Сок Оливы

В небе стоят крылья. Твердь рассечена белыми перьями, словно кто-то высыпал сверху мраморной крошки, и она легла этим единственным невозможным узором. Крылья движутся — или нет, это крошка падает сверху, опускается сетью. Воздух свистит. Свистит, как стрела. Просветы сети велики — сейчас она упадет, и останется лишь синева. Что-то мешает следить за замыслом крыл — саднит под ключицей, свербит в горле. Взмах крыла — резкий, как взмах гладиуса — и столь же острый: он располосовал синеву, вот она разверзается раной, в полнебосвода, словно рвется храмовая завеса… И слышен свист. И в этой горней бездне… за тканью неба… Боги, ведь это чистое пламя, белое пламя! Что-то мешает, жжет грудь… Сеть падает неумолимо, помеха, помеха — но главное уже понято — да и как могло быть иначе, как можно было не знать, не догадаться! Небеса полны пламени и сияния, от него темно в глазах, но оно не опаляет — тогда отчего пылает голова? Боги, еще миг!.. Полмига!.. Вы подарили ослепительный свет — так дайте же время принять подарок… Небеса разверзлись во всю ширь — словно жерло Везувия — и в безмолвном кипении сфер, на выдохе, слышен голос: — Фла-а-ви-ий!.. Соленая капля скользнула в угол рта. Она источает пьянящий, знакомый, но никак не вспоминаемый запах. Вот вторая капля устремляется вослед первой… У нее терпкий вкус, соленый вкус… Небеса меркнут, а с ними и весь свет — и над головой, и перед глазами, и только вкус капель заполнил все существо, вкус и запах, и цветение клейких веток, и тени, тени от листьев. Это сок оливы. Как странно — кровь масличного дерева перелилась в человека… Это сок оливы…

_________________________

…Ты лежишь на тонком сирийском полотне и мечешься в жару. Тебе восемь лет. Твой отец — всадник Азиний Сабин — очень богат. Персидские походы императора Аврелиана принесли ему большой достаток, доброе имя в кругу преторианцев и две ужасные раны, по вине каждой из которых он в свои сорок лет вынужден предаваться сибаритству. Он сильно хромает, его правый глаз почти слеп, на лице кривой глубокий шрам — подарок сирийского конника. Он не выносит книг и длинных рассуждений, он забыл, как выглядит Рим, он простой солдат Империи. И его сибаритство так же грубо, как легионное мародерство в захваченной столице. Но он любит тебя. Ты — это все, что у него есть. Твою мать он выгнал за распутство. Но куда вернее, что она убежала от него сама. Ты никогда не осуждал ее, ты ее почти не знал. Но глядя на тебя можно утверждать: она была божественно красива. Вы живете в Себастии, это небольшой городишко в Передней Азии. Здесь расквартирована знаменитая себастийския когорта, и всех развлечений — кабаки да арена. Вилла Азиния Сабина стоит на краю города, рядом с оливовой рощей. Он честно заслужил и ее, и эту рощу, и покой. Но он беспокоен. Император Аврелиан — прекрасный полководец и отважный боец — мрачен и жесток характером, он короновался еще в Финикии, он открыто провозгласил себя богом. Сенат от него этого не ожидал. Рим, презирающий плебеев, терпит только плебеев, и сносит головы царям. Рим уже двести лет как принципат, но Рим хочет думать, что он — республика. Жизнь императора Аврелиана на волоске. Это говорят все. Особенно войсковые друзья, с которыми твой отец регулярно пирует в сумраке триклиния. А твой отец связан с жизнью императора, он принес ему не одну победу. Они очень похожи — Аврелиан и твой отец. Старая солдатская закваска. Но твой отец хитрее. Когда Аврелиан надел корону — Азиний Сабин уехал в глушь. Но теперь он боится. У людей длинная память. Рабыня Меропа шепчет над тобой, заговаривает болезнь. Обложила ложе пахучими травами, сунула курящийся корень домашним богам Ларам, теперь теребит жгут, рвет на кусочки. Вторая рабыня Тимофея — та, что помоложе — вытирает тебе лоб. Она всегда печальна. После полуночи ей нужно идти к гостям твоего отца. Твой отец знает, что как только он придет — ты тут же поправишься. Но он не может. Он очень боится. Он совещается с друзьями в триклинии. Три часа по полуночи. Сейчас они потребуют рабынь и флейтисток, а возможно, и пару гладиаторов. Потому что и в Себастии они стопроцентные римляне.

