Никотин и слёзы

– Юра, я тебя люблю. Тишина повисает в комнате на несколько долгих, невообразимо долгих секунд. У Юры в голове только бегущая строка с бесконечно повторяющимся «Пиздец», но брошенная граната наконец взрывается, и он отвисает. – Какого хуя? – тихо и хрипло вопрошает Юра, не глядя на друга. Не зная, как на него вообще теперь смотреть. Рука, до этого сжимающая чужую кисть медленно ослабляет хватку и возвращается на колено Татищева, а молчание всё ещё висит. – Юр, я… – Костя начинает что-то говорить, но быстро сминается, и Юра боковым зрением замечает, как падает на диван потянувшаяся было к нему рука Кости. – Какого, блять, хуя? – Юра поднимается с дивана, и голос его становится громче. В нём и непонимание, и обида, и злость. Юра сам не знает, что и почему чувствует, но ему неприятно, ему больно, ему страшно. Его мир перевернул лучший друг, которому Юра доверял больше, чем самому себе, и это не укладывается в голове. Казалось бы, он уже слышал эти слова. Ночью, когда Костя бредил. И даже правильно понял смысл произнесённого. Но это не помогало ни капли. Вот ни капелюшечки. Потому что всё, что Юра понял, он отрицал. Не верил. Не хотел и не собирался в это верить. Геи – это плохо. Мальчики не могут любить мальчиков. Это грех. Это болезнь в конце концов! И Костя… болен… – Ты… – взгляд у Кости, как у побитого щенка, но он с усилием сглатывает и договаривает фразу, – ненавидишь меня за это? И Юра хочет сказать «нет» так же сильно как «да». Он не понимает, что чувствует, но знает, что ему это не нравится. Не нравится летящий в тартары мир. Не нравятся слёзы, наворачивающиеся на глаза Кости. Не нравится, что он, Юра Татищев, простой уральский пацан, оказался в самом эпицентре всего этого пиздеца. – Да, – говорит он тихо. Не так уверенно, как хотелось, но достаточно, чтобы подвести для себя эту черту. Он не будет участвовать в этом театре абсурда, нет, эта роль не для него, пусть его сыграет кто-то другой. А Юра не может. Юра сбегает с подводной лодки, руша все законы физики. Юра уходит. Встаёт и уходит. – Я мразь, – подытоживает он, захлопывая за собой дверь. От этого заключения нисколько не легче, впрочем, Юра и не рассчитывал. Но он не готов к этому. Просто не готов разгребать свои и чужие чувства. – Костян сильный, ему ничего не будет, – убеждает себя Юра, а сам закуривает сигарету. На улице уже темнеет: в зимнее время это происходит рано. Только звёзд, к сожалению, не видно, лишь сплошные угрюмые тучи, будто даже они осуждают Юру за выбор. Но Юра своё решение принял и теперь глушит все свои мысли в непрерывном курении. Сейчас он зайдёт в ближайшую лавку, чтобы купить ещё одну пачку сигарет, потом сядет на поезд до Челябинска, утром заберёт детей у Даниса. И будет жить. Как раньше. Только без Кости. Нет, без друга гея, который в него влюбился. Который перевернул всё, что мог, и оставил Юру разгребать. Только Юра разгребать не будет, только снова спихнёт всё в дальний угол. И постарается забыть. С такими планами Юра покидает Екатеринбург.

