Никотин и слёзы

Костя подходит к окну и смотрит, как Катя Татищева уходит всё дальше и дальше от его дома. Косте на мгновение кажется, что в его душе снова что-то разбивается, но он тут же качает головой: всё, что можно разбить, было разбито, когда он две недели назад точно также провожал Юру взглядом сквозь пелену слёз. После ухода Юры Костя не чувствовал себя иначе как разбитым, измельченным до мельчайших осколков и втоптанным в грязь. Он точно помнил, что не смог сдержать слёз. Искренних и неимоверно горьких. На самом деле, даже не пытался: больше не для кого было выглядеть сильным, не для кого притворяться тем, кем он не являлся. Он знал, должен был знать, что всё так и закончится, что термин «счастье» придумали не для него. Однако он позволил какой-то бессмысленной надежде зародиться в душе, позволил этой надежде выплеснуться наружу, позволил ей говорить вместо разума. И вот к чему это привело. Боль, сплошная, беспросветная боль. Костя думал, что утонет в ней и больше никогда не всплывёт со дна. Как только Юра скрылся за поворотом, Костя сполз по стене и плакал, плакал, плакал. Сил больше не было ни на что, ни на курение, ни на крики, ни на борьбу с собой. Только на то, чтобы выползти на крышу и скинуться с неё к чёртовой бабушке. Но города не умирают. Костя ещё никогда так не проклинал собственное бессмертие. Сейчас Костя может только тяжело вздыхать, вспоминая то отчаянное желание наконец сбежать от боли. Потому что не сбежать. Потому что она всегда рядом. Потому что она его единственная и самая верная спутница. Больше никто не спрашивает его, всё ли с ним в порядке, и Костя уныло празднует это, ведь ему не приходится никому врать. Он не скала, которая всё превозможет, всегда это знал, и теперь нет нужды доказывать кому-то эту ложь, пытаться вывезти на себе больше груза, чем он способен. Он принял всё это, принял как новый фундамент своей жизни и после нескольких дней беспросветного жара и боли ухудшившегося самочувствия с головой окунулся в арктический холод работы. Только работа, бумажки, отчёты и проекты. Никаких чувств. Только боль, не заглушающаяся, лишь отошедшая на задний план. Только работа, занимающая все его мысли, которым он не позволяет возвращаться к человеку, который был самым дорогим, что у него когда-либо было. Катя своим приходом чуть не обрушила весь этот с таким трудом выстроенный баланс. Как только Костя увидел её на пороге, он снова почувствовал. Он не хотел этого, это было больно, больнее, чем просто существовать не задумываясь ни о чём и не зная ничего, потому что он скучал, скучал по этой прелестной девочке, читающей энциклопедии по атомной энергетике и мечтающей вырасти, скучал по её отцу, на чьё имя его сердце всё ещё отчаянно хотело трепыхаться, скучал по всему, чего сам лишил себя, выстроив эти стены. Но вместе с тем, Костя не мог себе позволить снова это чувствовать. Потому что он знал – ещё секунда, и он бы обнял Катю, прижал бы её к своей груди, услышал бы биение её маленького сердечка и уже не смог бы остановиться, не смог бы отпустить её вот так просто. Но ей нельзя общаться с таким человеком, как он, нельзя общаться с больным, ненормальным, влюблённым в её отца. Нельзя, просто нельзя. Это последнее, что Костя может сделать для Юры: обезопасить его дочь. Косте больно вспоминать непонимание и разочарование на лице Кати, которая всегда смотрела на него не иначе, как с восторгом. Но так лучше для неё же. Он просто не может по-другому. Ради Юры, которого его несчастное сердце всё ещё любит до потери пульса. Он сползает по стенке. Ему тошно от боли, тошно от того, что он творит со своей жизнью, тошно от себя. Он давит руками на виски, но не выдавить из головы того, как Юра отвечает «да» на вопрос о ненависти, не выдавить любви, которая всё ещё теплится в разбитых осколках его души, не выдавить собственной ненависти на себя за всё, за всё на свете. Сейчас ему нужно взять себя в руки, собрать бумаги и снова заполнить данными несколько сотен страниц. Нужно снова задавить в себе всё, что едва не пробудилось и оставить только боль, от которой невозможно избавиться. Нужно исполнять свои функции города, а остальное похоронить там, где никому до этого не будет дела. Костя отрывается от стенки только через несколько часов и окидывает пустым взглядом рабочий стол.