* * *

Ты бредишь облаками, похожими на крылья не то легионных орлов, не то тех невиданных летящих созданий, что обитают за твердью. Ты бредишь мечом, вспарывающим небосвод. Это Тимофея наговорила тебе чуши. Конечно, Меропа знает куда больше историй, забавных и страшных, и смешных, а Тимофея все крутится вокруг одной. Зато это и вправду чудесная история. Это история похода, или завоевания. Вроде приключений Язона и его аргонавтов. Только у Тимофеи путешественники — не герои и воины, а простые люди — рыбаки, поселяне, пахари. И они составили отряд, и пошли искать Небесный град. Выше Олимпа, больше Рима, говорит Тимофея, тот город. А вел их настоящий царь той земли, но переодетый под простого человека. И только те, кто поверили ему, были взяты им в поход. А как не поверить, когда у вождя их знаки царского величия были. Лечить умел наложением рук, из мертвых поднимал, а порой свет от него яркий исходил. И даже сама одежда его без единого шва была сделана. — Врешь! — говорит Меропа тихой Тимофее, поскольку та так рассказывает, словно не сказку плетет, а великую правду тайно выдает. — Не вру, — прищуривается Тимофея. — Не хочешь слушать — так молчи, не перебивай. — Умершие не восстают, — усмехается Меропа. — А восстали бы, так был бы тут конец света. — И будет конец света, — кивает Тимофея. — Как встанут все умершие — так и будет. — Еще чего! — хмыкает Меропа. — Это ж надо придумать! Они ж, почитай, гниют. А кто погорел, или хищник кого задрал… Ну надо же! Постыдилась бы хоть так врать. И страсти такие говорить. При ребенке… — Ладно, Меропа, не веришь — я и не заставляю. А только будет конец света, и встанут мертвые — и царь Небесного града выйдет к ним сам, и будет всех судить. Всех — по делам их. И кто худое делал, кровь невинную проливал, блудил или копил золото, кто от зависти на брата пошел, кто обирал нищих — тот смертью умрет навсегда, и в муках вечных будет под землей маяться. А кто терпел да молчал, да кроток был — тот и войдет в Небесный град, и с царем сядет. — Да!.. — выкатила глаза Меропа, и неясно, насмешку готовит, или так речи лишилась. — Ишь!.. Но ведь врешь. Так-то оно конечно, да больно складно выходит, не по-людски. Не бывает так, а значит — врешь. — Не вру, — опускает глаза тишайшая Тимофея, и улыбается отчего-то. — Конечно, — продолжает Меропа, — жди, будет царь твой с нищими якшаться. Они, чай, вмиг град твой разграбят, и станут свиней хуже. — Не-ет, — грозит Тимофея, — во град только кроткие да терпеливые войдут, я же говорила. Те, кто царя любит. А если любишь кого — не станешь имущество его грабить. — По тебе, Тимофея, выходит, что все рабы да нищие хорошие, а все богачи да воины — плохие. Вон Луций наш, что побил тебя давеча да силой взял — он тоже что ль к царю пойдет? — Если Луций поверит царю и полюбит его — он станет совсем другим. И пойдет в град… И если богач поверит — пойдет. — Совсем царь твой как император наш. Кто ему верит — тот с ним и пирует до поры. А кто не верит — тот на копьях. — Да что ты сравниваешь царя Небес и нашего принцепса! — взвилась тут Тимофея, всю тишь свою растеряла, словно львица перед прыжком. — На небесах другой закон! Там все по-справедливости! Царь небесный на земле бродягою одет был, и жил впроголодь, и был честнее всех! Ему не нужны лицемеры! Он прямо в душу смотрит! А лицемеры и правители земные его убили. А он их проклял. — А!.. — довольно кивает Меропа. — Убили значит царя твоего. За себя постоять не мог со всеми чудесами своими. Что ж о прочих говорить. — Он и не собирался защищаться, — упирает руки в боки Тимофея. — Он знал, что его убьют. Казнят как раба и вора. Но убийцы его себя сами наказали. Он так и сказал. — Не такой и добрый, значит, царь твой. Упрям, как вол. Хотел, значит, наказать правителей и судей богатых. Жизни не пожалел, чтоб наказать… Да… А ты дура набитая, хоть с Афин родом. — А! — машет рукой Тимофея, вмиг скромницей став и на место усевшись. — Тебе хоть колоду теши на голове… Знать, не для тебя царство обещанное. — Да уж поболе твоего ума-то скопила… Дурь всякую несешь, и тешишься. Дура сама и басни твои дурацкие. Мертвечина одна — то покойники встанут, то царя доброго убили, то судить мертвых еще. Тьфу…

