Танцы на песке

      Цирцея       Жил на свете один рыбак.       Его дом находился далеко-далеко в океане, на острове, где нет ни пяди плодородной земли. Дни и ночи сидел рыбак на лодке и ловил рыбу, чтобы просто прокормить себя.       Однажды в его сети запуталось странное существо. Это был водяной дракон с головой лисы, телом змеи, лапами тигра, птичьими когтями, рогами оленя, чешуёй форели и длинными-длинными усами.       — Не ешь меня, рыбак, я тебе ещё пригожусь, — сказало человеческим голосом бедное существо.       — Я что, совсем дурак? — спросил в ответ рыбак. — Не буду я пытаться съесть ками воды.       И помог дракону выбраться на волю. К несчастью, из-за острых когтей и рогов сети порвались в нескольких местах. Было утро. А это означало, что весь день должен был пойти насмарку. Дракон, заметив печаль рыбака, повелел ему:       — Жди здесь.       И через некоторое время вернулся, притащив с собой огромного тунца. Хлипкой сетью такого было не выловить, он едва поместился на лодку.       — Спасибо вам, — сказал рыбак.       Дракону понравились его добрые слова. Он предложил:       — Я буду приносить тебе ещё рыбы, пока ты не починишь сети. Но и ты не приходи ко мне с пустыми руками. Рассказывай о том, как живут люди над поверхностью океана.       Рыбак согласился.       Разговаривать с драконом, рассказывать ему истории и гладить гладкие радужные, покрытые чёрными крапинками бока было намного приятнее, чем в одиночестве цепляться за жизнь. Наверное, он бы и сам не смог бы сказать, что ему нравилось больше — новый друг или новое праздное существование. С каждым днём рыбак чинил сети всё медленнее и медленнее, пока не забросил вообще.       Прошла дюжина дней. На двенадцатый день дракон принёс рыбаку не рыбу, но полную пасть чёрных водорослей.       — Съешь, — велел, — прямо сейчас.       Рыбак зачерпнул горсть водорослей вперемешку с морской водой и слюной. Тотчас же на месте морского чудовища перед его глазами предстала обнажённая дева — такая красивая, что на красоту эту было больно смотреть.       — Я — дочь морской царицы ▊▊▊▊▊▊▊. Ты правда думаешь, что допустимо обманывать меня вот так?       — Когда я вас обманул? — изумился рыбак.       — Я расспрашивала слуг, на что похоже плетение сетей. Как искусный мастер, ты мог управиться за три дня. Но прошло почти две недели, — а я, божество, всё ещё плаваю у тебя на побегушках. Объяснись.       Рыбак извинился перед ней и объяснился:       — Я думал, что как только я починю сети, наш договор будет исполнен, и вы сразу же перестанете меня навещать.       — Что за вздор! — возмутилась драконья царевна. — А меня спросить не пробовал? О том, чего я хочу?       — Я спрошу. Но перед тем, как вы разобьёте мне сердце, хочу сказать одно. Я круглый год в море, и у меня осталось не так много друзей. Мне просто хотелось видеть вас среди них. Неважно, чудовищем или красавицей.       — Друга? — ахнула царевна. — Ты видишь во мне просто друга?       Мало смертных мужчин способно удержаться от богоподобного искушения, но тот рыбак был исключением. Этот случай настолько впечатлил царевну, что заронил семя тёплых чувств и положил начало прекрасной дружбе.       Двое ловили рыбу и наслаждались вниманием друг друга день за днём.       Это продолжалось тех пор, пока в один ужасный день рыбак не сообщил страшную новость:       — Генерал империи, что на другой стороне архипелага, идёт войной на мой остров. Через несколько дней я уйду в армию, а вместе с ней — сразу на фронт.       — Но разве ты не простой рыбак? — изумилась драконица. — И разве твой остров — не пустынная земля, на которой не растёт ничего?       — У нас есть море и горы, — ответил рыбак, — в этом море много рыбы, на побережье мы собираем жемчуг, а внутри гор — другие драгоценные камни.       — Какая глупость. Разве за такое имеет смысл воевать?       Перламутровый дом её матери-богини был переполнен жемчугом и камнями, поэтому драконица не видела в них ценности.       — Люди воюют и за меньшее.       — Ты не можешь отказаться? — спросила она.       — И что мне делать тогда? Молча смотреть, как у меня и моих соседей отнимают дома, оскверняют их женщин? Поносят богов, в которых мы верим?       Драконица крепко задумалась над его словами.       Этим же вечером она вернулась домой и спросила у своей матери, сможет ли она, владыка Океана и мать всех рек, наслать стихийное бедствие на империю.       — Зачем же? — поинтересовалась ▊▊▊▊▊▊▊.       — Если не будет надёжного тыла, армии императора вынуждены будут отступить.       — Война — это дело других богов, — отметила мать. — Почему тебе вдруг стало не всё равно, чем занимаются люди на суше?       Драконица рассказала о своём новом друге. Слёзы, вытекающие из её глаз, делали воды тронного зала всё солонее и горше.       — Забудь об этой глупости, — потрепав дочь по мягкой шёрстке на загривке, сказала царица. — Все смертные конечны. Его жизнь и так быстро оборвалась бы.       — Возможно ли смертному сделаться богом? — не унималась наша драконица.       — Могучую силу и долгую жизнь получить несложно, у многих с рождения это имеется, — ответила ▊▊▊▊▊▊▊. — Но для того, чтобы стать бессмертным богом, нужна вера. Нужно, чтобы о тебе говорили. Иными словами, человек должен совершить невозможное.       — Мне достаточно того, чтобы мой любимый был со мной. Если тебе это ничего не стоит сделать, дашь ли ты ему силы и долгую жизнь?       — Могу. Но хочешь ли ты этого? Возможно, то существо, что получится, будет совсем не тем добрым человеком, которого ты знала до сих пор.       — Пусть будет лучше будет иным, но живым, чем таким же, но мёртвым, — быстро ответила наша драконица.       Тот год ознаменовался самым большим цунами за всю историю островной империи. Люди много лет восстанавливали города, расположенные на береговой линии, а военная операция, которую планировал величайший из генералов карасу тенгу, что когда-либо спускались с гор, закончилась полным провалом.       Стратегия тенгу была гениальной без преувеличений. Вот только завоёвывать ему было нечего.       В тот год в перламутровом дворце чествовали новорожденного бога.       Появление бывшего рыбака никого из придворных не оставило равнодушным. Большинство ками воды влачили тихую, безвестную жизнь, ползая по доньям рек, морей и озёр. Их тонкая работа заметна была только ближайшим соседям; многие люди и вовсе никогда не обращали на них внимания. Даже в их существование люди не верили. Холодное равнодушие полубогов было им соразмерным ответом.       Оттого, что ками воды были так равнодушны, геноцид казался им явлением значимым, а значит — достойным внимания. Кто-то из придворных одобрял бывшего рыбака и его решимость, кто-то осуждал, но равнодушным не остался никто.       Всё это страшно злило царскую дочку. Где-то в глубине души она надеялась, что превращение в бога сблизит её и её любимого человека только сильнее, но тщетно. Напротив: у него появилось множество новых друзей и врагов. Многие из них были умнее, хитрее, безжалостнее или, что самое страшное, красивее.       Самым примечательным из конкурентов был морской ангел. Его тёплая шершавая кожа была покрыта живописными расплывчатыми серо-белыми пятнами, благодаря бойкому характеру он быстро находил себе друзей. Самой заветной мечтой его было утянуть на дно солнцеликого Императора островной Империи и сразиться с ним в смертельной схватке.       