остановись, не бей по ушам ритмично, отдаваясь в шершавой подушке

      Никита наблюдает тихо. За тем, как у парня в руках горит сигарета, как опадает пепел, как Юра выпускает клубы дыма, как смотрит непонятно куда. Юра начинает историю рассказывать, и Никита слушает, тихо. Кивает иногда, посмеивается, но взгляд отвести не может. У Юры волосы на солнце золотым отдают, слепят. Юра в одной из своих футболок стоит, теплом наслаждается. Никита в ветровке, он мерзлявый. Летом каким-то неизведанным образом ему холоднее чем обычно становится. А Юра загорать любит. На Юре комбинезон коричневый, красноватый слегка, на одну лямку застегнутый. На Карлсона похож. Ему бы и жить на крыше, в своем отдельном мирке, наполненным шутками и радостью, детской такой. На той крыше, на которой в лет семь казалось, будто Грю из «Гадкого Я» стоит. Потом оказалось, что это антенна так стояла странно, но впечатлений это не отменяло. Юра тащит Никиту на крышу, за закатом наблюдать, и он смотрит так восхищенно, а у Никиты взгляд бегает от вида заходящего солнца до блаженной улыбки Юры и обратно.       Никита в спортивках стоит. Юра ему улыбается, говорит что-то едкое, под стать запаху сигарет, но Никита знает, что он не имеет ничего правда обидного в виду. Никита улыбается в ответ, бубнит «да иди ты, Карлсон», и они идут дальше.       У Никиты в кармане всегда есть зажигалка. Сам он не курит и не пьет, но дурак по правую руку постоянно свою забывает и каждый раз новую покупает. У него склад их уже набрался, и Никита решил сам носить ее, чтобы Юра все деньги на них не истратил. У Юры есть штук пять, из которых три нерабочие, из магнолии, три из пятерочки и одна крутая вычурная золотистая из азбуки вкуса. Она сотку стояла почти, но выглядит правда дорого богато.       Никита вечерами свою зажигает и на огонь смотрит. Огонь дрожит совсем чуть-чуть, греет большой палец. По ночам зажигалка – единственный источник света, и, ходя с ней по комнате, Никита чувствует себя Индианой Джонсом, нашедшим что-то древнее и скрытое от чужих глаз. И находит – учащенное биение сердца при одном воспоминании о Юре, его мягкие волосы под пальцами и карие глаза.       Юра перебегает дорогу на последние три секунды зеленого сигнала, стоит по середине шоссе, по обе стороны от него проезжают машины, издавая один громкий шум, а Никита на другой стороне видит лишь ухмыляющееся лицо Юры. Юра по тротуару идет под мостом, а потом запрыгивает на небольшой подъем между балок, держащие мост, и зачитывает все надписи на стенках. У него после этого руки в пыли и колени грязные, но он радуется, так что Никита лишь вздыхает и трепет того по копне кудрявых волос.       Юра на склоне успевает руки расцарапать и на коленях синяки получить, пока спускался. Они сидят у Никиты дома, пока тот Юру заштопывает. Пластыри клеит, к синякам лед прикладывает, пока последний говорит обо всем и ни о чем одновременно. Он говорит о том, как завтра надо будет в другой двор сходить, как вчера такую шаву съел, Никит, лучшая во всем городе, жаль тебе нельзя.       Он говорит о том, как волнуется из-за поступления. У него в уголках глаз влага собираться начинает, он расстраивается, и Никита смотрит с сожалением на Юру. Пара блестящих слезинок падает на щеки, но Юра сразу же их рукой стирает под тихое «прости», но Никита с колен поднимается и целует того в щеку, обнимает, крепко, приговаривая всякие нежности, чтобы он успокоился. Ведь все нормально будет, Юр, я уверен, ты молодец. И Юра хватается за Никиту и плачет чуть-чуть, негромко, тихо. От Юры конфетами пахнет вперемешку с табаком. Юра говорит тихое «спасибо» и утыкается лбом в чужой лоб.       - Тебе всего семнадцать, - вздыхает Никита.