остановись, не бей по ушам ритмично, отдаваясь в шершавой подушке

      Нажимая на кнопку лифта, в голове пустота, мрак, один гул поднимания железа скребётся о стенки сознания. Подъезд грязный, но всего лишь на половину. Соседи показательно вымыли пол только со своей стороны, из-за чего подходить к двери своей квартиры было еще неприятнее. Но сил нет даже, чтобы убраться в комнате, что уж говорить о коридоре меж квартир?.. Переодеть футболку с домашней на уличную, почистить зубы приносит неописуемые трудности, но ему приходится.       Приходится темными, мертвыми глазами смотреть на соседей, вышедших на работу в семь утра. Приходится стоять и ждать железную коробку с противной музыкой как из турецких сериалов, приходится думать на парах, успевать к дэдлайнам, но получается это так вымученно и жалко, что все в округе шарахаются его.       Юра чувствует себя террористом, неловким, непонятно кем или чем безмолвно посланным, когда вновь заходит в контакт Никиты и начинает писать короткое «Привет, ну как ты там?», но обрубает самого себя на полуслове, бьет по руке и возвращается обратно в реальность. Тут девушки шепчутся на последних партах, там препод рассказывает что-то долго и монотонно, но телефон в руке будто горит, а сердце еле бьется.       Думать больнее с каждым днем, потому что вспоминается улыбка, потому что вспоминается смех, потому что вспоминаются нежные мягкие руки, потому что вспоминаются татуировки на предплечьях, такие красивые, такие необычные, и такие родные.       А потом он едет в переполненном автобусе и везде мерещится знакомый затылок иссиня-черных волос, но нет, это не он. Он бы не стал идти туда, где в теории мог бы быть Юра. Юра выходит на одну остановку раньше, потому что стало настолько душно, что дышать невозможно.       Он выходит на улицу, запрокидывает голову, концентрируется на теплых лучах солнца, на легком ветерке, на свежем воздухе. Он вдыхает – один, два, три… -, задерживает – шесть, семь… -, и выдыхает – восемь… И делает это несколько раз по кругу, пока не успокаивается полностью.       Он закрывает за собой входную дверь, садится на пол прямо в прихожей и вспоминает оскал, вспоминает насмешки, вспоминает руки с мозолями, которые так неприятно гладят кожу, вспоминает странные глупые татуировки на предплечьях, такие противные, такие серые, такие чужие.       Юра пытается себя занять чем-нибудь, но не может взять ни Пушкина ни Токина, берет «Маленького принца», и под конец сдержать слезы сложно, но они добрые, они оставляют радостную грусть, и это хоть что-то относительно хорошее, в отличие от всего того, что происходило на душе у парня. Он идет на кухню, достает стакан из шкафчика над раковиной, открывает холодильник, хватая литровую бутылку колы. Из стеклянного ящика берет виски, который в этой квартире с самого ее создания, наливает один к одному, и уходит в комнату.       Пишет что-то по учебе, получается криво, незатейливо, водянисто. Высасывает из пальца, но работу закончить надо, иначе долгов наберет под конец, а заниматься этим всем под конец не хотелось от слова совсем. Хоть каким-то боком, но Юра заботился о себе. Хотя бы о себе в будущем.       В стакане ничего не осталось, в голове также. Одна усталость заполняла голову и тело. На часах десять вечера. И с какого это момента он стал так заботиться о своем режиме сна? И вот так вот тягуче, как ириска, длились дни, плавно перетекая из одного в другой. Дни летели мимо…       И каждую ночь, лежа на кровати, Юра жмурил глаза, заламывая руки за спину, придавив их, чтобы те не тянулись к злополучному телефону. Чтобы не расписать в огромном эссе то, как в каждом новом дне смысла меньше, чем в предыдущем.       В тишине комнаты, прерываемой одним только звуком работающего компьютера, в полголоса разнесется:       - Ночью неслышно ложась в кровать, жадно глотая свой сучий лай, - он закусывает нижнюю губу, подавляя желание завыть от отчаянья. - Я постараюсь тебе не писать… - он смотрит на оповещение экрана телефона. - Но если не выйдет - ты не читай.