Танцы на песке

      Белый дракон, зелёный дракон       Настоящий инспектор Акамэ Мицунага пьёт свой утренний (а точнее — вечерний, если даже не ночной) чай с пряностями в гордом одиночестве.       — Я думал, ты на Наруками, — удивляется Нагамицу, с любопытством приподнимая уши.       Дайнслейф хмурится то ли наблюдениям, то ли каким-то собственным мыслям.       — И я тоже рад тебя видеть, брат мой, — хвост Мицунаги колышется вальяжно, без всякого энтузиазма. — Только утром вернулся. Решил вот выспаться. От невыспавшегося меня толку всё равно мало. Посидите со мной? Ты и твой несравненно молодой друг.       Учитывая прошлый недолгий опыт общения с Дайнслейфом — и только что прошедший разговор — Нагамицу рассчитывает, что тот станет в позу и громко заявит, что они с ним не друзья, но Дайнслейф говорит:       — Хорошо. Меня зовут Дайнслейф.       — Я Нива Нагамицу, инспектор Татарасуны, — не моргнув глазом, врёт Мицунага.       Дайнслейф молчит несколько секунд. Потом выносит вердикт:       — Вы зачем меня обманываете?       — Ну, я должен был хотя бы попробовать! — хрипло смеётся старший близнец, слегка запрокидывая голову.       Мицунага сидит практически на полу, но всё равно с высоты своей снисходительности к мягким и смертным кажется выше. И это несмотря на то, что Нагамицу одного с ним роста, а уж Дайнслейфу они оба едва до подбородка — это если считать высоту до затылка, исключив длинные уши. С ушами близнецы, может, и выше. Но так нечестно.       — Даже если бы я не был знаком с Нагамицу раньше — не смог бы перепутать. Вы довольно разные.       Мицунага хочет сказать что-то — очевидно, глумливое — но Нагамицу, сев рядом с ним, успокаивающе накрывает руку брата-близнеца своей. Говорит:       — Хватит раскланиваться. Что нового на Наруками?       — Какой ты нетерпеливый, — огорошенно хмыкает Мицунага. — Юноша, принеси, будь добр, пару чашек.       — Если собираетесь обмениваться секретами, которые мне не положено слышать, я лучше просто пойду спать, — говорит Дайнслейф, усиленно избегая смотреть кому-либо в глаза или даже в лицо.       Должно быть, перспектива прислуживать шкурам её величества Наруками Огосё здорово задевает его гордость.       Мицунага смеётся:       — Мой брат — тот ещё сплетник. Но у меня с собой только сплетни и есть. Ничего важного.       Тут Дайнслейф делает ещё одну вещь, которую от него Нагамицу не ожидает: покладисто кивает и говорит:       — Я принесу. Только придётся подождать. Мне хотелось бы сначала снять броню.       — О, не торопись, юноша. Нам давно привычно пить из одной чашки.       Нагамицу неохотно кивает. По правде говоря, оставаться слишком надолго наедине с братом ему не хотелось бы.       Давным-давно, когда у них — всех троих — были детские имена и одна безвестная фамилия на всех, их близость была благословением. Нагамицу был добрым, но нерешительным в проявлениях своей доброты, Акамэ Мицунага — напористым, но нечутким до чёрствости, Каэдехара Кагэмицу замечал и запоминал всякие важные детали, но всегда и неизменно ждал от людей худшего. Слабость одного неизменно нивелировалась силой другого, и поэтому казалось, что полноценно жить они могут только втроём, а короткие расставания приносили боль подобно свежеотрезанной конечности — или, по крайней мере, Нагамицу так драматично её воспринимал.       Сейчас фантомную боль — отголосок той самой — он чувствует, только вспоминая о своей покойной нынче жене; а сходство с братьями Нагамицу скорее тяготит, как и нелепые шутки Мицунаги.       