* * *

Как все дети, ты боишься мертвых. Ты никогда не думал, что однаж­ды все, кто окружает тебя, умрут. Это не укладывается в голове, потому что это невозможно. Вот есть Меропа — с лицом как печеное яблоко, с ясными глазами, грузная и добрая. Она была всегда. Вот есть Тимофея, тонкая, задумчивая, коса в два ряда вокруг головы. Есть и всегда будет отец. А что было бы, если бы однажды его не стало? Что? Бездна подкра­дывается так близко, что кажется — огромная черная рука сжимает сердце словно губку. И, конечно, тебе и в голову не приходит, что однажды ты умрешь сам. Как может то, что есть — однажды перестать быть? Что за страшное и загадочное слово — смерть? Ты не согласен с распадом, уж лучше пусть мертвые однажды встанут. Это лучше, чем ничего. Хотя ты очень боишься мертвых. Что они делают в своих могилах? Чем заняты? Что думают о живых? А Тимофея и рада, что нашла слушателя. Она говорит — в каждом есть бессмертная часть, зовется душой. Душа после смерти остается как есть, и идет туда, куда захочет. Только на земле ей быть заповедано. Душа идет в странствие — вроде похода или завоевания… Опять она за свое. Но уж лучше знать, что после смерти будет еще что-то интересное, чем верить, будто души вечно скитаются по царству теней и стонут там от тоски. Тимофея говорит — когда Небесный царь умер — он умер добровольно за всех людей, чтобы их души были свободны после смерти. Он своей кровью смыл их оковы. Свобода всегда покупается кровью. Все хорошие и настоящие вещи связаны с кровью. Кровное родство, рождение детей, жертвы богам… Потому Небесный царь сам принес себя в жертву. Это тебе совершенно чуждо. Ты не понимаешь — как можно дать себя убить, принести себя в жертву. Зачем? Твой отец дважды ранен, и отнюдь не рад этому. Он до сих пор проклинает сирийского конника, что изуродовал его лицо, и желает ему скорейшей и мучительной погибели. — Ради всех людей. Чтобы всех спасти. — От чего спасти? — От смерти вечной. — Но ты же говоришь, что все всё равно умирают. — Теперь можно умереть не насовсем. Сначала умереть — а после воскреснуть. Как царь. Совсем запутала тебя Тимофея. Но тебе хочется обмануть смерть, и ты слушаешь ее истории. Тихая Тимофея любит описывать кровь. Как она рассказывала тебе о смерти своего царя! Словно он победу одержал, а не проиграл поход свой. И — странное дело — говорила тебе Меропа, как добыл золотое руно Язон, всех обхитрил, и правителей, и мудрецов, и жену-чародейку нашел, и отряд весь сохранил, и на родину с победой вернулся. И вроде бы, радостно должно быть от этой истории, но ты смотришь на нее как на небылицу, и сотня вопросов возникает: а куда делось золотое руно? А где царство Язона? Долго ли жил он с женой своей? Были ли дети? И что с обманутыми царями приключилось? И продолжает Меропа — руно золотое сокрылось, было у Язона двое сыновей, но жили они с женой не долго и не очень счастливо, поскольку по родине своей жена маялась, а Язон, как сам царем стал, решил жениться на другой. Тогда первая жена, из странствий привезенная, разгневалась — и убила своих детей. И невесту Язона убила. И себя. И остался Язон один, старый и несчастный. Пошел к кораблю своему, что весь прогнил уже, лег под корму, стал молодость вспоминать — а корабль возьми да развались. И умер Язон под обломками своего путешествия. Вот и конец истории. И совсем от нее не радостно. Потому что не понятно — что теперь делать. Уж коли такой герой, как Язон, счастья не нашел, остальным и пытаться нечего. А у Тимофеи все наоборот. В поход собрались, чтобы не найти — а принести, не взять — а отдать. За моря не плавали, зато по водам ходили. Подвигов не совершали, только притчи да истории рассказывали — про виноградарей, про невест со светильниками, про сына, что в отчий дом вернулся. Царь детей не имел — потому и не терял их, а имел учеников, которых и любил больше отца с матерью. И не женился — оттого, видно, и не портил никто ему жизнь. А имел возле себя женщин добрых, что слушали его и за ним ходили. И короны не надел, и не убил никого, а совсем наоборот — сам погиб, да так страшно, что гром с небес ударил. Тут ученики его любимые его и предали, и разбежались все, а один еще раньше его на смерть послал — продал римлянам и судьям за тридцать монет. Странная история — вроде, смертью кончается, а выходит, что это в ней самое главное. Так Тимофея рассказывает. И когда начинает она про казнь говорить, как мучили и били легионеры царя небесного, как руки ему и ноги гвоздями пробили — ты закрываешь уши и кричишь, чтобы перестала, но Тимофея досказывает все до конца. А потом добавляет: а на третий день встал царь из мертвых, как и предсказывал, и ученикам своим явился, что предали его, и радовались все, и одарил их царь не золотом и серебром, а даром на всех языках и наречиях истину говорить. И распался отряд. Тут все и кончилось. Но оказывается, что только началось. Одно тебе непонятно — отчего небесный царь так невзрачен. Вот Язон — другое дело. Росту огромного, силы невиданной, кудри золотые. А у Тимофеи выходит оборванец черный, как галка, тощий да такой слабый, что столб деревянный унести не мог — помогали ему. Как же так получилось? Вон Прометей на скале своей сколько висел, пока орел его клевал. А этот умер сразу почти. Отчего небесный сын таким выходит? Зато другие в воде тонули… Ты растерян. А Тимофея масла в огонь подливает — говорит, небесный сын на земле обычным человеком ходил, не героем. Потому что герои не спасли людей. Это под силу только богу. Он, чтобы всех спасти, в человека обычного превратился, чтобы остальных людей лучше понять. — Какому богу? — Единому. Отцу. Это новость. Но новость эта кажется давно забытой правдой. Потому что только отец любит по-настоящему. Хотя и занят вечно. Но уж если что случится — тут же придет и спасет.