Их дружба с бывшим рыбаком быстро переросла в нечто большее.       — А ты думала, он принадлежать тебе одной будет? Дурочка, — смеялась ▊▊▊▊▊▊▊ над своей непутёвой, до кончиков оленьих рогов влюблённой дочерью.       На самой глубине души ей хотелось именно этого; а не этого — так признания и благодарности за то, что именно она, великая драконица, помогла своему другу стать богом.       Когда друг объявил о желании сочетаться браком с морским ангелом, это стало для царевны последней каплей. Снедаемая ревностью, она подсыпала в еду ангела снадобье, от которого он потерял рассудок и прежнюю форму. Превратился в морское чудище и уплыл в марево первой брачной ночи.       Сердце бывшего рыбака было разбито теперь по-настоящему. Узнав, кто сделал такое с ним, он только и нашёл в себе силы спросить:       — За что?       Вопрос, поставленный в такой форме, застиг её врасплох.       Друг сказал:       — Теперь я понимаю. Ты дала мне всё; а теперь, когда я, неблагодарный, зазнался и вообразил, что всего добился сам, отняла у меня всё. Что ж, в твоих глазах я этого заслуживаю. Завтра я отправлюсь прочь из перламутрового дворца навстречу миру, и никогда больше не вернусь.       — Зачем? Почему?       — Хочу дать нашей былой дружбе последний шанс. Я не буду мстить. Но если попадёшься мне на глаза ещё раз — не надейся, что спущу тебя с крючка.       ▊▊▊▊▊▊▊ оказалась права. Он не был таким, когда был человеком. Но лучше ли стало ей от того, что он выжил?       На этот вопрос она и сама не знает ответа.

***

      Казуха спешно вытирает нос тыльной стороной ладони — не очень красиво — и запоздало вспоминает, что стоило бы просто захотеть носовой платок или капли для носа. После этого дышаться становится как будто проще.       — С точки зрения биологии — да, я мать, — Марьям кивает, скрещивая руки на груди. — С социальной, да и всех остальных… всё сложно. Не думаю, что уместно объявляться в жизни взрослого человека и требовать к себе особого отношения по факту биологического сходства. Так что зовите меня Марьям, и не ошибётесь.       Казуха смотрит на неё, на очень знакомый профиль, подсвеченный светом напольной лампы — и не знает, что сказать. А сказать ему, как раньше казалось, было много чего.       Мать всегда была для Казухи фигурой полумифической. Чаще всего, будучи в подходящем настроении, о ней вспоминал дед — и Каэдехара, на своей памяти, не слышал о ней ни одного хорошего слова. Когда-то это уязвляло Казуху, когда-то он чувствовал злорадное согласие, а когда-то — думал, что не стоило бы рождаться вообще.       Отец поступил в Академию Сумеру, когда ему было шестнадцать, изучал токсикологию и медицину на даршане Амурта. С вящим интересом к человеческим телам неудивительно, что отцом он стал уже в семнадцать. Мать была такой же амбициозной студенткой и о ребёнке заботиться не могла — или не хотела, на чём с упорством, достойным лучшего применения, настаивал дед. Яхико привёз Казуху на попечение деда совсем младенцем, а сам тем же днём уплыл назад в Сумеру.       Обучение за морем тогда ещё стоило дорого, а для ослабшего клана Каэдехара было бы и вовсе неподъёмной ношей, даже с вмешательством сюзеренов клана Камисато; но отец учился бесплатно, раз за разом получая гранты от Академии. Для этого не раз приходилось прыгать выше головы. Впрочем, всё время, сколько Казуха его помнит, отец был страшно разочарован в своей академической карьере: все работы, которые он написал на родной земле, были обречены осесть на полках закрытого этажа академической библиотеки с пометкой “запрещено к ознакомлению и распространению (искл. секретарь совета и руководители даршана Амурта).       