Давным-давно, когда они были детьми, он определял их — общую на троих — индивидуальность. Это время давно прошло, и сейчас Мицунага нуждается в братьях намного больше, чем они хотят видеть в нём своего кумира. Но даже его порой раздражает, когда их путают; именно поэтому свои длинные, ниже пояса, волосы он обычно собирает в небрежный пучок, а одевается в холодные оттенки синего и пурпурного. Нагамицу предпочитает косы и тёплый золотой с тёмным бордовым; Кагэмицу стрижёт волосы до плеч, а одеваться предпочитает в белое и красное, что их общая на троих тётя.       — Как прошло свидание? — наконец спрашивает Нагамицу, чтобы хоть что-то спросить.       — Какое свидание? — хмурится Мицунага.       — Не помню у тебя в гардеробе этого шарфа сиреневого. И от тебя пахнет духами. Старыми. Им, может, неделя?       — Это шарф тётки твоей, — смеётся Мицунага. — И духи тоже её, наверно. Не знаю, принюхался. У неё просто аллергия на вид моих ключиц.       Он неизменно называет Яэ “твоя тётка”, а Касуми — “твоя мать”. Как будто что-то смешное.       — И на ладан, которым от тебя несёт, тоже, — Нагамицу раздражённо опускает уши. — Уж меня не надо обманывать.       — В последний раз мне повезло отобедать с красивой барышней ещё в Сумеру, и то свиданием — в моём понимании — сложно назвать, — с видом оскорблённой невинности возмущается Мицунага.       — Да уж. Смотри, как бы нам опять не пришлось искать твоих лисят по всему Тейвату.       Мицунага стучит кулаками по столу:       — Я не виноват, что эти… человеческие женщины могут залететь, даже сидя с мужчиной в одном онсэне!       Нагамицу закатывает глаза, отворачивается и, в качестве мелочной мести, выпивает весь оставшийся чай из чашки. Инфантильность брата в репродуктивном вопросе его порядком утомила, но ссориться он не хочет.       Не сейчас.       Давным-давно, когда к историям ещё не добавляли “давным-давно”, а границы между мирами были такими тонкими и эвфемерными, что можно было перешагивать их с лёгкостью, просто закрыв глаза, прославленные кланы Белого и Зелёного драконов прибыли из родного мира, охваченного вечным холодом, в Тейват — и остались тут только потому, что пришли точно к такому же выводу, что Мицунага.       Клану Хакусин, из которого произошли Яэ и Касуми — тётка и мать Нагамицу и его братьев — здорово повезло: среди них оказалось много молодых лисов и лисиц, ещё способных завести потомство — как друг с другом, так и с людьми. С людьми было проще: хотя их жизненный срок ограничен приблизительно сотней лет, почти половину отведённых лет они фертильны, влечение испытывают сильнее, а в занятиях любовью — изобретательнее, и мало что привлекает лисиц больше, чем новизна. Лиса, утратившая любопытство — мёртвая лиса.       “Зелёные” свою молодёжь оставили в умирающем мире, в какой-то важной для них тогда, но теперь уже всеми забытой войне. Из стариков Нагамицу застал только Уракусая. Да и того плохо знал лично — только его рассказы, читать которые — всё равно что без обезболивания забивать себе иглы под ногти.       Перед тем, как сгинуть, он исписался и измельчал — что, впрочем, обратным образом сказалось на объёме произведений. Перешёл на лёгкие романы. Нагамицу, как настоящий фанат, прочитал их все до последней строчки, и даже почти научился получать удовольствие от описаний молодых, но хрупких и бледных девичьих тел, и от порядком протухших чувств, которые испытывали к юным девушкам их неизменно пожилые кавалеры. Примечательно, что худенькие, малолетние и малахольные девушки — те, которых в жизни боязно коснуться, не разломив пополам — в романах Уракусая неизменно оказывались смелее и благороднее “своих” мужчин.       В конце концов, пишут и читают книги для того, чтобы ненадолго отвлечься от реальности. Так?       — Я принёс, — Дайнслейф со стуком ставит на стол две пустые чашки.       