* * *

Ставка себастийской когорты кипит — ты знаешь это со слов отца. Жена императора Одената, правящего до гибели всем Востоком, отказалась признать Аврелиана императором и принцепсом, и официально передала власть над Сирией, Малой Азией, Египтом и Александрией своему сыну Вабаллату. Страшная женщина Зенобия Августа. Затеяла войну. Мечутся легаты и центурионы себастийские — не знают, кому присягать. Троих гонцов уже фалернским опоили, из коих один от Аврелиана прибыл, один от Зенобии и один от имени Сената. И все требуют идти к Пальмире. Твой отец мрачен. Призвал к себе гадателя сарацинского и с ним заперся. Ты слоняешься по дому, среди персидских ковров и греческих огромных амфор. Тебя душит этот дом, и больше всего на свете интересует таинственная Пальмира. Это слово похоже на имя царицы. И ты вместо того, чтобы плыть или ехать к Пальмире, где есть многоколонные храмы, гранитные гавани, пирамиды и висячие сады, одним словом — вместо путешествия или завоевания ты должен прозябать в этом захолустье, вместе с рабами и женщинами. В то время как некоторые счастливцы — легионеры, контуберналы и прочие мужи меча — едут заниматься настоящим делом. «Я буду легионером, — мстительно пинаешь ты краснобокую вазу, что глухо гудит, насмехаясь. — Я буду центурионом!» На самом деле ты хочешь сказать совсем другое, но это огромная тайна — даже для тебя. Ты хочешь сказать: «Я хочу увидеть Рим».

* * *

Твой учитель математики и греческого — раб Мелиор, купленный отцом за круглую сумму — неоднократно бит на заднем дворе, поскольку никак не оправдывает своей цены. Ты не хочешь знать ни математики, ни геометрии, ни Архимедовой ванны, ни Пифагоровых штанов. Слава богам, ты выучил грамматику. Но не греческую. Ты еле ползешь по «Метаморфозам», ты путаешь весь олимпийский пантеон, и из всех божественных и поучительных историй знаешь наверняка лишь одну — как Аполлон убил диском своего любимца Гиацинта. Это самая короткая история, и вовсе не значительная, но ты и ее перевираешь. Выходит у тебя, что бог ученика своего молодого специально прибил, а не по оплошности — поскольку даровит весьма Гиацинт был в воинских искусствах, и богу глаз колол. Ругается Мелиор и очи к потолку возводит от такого нерадения, но что раб господину возразит? Только знай подставляй спину. Однако же отцу твоему Мелиор нашел что сказать. А именно, что учить тебя надобно не как патриция родовитого, а как воина и всадника, одним словом, давно пора ребенку всерьез браться за меч.