***

Юра собирается на собрание округа, впервые не понимая, какие чувства вызывает у него эта встреча. Обычно он просто не в восторге от необходимости ехать в другой город только из-за работы, но вполне рад встрече с остальными городами. Теперь же Юра не может отделаться от мыслей, что там будет Костя. Костя, который признался Юре в любви. Костя, которому Юра сказал, что ненавидит его. Слова Снежинска не выходят у мужчины из головы. Она говорила, что он скучает по другу, и Юра просто не может больше отрицать её правоту. Он без Кости чувствует себя неполным, незавершённым. И встречи с ним он ждёт и боится одновременно. Однако прятаться – выход для трусов. Трусом Юра себя признавать не собирается, что бы ни шептало ему назойливое подсознание, потому садится на автобус до Екатеринбурга, отказываясь от привычной музыки в наушниках, чтобы обдумать предстоящую встречу. В зале для их собрания Челябинск на удивление появляется сильно заранее, но вместо того, чтобы расстроиться этому, он думает о том, что это неплохой шанс поговорить с Костей. Не то чтобы Юра даже после нескольких часов размышлений знает о чём им говорить, но собственное рвение с удивлением оценивает. Впрочем, Костя лёгкой рукой рушит этот едва начавший формироваться план. Он опаздывает. Такого на памяти Уральского округа ещё не случалось и Юра ловит в зале тревожные шепотки. Он и сам чувствует неладное и все его принципы в этот момент готовы отойти на второй план: Екатеринбург никогда не опаздывает на собрания. Не без уважительной причины и предупреждения. Чего, судя по взглядам городов, никто из них не получал. Юра невольно проматывает в голове слова Кати о том, как плохо Костя выглядел при их встрече, и на него неожиданно начинает давить вина, которой он упорно избегал всё это время. Ведь Костя действительно болел, ему действительно было очень плохо и то, что ночная высокая температура не возвращалась в течение дня, не значило, что Костя поправился. А Юра его бросил, бросил одного. Юра морщится и склоняет голову, чувствуя, как обращает на него свой давящий взгляд Тюмень. Скрыть что-то от такой мудрой женщины, как Таня, практически невозможно, и Юра не особо удивлён, что она видит его насквозь, только сильнее склоняет голову под этой тяжестью. Внезапно дверь распахивается, привлекая к себе взгляды всех сидящих. В зал медленно проходит Константин Уралов. – Прошу прощения за опоздание, – голос столицы округа отдаёт хрипотцой, а взгляд такой отстранённый, будто сам Костя на заседание всё же так и не явился, но он спокойно проходит к своему месту и садится, не уступая никому шанса задать хоть один вопрос, – Приступим сразу к делам. Прервавшееся с приходом Екатеринбурга шушуканье возобновляется в преддверии начала решения всех насущных и не очень проблем, а Юра просто смотрит на усевшегося Костю, смотрит и не узнаёт. Его взгляд цепляется за неестественную прямоту плеч, за бледное осунувшееся лицо и умопомрачительные синяки под глазами… А потом он смотрит в сами глаза. Сердце падает куда-то вниз. В родных тёплых, словно расплавленное золото, глазах Юра видит только холод, холод и ещё раз холод. Они кажутся пустыми, поблекшими и какими-то неживыми. Юра не может поверить, что это глаза его Кости, а не чьи-то чужие, и только упрямая совесть вопит: «Смотри, до чего ты его довёл». Юре становится тошно. Пока он сидел у себя дома, каждый день проводя в компании детей, своей любящей семье, и жалел себя, виня Костю во всех смертных грехах, Костя страдал в одиночестве. Юру впервые настолько ясно пронзает осознанием, что больно было не только ему, и он не может понять, как мог так долго даже не задумываться об этом, просто в мгновение ока обрубить все связи с человеком, который был для него самым дорогим все три века их жизни, просто сказать, что ненавидит и уйти. Мысль избавиться от неожиданного осознания и вернуться к спокойному неведению манит Юру неимоверно, но Юра не хочет, не хочет снова забывать о Косте и том, что ему может быть плохо. Не хочет винить Костю, ведь он, Юра Татищев, сам хлопнул дверью. За подобными мыслями собрание проходит незаметно. Сидящему рядом Кургану даже приходится пихнуть Юру, чтобы тот ответил, когда к нему обратились, но в основном он не спешит участвовать в бурных обсуждениях, только смотрит на Костю, который тоже старается преимущественно молчать и выглядит таким измождённым, будто готов упасть прямо на месте. Юра смотрит и понимает, нет, даже в тот самый злосчастный день он не ненавидел Костю. Что бы тот к нему не чувствовал, дружбу или любовь, Юра просто не верит, что их всеобъемлющую связь можно впихнуть в какие-то одни рамки. Может это всегда было чуть больше, чем он привык считать? Может он готов сделать хоть что-то, чтобы не потерять навсегда своего Костю? Потому что Катя была права. Юре нужен Костя. А Косте нужен Юра. Собрание завершается так внезапно, что Юре остаётся только непонимающе вертеть головой и наблюдать за тем, как все собираются. Илья отпускает пару шуточек о том, как Челябинск проспал всё собрание, но внимание того сосредоточено лишь на Косте, поспешно скрывающемся за дверьми. Юра сжимает руки в кулаки. Им надо поговорить, теперь он знает это точно. Он уверен: им нужно это как воздух. И он запрещает себе отступаться от принятого решения. Может он не будет догонять Костю прямо сейчас и сначала подготовится к разговору, но теперь он готов брать это в свои руки и спасать, спасать и себя, и Костю. Выходя из зала Юра ловит на себе одобрительный взгляд Тюмени. Горькая улыбка касается его губ, прибавляя ему ещё больше решительности.