникузуши. Потолки такие высокие, что их самих не разглядеть; только дым или туман, который клубится под массивными сводами.       Казуха не так часто видел сёгуна Райден, тем более — вблизи. Но даже по тому, что запомнил, сходство между Куникузуши и госпожой Наруками Огосё — ошеломляющее; Казуха знал об этом, но всё равно оказался не готов. Разнополые близнецы — а Куникузуши, скорее всего, юноша — гораздо меньше похожи друг на друга, не говоря уже о братьях и сёстрах разного возраста. Сёгун Райден и Куникузуши похожи, как гипсовые слепки одного лица, только раскрашенные по-разному.       У сёгуна, кажется, была мушка на щеке и глаза чуть светлее. У Куникузуши — брови темнее и гуще. Длинные волосы, которые на всех изображениях сёгуна собраны в тугую длинную косу, распущены, блестящими змеями ползут по плечам и спине на пол. Кроме этих волос и чёрного халата, едва прикрывающего бёдра, на Куникузуши нет, по всей видимости, ничего. Как будто Казуха и впрямь застал его врасплох и на отдыхе.       Если бы только не место это странное.       — В лицо мне смотри, — безмятежно напоминает Куникузуши.       — Извините, — Казуха быстро отводит взгляд от его голых ключиц, а точнее — от маленькой чёрной татуировки над ними, чуть ниже едва заметного адамова яблока.       — Не извиню, — снова отмахивается от него Куникузуши. — Повторяю свой вопрос ещё раз. Зачем ты меня искал? Хочешь стать мастером Райден Гокадэн?       Вот заладил-то. Как заведённый.       — Я не искал встречи, — говорит Казуха. — Точнее, не думал, что её так просто найду.       — Помнишь, как попал сюда?       Казуха задумывается. Нет, сам момент попадания во тьму он не помнит. Помнит, что под конец дня, утомившись долгим присутствием в компании людей и безуспешными попытками разобраться со своим прошлым, вышел на природу подышать воздухом. Разреженный воздух всегда приводил его мысли в порядок, поэтому он отправился в горы.       И…       Дальше — непонятно, что. Происходящее отчасти напоминает Казухе обычный сон. Сны всегда лучше всего запоминаются с конца.       Вот только вкусов, запахов и логических связей там нет. Казуха, на всякий случай, рассматривает свои перебинтованные руки. Куникузуши выплёвывает тихий смешок.       — Твоё тело крепко спит под горой Ёго, а всё пространство вокруг — мой план. Время тут течёт иначе. И прежде чем ты начнёшь творить глупости, предупреждаю: умрёшь здесь — умрёшь и снаружи.       — Я не хочу с вами сражаться, и насмерть тем более, — невозмутимо качает головой Казуха. — Но у меня есть вопросы, которые я, пользуясь случаем, хотел бы задать. Сколько у меня на это времени?       — Сколько считаешь нужным. В один день наружнего времени можно уместить несколько лет. Ты не будешь нуждаться ни в воде, ни в еде, твой облик не состарится.       — Как мне выйти?       — А зачем выходить? У тебя же вопросы. Одни неизбежно влекут за собой другие. Другие — третьи. И так до конца.       Казуха сжимает кулаки:       — Если я не могу покинуть место по своему желанию в любое время, то я — в плену или в заложниках.       — Да. Наверное, ты прав, — невозмутимо соглашается Куникузуши.       — Каковы твои условия? — Казуха еле сдерживает нервный смех.       Да Куникузуши просто выпрашивал решение остаться по доброй воле!       — У меня есть сделка для лучшей версии тебя, — Куникузуши лениво накручивает на палец длинную прядь. — Каэдехара ведь всё ещё должны по контракту тот меч. Так?       — Не думаю, что сёгун всё ещё ждёт заказ, — усмехается Казуха. — Хотя вообще-то, юридически — да. Таков путь человека в вечности. Сыновья отвечают по обязательствам своих отцов, а отцы — за дедов.       — Тогда есть ли разница, под каким из фальшивых небес ходить, если ты всё равно несвободен? Если покрасить прутья клетки зеркальной краской, меньше клеткой она быть не перестаёт…       Казуха деликатно кашляет.       — Я отвлёкся, — нахмурив красивые брови, говорит Куникузуши. — Ты сделаешь меч по настоящему чертежу сёгуна Райден и другой — по моему. Один — отдашь мне, другой — ей. До тех пор, пока не сделаешь их так, чтобы суметь повторить в реальности, я тебя не выпущу.       — Вот как, — Казуха опускает глаза.       Один день снаружи за несколько лет внутри… Даже если Шиканоин Хейзо с раннего утра заподозрит неладное и отправится искать незадачливого накама, Казуха всё равно застрял надолго.       А что если у Шиканоина не получится его разбудить? Или, того хуже, он попадёт точно так же? Нет, такого не произойдёт. Детектив из комиссии Тенрё никогда не ввязывается в битвы, которые обречён проиграть.       Надо пробовать выбираться самому, и чем быстрее, тем лучше. Куникузуши явно благоволит ему, но причины этого доброго расположения непонятны. Юки говорил, что людям с большой дороги милости богов стоит опасаться не меньше, чем их гнева, да и гнев он, по большому счёту, предпочитал больше — что его и убило. Но с милостью как-то можно работать, можно договориться.       — Можно взглянуть на чертежи?       — Пожалуйста, почему нет? — Куникузуши неровно дёргает плечом. Откуда-то из воздуха Каэдехаре на колени падают два свитка, до боли напоминающие тот самый, столетней давности, который показывала Камисато Аяка. Другое дело, что разобраться, какой из них создала сёгун Райден, а какой — Куникузуши, Казуха не может. Восстановить потом по памяти сразу оба — не сможет тем более. Плохо.       — Я научусь всему, чему посчитаешь нужным меня научить, — говорит он. — Но почему ты сам не скуёшь то, что тебе нужно?       — Это тело создано, чтобы быть сосудом для гносиса о времени и пространстве. Не больше. Не меньше. Для тонкой работы нужно больше чувствительности. Я могу сделать клинок, которым можно проткнуть человека или, как отвлечённый пример, омлет пожарить, но для высокой смертоубийственной кухни такого недостаточно. Будь готов к тому, что практическую часть придётся осваивать во многом самостоятельно. Заплети мне волосы?       Вопрос — или приказ, скорее — застаёт его врасплох. Чертежи куда-то испаряются. Зато появляется расчёска, и Казуха её кое-как ловит.       Издевается, что ли, этот Куникузуши? Проверяет границы своей власти? В любом случае, отказывать ему в простой просьбе не стоит, поводы рассориться можно найти и лучше.       — Повернись, — просит Каэдехара, подползая поближе, и на пробу касается кончиков чужих волос на полу. Мягкие какие.       Куникузуши корчит лицо, как от зубной боли, и говорит:       — Нет. Встань. И обойди меня сам.       Казуха встаёт. Тело очень неохотно его слушается.       — Отойди чуть-чуть и сделай зарядку какую-нибудь, — обнадёжившись, видимо, его послушанием, Куникузуши строчит указания, как игла на фонтейнской швейной машинке. — Сначала головой, потом руками, ногами. Бодрее, бодрее! Чего ты как батат варёный? Теперь отпусти расчёску, ноги на ширину плеч, руки по швам. Ага. Теперь чуть приподними их и держи прямо, чтобы было симметрично. А теперь ещё выше, на уровень плеч. Симметрично, я сказал. Правую чуть пониже, левую — подальше. В другое дальше, от меня. И шею прямо. Чего ты там высматриваешь? Взгляд на линию горизонта. Да, замри так.       Казуха встаёт прямо с вытянутыми руками, буквой Т, и с трудом отводит взгляд от послушно летающей рядом расчёски. В теле у него разом принимаются хрустеть суставы и кости — если не все, то половина так точно. Но боли нет. И тело после этого становится куда более лёгким и гуттаперчевым.       — Теперь отомри и заплетай меня.       Каэдехара подбирает из воздуха расчёску, нетерпеливо тыкающую его в пальцы деревянной рукоятью, и бухается на колени позади Куникузуши. Отделив чёлку и короткие пряди вокруг лица, оставшиеся волосы Казуха разделяет на три части. Кисти рук всё ещё гудят так, словно он их отлежал, и больше; по мере того, как Каэдехара продвигается от корней до кончиков, под кожей пальцев будто пробегают стаи различных насекомых, от садовых муравьёв до боевых оникабуто. Последнее — совсем уж невыносимо. Казуха останавливается и ждёт, стиснув зубы, пока табун умозрительных насекомых пронесётся мимо.       — Вроде бы, не должно быть больно… — бормочет себе под нос Куникузуши.       — Я делаю что-то не так? — уточняет Казуха.       — Всё хорошо. Продолжай.       Умозрительные оникабуто, пристыдившись, сбегают, и остаток косы он доплетает спокойно.       Некоторое время Каэдехара оглядывает результаты своих трудов и, в конце концов, резюмирует:       — Мне не нравится.       — И не должно, — медленно пожимает плечами Куникузуши. Почувствовав, как Казуха расплетает свежезаплетённую косу, говорит: — Да оставь.       — Почему — не должно? — интересуется он, пропуская щётку через мягкую и гладкую, умащённую цветочным маслом массу волос.       Ответ Куникузуши говорит Казухе мало. А если уж откровенно — совсем ничего:       — Я знаю, где твои кости.       — Ясно, — бесцветно говорит он. — Лента есть?       Он просто привык доводить все дела до конца. Тем более, от вида волос, свободно лежащих на полу, Каэдехаре с самого начала было не по себе.       — Я же сказал… — вскидывается было Куникузуши, но передумывает на полуслове. — А впрочем, делай что хочешь. Какая нужна?       Казуха едва успевает сформулировать своё пожелание — красную и длинную, чтобы хватило заплести от головы и потом закрепить кончик — как предмет, в точности соответствующий его представлению, падает ему на колени.       Нехорошо. Очень-очень нехорошо.       — Ты умеешь читать мысли?       — В какой-то степени — да, — признаётся Куникузуши. Судя по голосу, улыбается. — А в какой-то степени — нет. Не переживай так. То, что ты меня ненавидишь — это секрет Полишинеля. Другие свои грязные или даже чистые тайны можешь оставить при себе.       Казуха молчит. Хочется ответить что-то, возразить, но всё, что приходит ему в голову — какое-то резкое, нелицеприятное, и косвенно так или иначе подчеркнёт, что Куникузуши, вообще-то, божественно прав.       Но Казуха не хочет его ненавидеть. Он не хочет никого ненавидеть, никогда, ведь злоба — это дорога в тупик. С другой стороны, а не оказался ли он в тупике именно из-за своей доброты?       Вторая коса у Каэдехары тоже получается не так, как хотелось бы. Точнее, получается она как раз более-менее сносно, но прямое плетение слишком напоминает ему о сёгуне Райден. Он расплетает и эту косу.       У Бэй Доу не такие ухоженные и длинные волосы, но плести из них косы куда удобнее и приятнее. Они плотнее, нескользкие и не так сильно пушатся на кончиках.       Третью косу Казуха заплетает на фонтейнский манер, так называемым “рыбьим хвостом”, на середине вплетает сложенную пополам ленту и скрепляет на конце бантиком. Получается прелестно. Разве что, к характеру Куникузуши такая причёска едва ли подходит.       — Наигрался? — скучающе интересуется Куникузуши. И, прежде чем Казуха успевает сделать что-нибудь и с этой косой тоже, поворачивается к нему лицом и легонько толкает подушечками пальцев в напряжённые плечи.       Не ожидавший напора, Казуха валится на спину, но вместо тёплого камня под лопатками встречает пустоту, темноту — и ощущение свободного падения.       — Теперь иди, осмотрись. Когда буду нужен, позову тебя сам.