* * *

Тебе тринадцать лет. Отец учит тебя ближнему бою, он сам рисует по пыли в тени двора схемы битв, которые выиграл вместе с Аврелианом, и рассказывает о знаменитой римской тактике. Но ему трудно поспеть за твоим интересом и твоей ловкостью. Он не хочет ни с кем делить тебя, но он понимает, что погубит тебя в Себастии. Ты слишком много обещаешь. Из тебя вырастет первоклассный боец и хладнокровный полководец, в свои тринадцать лет ты напролом идешь к победе, ты терпишь боль как взрослый мужчина, и ты хитер в бою. Ты хитер, как перс. Гладя тебя по кудрям, Азиний Сабин в ослеплении видит тебя императором Рима. Императором в Риме может стать даже бывший раб, что уж говорить о столь славной крови? Но чтобы стать императором Рима, нужно оказаться в Риме. Ты замираешь — не от отцовских грез о венце цезаря, а от собственных, о Вечном Городе. Ты словно горячий конь, что слишком долго сдерживался теснотой конюшни. Рим — твой Небесный град, ты хочешь всего и сразу — блеска, арены, сенаторской тоги, крови, зрелищ, женщин, рабов и славы. Ты — всадник Флавий Сабин — любимец богов, потомок древних сабинов, победитель, плывущий к Золотому руну. Во дворе конский топот. Запыленный гонец делает круг и выносится назад, за ворота. Это приятель твоего отца — он сделал одолжение, влетев во двор ради пары слов: — Император Аврелиан убит! Да здравствует консул Тацит, император Рима! Трясущимися от возбуждения руками ты крошишь Ларам хлебный мякиш. Кто-то там, на небесах, одарил тебя свыше всякой меры. Вы с отцом едете в Рим.

* * *

Богиня случая Фортуна — сколь много у тебя сторон! Едва пошла погрузка на триеры, как прилетела весть: — Император Тацит мертв! Да здравствует император Флориан! Ты вцепляешься пальцами в обшивку судна — словно уже решено возвращаться в ненавистную Себастию, и клянешься стоять до конца — никто и ничто не оторвет тебя от кормы твоего Арго. Но отец лишь ухмыляется криво: «Пошла свистопляска, семя ромулово…» И верно. Не успели достигнуть Капуи — а уж по дороге летят гонцы: — Император Флориан убит! Да здравствует император Проб! …Твой отец молча разворачивает коня и, бросив тебя среди поднятой пыли, скачет назад, вслед гонцу: — Стой! Я Азиний Сабин, второй иллирийский легион! Который Проб стал императором? — Ты тот Сабин, что прославился при Эмесе? — Да, да! Говори же! — Ты верно понял — это тот Проб, что сражался с тобой в Адриатике! Второй иллирийский легион! А я из Первого! — и гонец, отдав салют, скрывается в пыли. Отец твой, возвратясь, ухмыляется еще шире. — Радуйся, Флавий! — смешно округляет он глаза, копируя кликуш и прорицателей, коими окружал себя последние годы. — Римом правит мой полковой друг. Знаешь, как это называется? — Как? — гарцуешь ты вокруг, смеясь. — Это называется — Удача!