Наставники некогда пророчили сообразительному мальчику светлое будущее врачевателя и премию Кавикавуса до сорока лет; но Яхико вернулся в Иназуму, едва только закончил выпускную квалификационную работу, дающую ему право зваться дриешем — странствующим учёным. Совсем один. И об отношениях с матерью за всё время ни словом не обмолвился.       Казуха никогда не был “сообразительным мальчиком”. Языка он знает примерно три с половиной, этого недостаточно даже для Вахуманы, чего уж о Хараватате говорить, куда некогда вели его нескромные чаяния.       Не соображал — и всё-таки догадывался, что его незапланированно раннее появление на свет очень многим костью в горле стояло; начиная, пожалуй, с матери.       Поэтому сейчас он говорит:       — Вы написали, что знаете, где мой отец.       — Я не так написала, — говорит Марьям.       — Если хочешь, чтобы твоё существование начало его беспокоить, родитель-два, убей себя об стену, — нелюбезно предлагает Рё, нервно накручивая на палец смоляную прядку. — Со второго раза должно сработать.       — Рё! — хмурится Казуха.       — Ничего. Пускай зубоскалит, — равнодушно отмахивается Марьям.       — Меня, на самом деле, много чего волнует, — поясняет Казуха, — но я не вижу смысла в вопросе “где моя мать”, если вижу её перед собой.       — Справедливо, справедливо, — кивает Марьям. — Думаю, главный вопрос ко мне — это, скорее, “за что?” Отто, не возражаешь, если я и господин Каэдехара поговорим наедине?       — А меня почему не спросила? — перебив открывшего было рот Отто, возмущается Рё.       — А ты всё равно подслушивать будешь.       Отто безразлично пожимает плечами.       — Всё, что мне надо, я уже узнал.       — И хорошего же ты обо мне мнения, Буер! Разумеется, я дам вам поговорить наедине. Но только если Казуха сам попросит, — вспыхивает Рё.       Не то чтобы Казуха знал его слишком хорошо, чтобы в точности интерпретировать его реакции, но вот ревности своей он даже не скрывает. Кажется, Казуха ещё ни разу не видел его настолько сердитым. И напуганным — тоже.       — Мне несложно подождать, пока вы не решите все свои конфликты между собой, — Казуха смиренно склоняет голову. — Никуда не тороплюсь.       Рё аж язык прикусывает. Видно, как щёки у него приобретают насыщенный сливовый оттенок.       — Прошу, не воспринимайте наше поведение как вражду, — просит Марьям. — С шестым Предвестником у нас была… недолгая, но крайне продуктивная история взаимодействия.       От “продуктивной” лицо у Рё становится даже более кислым:       — Сделка с малой властительницей Кусанали была форменным издевательством, а ты ещё смеешь зубоскалить.       — В том не моя вина, — хмыкает Марьям. — Может, сам расскажешь?       Отто ползком, как бы незаметно, вытекает в коридор — и тихо прикрывает за собой дверь. Чувствует запах жареного.       Казуха и сам бы сбежал, наверное, если бы тяжко бухающее в груди сердце не придавило его своим весом к земле.       Рёма стискивает зубы. На его щеках от напряжения ходят желваки.       — Тело Яхико сейчас в храме Сурастаны, — наконец выдаёт он, — на хранении у малой властительницы Кусанали. Когда закончится старый мудрец в Амурте, его место займёт твой отец. Вот и вся любовь.       — Я ничего не понял, — говорит Казуха.       Впрочем, “ничего” — это преуменьшение. Область его непонимания — это, скорее, отрицательная плоскость. Пробоина в корабле, которую спешно хочется залатать чем угодно, лишь бы побыстрее забыть о самом её существовании.       Марьям вздыхает, взяв его руку в свои — смуглые, мягкие и тёплые:       — Когда-нибудь ты, Сказитель, научишься рассказывать свои истории с начала, а не с конца. Пойдёмте на улицу. Атмосфера здесь внутри нездоровая.