Справедливости ради, тёмно-синее однотонное кимоно ему очень идёт. Его красота объективна — молодой, здоровый мужчина, с крепкими мышцами. Такого просто так не сломаешь, и вообще — это другое.       — О чём задумался? — спрашивает Мицунага.       — Что?       Дайнслейф, вместо того, чтобы попросить освободить ему место, с почти дружеской непосредственностью пытается снять хвост Нагамицу с единственного почти свободного стула. Нагамицу отнимает его — хвост, а не стул — и по привычке наматывает пушистый кончик на ногу.       — Просто думал, почему ты не поехал из Сумеру сразу за Зульфикаром. Сюда, в Татарасуну, — отзывается Нагамицу. — А вместо этого решил греть уши на Наруками.       — Я не просто “грел уши”, у меня было важное дело! Тётка твоя нашла мне преемника. Наконец-то передам эту ушлую работёнку кому-то более заинтересованному, а сам отправлюсь… куда глаза глядят.       — И когда он вступает в должность? — Нагамицу настороженно приподнимает уши.       Даже Дайнслейф, наверняка припомнив слова Зульфикара, хмурится, разливая чай.       — Он пока не знает, — заговорщическим шёпотом объявляет Мицунага.. — Не переживай. Что бы вы с Эи… то есть, сёгуном, ни задумали, я вас прикрою. Но, может быть, ты хотя бы объяснишь, что вы собрались закапывать?       — Меньше знаешь — крепче спишь, — угрюмо говорит Нагамицу.       Мицунага смотрит на Дайнслейфа.       — Что? — он прячет недовольную гримасу за чашкой чая.       — Может быть, ты… — начинает было Мицунага.       — Не знаю и знать не хочу, — перебивает Дайнслейф. — И давить на него не советую.       — А то что? — склабится Мицунага.       — Это не мой секрет, и не мне решать, кому раскрывать его, а кому нет, — Нагамицу, опустив глаза, мрачно рассматривает тыльные стороны своих ладоней. — Если Её Величество Наруками Огосё пожелает… изменить своё решение… то она сама расскажет.       — Так что за преемник? — резко и почти с искренним интересом интересуется Дайнслейф.       — Родовое имя Микоси тебе о чём-то говорит? — слегка огорошенный его пылом, уточняет Мицунага.       — Что-то знакомое, но… Нет, не говорит.       — Ладно, — вздыхает Мицунага, — начну издалека. Исполнительную власть в Иназуме представляет Трикомиссия; так получается, что все дворянские кланы так или иначе задействованы в управлении страной и заинтересованы в её благополучии. До Катаклизма комиссию Ясиро, которая отвечает за всякую культуру, держал клан Микоси. Его глава — óн‎и Микоси Торатиё — как-то сошла с ума и попыталась убить сёгуна. У неё не получилось, она пропала без вести, а следом — и сын её, предполагаемый наследник, провалился сквозь землю от стыда.       Дайнслейф удивлённо приподнимает бровь.       — Ну, не буквально, — поясняет Мицунага. — Просто тоже пропал без вести. Но у тётки нашей Чиё есть ещё один, приёмный, сын. Его зовут Нагамаса. Незадолго до этого всего он уехал из столицы — то ли на Сэйрай, то ли на Ясиори, и вернулся только недавно.       — Нагамаса может сколько угодно называть себя Микоси, но ó‎ни из рода Аратаки никогда не встал бы во главе Ясиро, даже если он ó‎ни всего лишь наполовину. Его бы свои же не поняли! — смеётся Нагамицу.       — Тем не менее, тётка твоя считает, что амбиции у него есть, и занять пост главы клана, равно как главы комиссии, он может. А поэтому сослать его куда подальше — куда важнее, чем сослать меня куда подальше.       Мицунага задумчиво обтирает пальцем влажный край своей кружки, размазывая капельку чая и — возможно — чужой слюны. Край скрипит.       От этого звука — мурашки по спине идут.       — Ты говорил с Нагамасой? — наблюдая за бледным пальцем, интересуется Нагамицу.       — Немного, — медленно моргает Мицунага. — Если честно, с Яэ я не согласен. Обычный молодой парень, пылкий чрезмерно. Всё время куда-то торопится. Ковкой заинтересован, но к горну не приближался и на расстояние выстрела. Но ему интересно, так что почему бы и нет? Пускай властвует сколько влезет. Может, научится чему.       Нагамицу удручённо подпирает голову рукой.       Он никогда не был инспектором по-настоящему — только подменял брата, когда тот имел наглость отлучиться без веления сёгуна, и даже просто так; но даже он знает, что быть отправленным на Каннадзуку, хоть бы и на высокий пост — равнозначно ссылке.       Ещё несколько лет назад Мицунага был одним из любимых генералов Райден Макото; в мирные времена её жизни хитрость и дипломатия были важнее умения вести открытый бой. У Райден Эи он впал в немилость; и не потому, что проиграл какой-то очень важный бой.       Только потому, что выиграл его слишком поздно.       — …С другой стороны, — продолжает Мицунага, — тётку твою можно понять тоже. Её любимому ручному человечку, лорду Камисато, который нынче за главу комиссии, уже за пятьдесят, жена его померла, а сыновьям и шестнадцати лет нет. Если по какой-то причине с нынешним главой комиссии случится непоправимое, детям сложно будет впоследствии укрепить права своего клана на главенствующую роль в Ясиро.       — Я запутался, — наконец выдаёт Дайнслейф, растерянно упершись взглядом в Нагамицу. — Почему ты называешь Нагамасу Аратаки, а ты — Микоси? И откуда в этой системе лорд Камисато?       — Камисато были вассалами Микоси, — поясняет Нагамицу, — но они и сами богатые дворяне, хоть и люди. Преимущественно на их деньги восстанавливали Великий храм Наруками в этом году. Что до Нагамасы… У ó‎ни очень много заморочек, у каждого клана свои; в общем, клан Аратаки не может принять Нагамасу, потому что мать его была человеческой женщиной, но, тем не менее, требовал от него соблюдения каких-то сложных внутренних правил. Торатиё спасла его и от нелепых ритуалов, и от голодной смерти на улице.       — Могу познакомить вас, как только юный Микоси осветит своим ясным ликом эту дыру, — Мицунага подмигивает Дайнслейфу.       Дайнслейф говорит:       — Нет. Я не останусь здесь дольше, чем останется твой брат.       — Кстати, когда собираешься домой, Наги? — вдруг оживляется Мицунага. — Твои тебя дождаться не могут. Такие новости — ты будешь в шоке!       — Какие новости? — напрягается Нагамицу.       — Не могу сказать, — он пожимает плечами. — Прочитай письмо в своей комнате — и увидишь. Если я скажу, ты опять обвинишь меня в том, что я на них плохо влияю.       — Ты на них плохо влияешь, — строго заявляет Нагамицу.       Перечитав сотню раз письмо от своего клана, написанное тремя сбивчивыми почерками одновременно, Нагамицу ни разу не пожалеет, что так сказал.       Попутчица — синий дракон       год Катаклизма       — Эи! Тебя же зовут Эи, а не Макото, да? Привет! Да слушай же сюда!       Эи вращает тяжёлой звенящей головой, не понимая, откуда и кто её зовёт.       Сочащаяся соком и сиреневым светом рана на бедре, оставленная гончей разлома, выглядит отвратительно. Ещё отвратительнее — красно-жёлтая вода в некогда кристально чистом роднике; но выбирать особо не из чего.       — У меня нет времени, — не прекращая болтать головой, говорит Эи. — Мне надо найти мою сестру.       Если это галлюцинация, то, возможно, так она отстанет?       — Я умираю! — сдавленно вопит голос.       Наконец Эи понимает, кто с ней говорит. Да, звучит голос, может, и прямо у неё в голове, но источник находится в… источнике.       Здесь, в старом вулкане, в одном из его дырявых, как фонтейнский сыр, боков, берёт свой исток самая крупная река острова Наруками — Токугава. Сорвавшись с вершины, она делит остров на северо-восток и юго-запад, впадая в океан недалеко от столицы; с севера — сопки, исторические земли комиссии Ясиро; клана Микоси и их вассалов, в том числе — кланов кузнецов Райден Гокадэн. На юге — лес демонов Тиндзю. Было бы странно, если бы у такой важной реки не было своего ками.       