***

Дома Юре неожиданно тяжко. Всё валится из рук: из головы не выходят слова и слёзы Кости. Юра уже даже не может понять, что именно он слышал и видел сам, а что додумал, но под сердцем противно ноет. – Костян сам виноват, кто его за язык тянул? – снова стоит на балконе Юра. Сигарет он уже не считает. За прошедшую неделю давным-давно перевалило за сотню, но Юре плевать. Ему нужно выкурить из груди это давящее чувство вины. Потому что виноват не он. Виноват Костя. И отказываться от своих решений Юра не собирается. – Ты бросил его там одного, – подсказывает подсознание, вновь и вновь подпитывая противное чувство. – К чёрту всё, – плюётся Юра и возвращается в квартиру, в который раз оставляя без ответов забредающие не туда мысли. Если бы было соревнование по побегу от ответственности, Юра бы его выиграл. Его квартира за прошедшее время стала какой-то холодной и неуютной. Без частых появлений хозяйственного Уралова уборку Юра сделал всего один раз, когда, помогая Снежинску достать с антресолей тёплые вещи к предстоящей зиме, вывернул на себя пару коробок с разным хламом и кучей пыли. Из дальних комнат слышатся весёлые детские голоса. Только они оживляют этот воцарившийся в квартире холод и мрак, так что Юра невольно прислушивается к ним. А потом вспоминает. Вспоминает, как они с Костей так же носились и смеялись, маленькие, наивные и такие до пизды счастливые. На сердце снова становится больно, и Юра недовольно морщится: где это всё теперь? Где счастье? Где дружба? Где всё это? – В старой екатеринбургской квартире, из который ты так позорно сбежал, – едко отвечает подсознание, и Юра тихо бьётся головой о ближайшую стену, лишь бы прогнать этот назойливый голос из своих мыслей. Разобравшись с этим, Юра идёт на кухню, где недавно ставил вариться пельмени. Как раз должны быть готовы. Минута уходит на то, чтобы разложить еду по тарелкам, а после Юре всё же приходится прерывать детскую идиллию. – Серёга, Катюха, кушать идите, хватит мракобеситься! – разносится по квартире его звучный, но слегка охрипший от почти непрерывного курения голос. Татищевы-младшие, хоть и не сразу, но прибегают на зов отца, продолжая всё так же весело щекотать друг друга на ходу. Юре почему-то тошно. Юра уходит с кухни, даже не пожелав детям приятного аппетита. – Папочка! – уже почти возле своей комнаты Юра неожиданно чувствует, как кто-то схватил его за штанину. Он оборачивается на свою младшую дочурку и смотрит немного недоуменно, потому что девочка непривычно долго молчит. – Что такое, снежинка? – наконец нежно спрашивает он, чтобы подтолкнуть разговор. Снежинск заметно смущается, но детская наивность и энтузиазм всё же не дают ей продолжать молчать: – Папочка, можно я на этих выходных поеду к дяде Косте? Юру будто током прошибает. – Прости, Катюш, дядя Костя болеет, к нему нельзя, ты же знаешь, – внезапно осипшим голосом отвечает Юра и отводит взгляд, потому что видеть, как искорки в глазах дочери гаснут, очень больно. Наверное, искорки в глазах Кости он потушил тоже… – Дядя Костя уже долго болеет, – печально вздыхает Снежинск. – Думаю, скоро поправится, – сил на то, чтобы сказать это будничным тоном, Юре требуется неожиданно много. – А может ему нужно помочь? – в глазках у Кати снова загорается надежда, но… Юра не может, правда не может по-другому. – Дядя Костя сильный, он сам справится, – говорит он твёрдо, чтобы пресечь дальнейшие вопросы, но на самом деле, сам не зная, верит ли в это. Раньше Юра верил. Верил, что Костя – скала. Друг, на которого можно положиться во всём. А сейчас он не знает, чему верить. Что из всего между ними было правдой? Если Костя был в него влюблён, значит… Значит что? Юра не понимает, его мысли снова и снова заходят в тупик, аргументы растворяются, как лёд в пустыне, и только уже принятое решение, от которого Юра не готов отказаться вот так просто, помогает держаться хоть за что-то. – Конечно, дядя Костя очень сильный, – улыбается Снежинск, выводя отца из ступора. Она убегает обратно на кухню, а Юра смотрит ей вслед, и почему-то у него чувство, что Катя понимает эту жизнь лучше, чем он.