Давным-давно, когда Эи была свободна от тягот государственного управления, а её любимая Сасаюри была жива и молода, они — с ней, с Сайгу и с Чиё — часто гуляли по водной границе, купались и танцевали голышом. О, сколько добрых советов Эи услышала тогда в звоне вод!       Страшно неуместно вспоминать об этом сейчас, конечно.       — Что… Я тебя не узнала даже. Как ты умираешь? Почему? — потирая затылок, быстро спрашивает Эи.       — Эта… вода, — говорит дух Токугавы. — Ещё несколько дней назад было не так грязно, и у меня получалось выносить всю грязь в море. Но что-то там, под землёй, сломалось недавно. Больше чистой воды нет и не будет. Я устала и мне надоело. В океане, в этом душном смердящем болоте, умирать не хочу. Унеси меня в какую-нибудь… красивую лужу, скажем? Хоть новое что-нибудь увижу перед смертью.       — Ты что, с ума сошла, что ли, — Эи садится на корточки и морщится от боли в ноге. — Я не велела тебе умирать!       — Бедненькая моя кагэмуся, — невесело смеётся Токугава. — Что толку мне твои приказы? Драконы вроде меня без чистой проточной воды не могут. Скоро закончится моя жизнь, а вместе с ней — мои воспоминания.       — Но у меня нет с собой чистой воды… — бормочет Райден Эи.       — Ничего… ничего страшного, — смех в голове становится совсем уж нервным. Неуместным. — Подползи ближе. Ближе. Дотронься до меня.       Эи делает ровно так, как она велит. Рана на бедре, шипя сиреневой пеной, затягивается.       Почти не больно.       — С ума сошла! — повторяет Эи.       — Всё равно от меня больше никакого проку нет, — тихо говорит Токугава. — Иди, ищи сестру.       Эи говорит:       — Ты же это не безвозмездно. Так?       Тихо поднимается на ноги. Токугава молчит.       — Сколько у тебя ещё времени?       — Не знаю… — поразмыслив, отвечает ками. — Не очень много. А потом — ещё немного до тех пор, пока не загустеет проточная вода.       Ясно. Значит, она планирует умереть, если просто оставить её без внимания?       — Должен же быть другой способ? — пространно интересуется Эи.       Токугава молчит, но уже подозрительно.       — Кровь, — тихо говорит Эи, — есть проточная вода моего сердца. Кроме того, она богата Электро. Ты сможешь выжить в моей крови?       — Лучше побереги силы для поиска сестры, — советует ками реки. — Я понятия не имею. Может, и выживу. Может, умру мучительнее. Но знаешь — это и неважно. Когда-нибудь снова наступит лето, и земля вспомнит. Проклюнется новый родник, и моё место займёт кто-то другой.       — Я не хочу этого, — Эи закрывает глаза.       — Почему же? — с усталым ехидством интересуется ками.       — Все мои друзья или мертвы, или пропали, или предали меня. Мы никогда не были друзьями, но у меня, как у тени сёгуна, есть перед тобой обязательства, река моя.       Токугава долго, напряжённо молчит. Потом говорит:       — Ладно. У тебя есть какая-нибудь…       — Бутылка, — кивает Эи. — Есть.       — Давай, вскрывайся, — велит Токугава. — Я переберусь, пока течёт кровь.       Её голос запинается, словно ками хочет сказать что-то ещё — но ей или не хватает сил, или просто меняет мнение на середине предложения.       Металлическая фляжка заполняется почти на треть, когда Эи слышит слабый, с придыханием, голос снова:       — Верни меня моей семье. Я очень хочу домой.       — Кто твоя семья? — громко спрашивает Эи.       — Я во что бы то ни стало помогу тебе… вернуть сестру, — невпопад отвечает Токугава. — Очень обещаю.       С ума сошла, заключает Эи.       Так же совсем никто не разговаривает.