* * *

Ты вступаешь в Рим как триумфатор. Императорский двор полон легионами, как и весь город, и даже во дворце, куда ни посмотри — везде сверкают оперенные шлемы и алые плащи. Те воины, что постарше, узнают твоего отца, руку жмут, словно только его и ждали для полноты триумфа. Но все они для тебя на одно лицо — полубоги. К императору Пробу не прорваться — он прибыл из Иллирии на два дня раньше вас, и разбирается с Сенатом. Сенат — это нож на ноже, и все под тогами, а все тоги — на заговорщиках, таких надо держать в узде и страхе. Пять свобод республиканских вернуть, десять запретить, а пару консулов отправить в ссылку, по виллам родовым, виноградники возделывать. К ночи император расправляется с сенаторами — и вас ведут в его триклиний. Ни о каких делах не может быть и речи — Проб пьян, триклиний превращен в шатер походный, где пировала солдатня — и кое-где еще пирует, не в силах встать. — Сабин! Друг! — кричит Проб, раскрывая руки. — Слава богам, ты тоже здесь, чтоб насладиться моей победой! Это будет почище Эмесы Финикийской! Вина, вина доблестному Азинию Сабину! А что это с тобой за Феб? — Это мой сын, богоравный цезарь! — отвечает отец, садясь рядом с Пробом, который тут же душит его в пьяных объятиях. — Какая жалость! — морщится Проб и припадает к кувшину. — Пусть подойдет! Ты подходишь медленно и твердо, глядя императору в переносицу. Он берет тебя за подбородок и придвигает к осовевшим глазам. Он весь благоухает розовым маслом, медью, вином, конским потом и амброй. У тебя кружится голова. — Божественно! — изрекает Проб. — Ты отдашь мне его? — С радостью, цезарь. — Я сделаю из него преторианца. Центуриона преторианцев. Ты будешь верен своему императору, мальчик? — Я буду верен Великому Риму живой или мертвый, — говоришь ты, целуя императорское запястье. Проб в восторге. — Как зовут твоего сына, Сабин? — Флавий Сабин, цезарь. — Божественно! Флавий Сабин! Однако его будут звать по обычаю просто Сабином, и я каждый раз стану думать, что говорят о тебе… Откуда, говоришь, ты прибыл? — Из Себастии, богоравный. — Фу, какая глушь… Впрочем, себастийская когорта хороша… Присягнула мне из первых. Добрый знак. Сын твой, выходит, Флавий Себастиан. — Выходит так, цезарь, — смеется отец. — А где мать этого Феба, Сабин? Я хочу ее видеть. Или прячешь красавицу от своего императора? — Мать Феба моего сбежала с сарацином. — Потаскуха! Впрочем, это тоже добрый знак. Я найду тебе другую. Однако, все они одинаковы. Распутницы и дуры. Уж мы-то знаем, а, Сабин? — тут император, мигая и кривясь, прижимается к уху твоего отца и шепчет непристойности, отчего оба они приходят в упоение. А ты стоишь посреди блеска и пурпура, которых желал, как на арене, и мысли твои далеко. Язон прибыл в Колхиду. Найдет ли он здесь Золотое Руно?

* * *

— Все мы — воины Империи, и только, — говорит тебе отец. — Выше всех народов стоит Рим, но выше Рима — римский закон. Римский закон совершенен. Поэтому Рим завоевал весь мир. …Вы бредете по Авентинскому холму, с высоты которого Вечный город — словно громадная каменная схема, гранитный свод закона. Что бы там ни думал отец о твоем будущем, сейчас он преподает тебе урок римского гражданства. Настоящий гражданин руководствуется только интересами Империи. Когда-то она была республикой. Но об этом пусть заботится Сенат. Долг любого солдата — повиноваться приказу императора. Это — благо. А верность — главнейшая добродетель. Трусов и предателей Рим убивает. А мужество награждается лавровым венком. Император может попрать закон — тогда он обязан умереть. Потому что и над имератором стоит закон. Счастье для человека — быть полезным Риму, быть его свободным гражданином, нести на себе его печать. Рим донесет свою культуру до крайних варварских земель, до аламанов, бриттов и берберов, он преобразит народы, он даст им пример справедливости, самоотречения и служения. Ты готов к самоотречению и служению, ты ходишь по Вечному Городу словно пьяный. Тебе четырнадцать лет, ты только что надел мужскую тогу, вслед тебе оборачиваются женщины и мужчины. Тебя отметил император. Но отец показал тебе, что между императором и Римом есть разница. Люди смертны и слабы. Бессмертен и совершенен только Закон.

* * *

Император недолго чествовал сам себя в Риме. Дело императора — усмирять вечно бунтующие провинции, а если бунта нет — то инспектировать их и закладывать краеугольные камни. Год жизни в центре мира дал тебе все, что обещал, и даже больше. Ты приписан — в память о подвигах отца — ко второму иллирийскому легиону. Твой наставник, тридцатилетний Марк Курций, делит с тобой оружие и ложе, он силен, простоват, суров лицом, но он хороший учитель. Принимая тебя у отца, он клянется ему жизнью и славой Рима хранить тебя как зеницу ока — таков обычай: воспитать цезарю героя или умереть. Он презирает стратегию — искусны в стратегии только трусы, он признает лишь кровавый ближний бой. Под твоей ключицей алеет курциева отметина — не зевай. Его школа сурова, но результативна. Он точно воспроизводит традиционный и веками освященный список «наук» — терпение, презрение к телу, хладнокровие, уважение к старшим — чего бы они не пожелали — и список вознаграждений: попойка, игра в кости, медный браслет, бордель, арена, сон. Гладиаторским играм Марк Курций придает большое воспитательное значение. Многие гладиаторы — отменные бойцы, бывшие военнопленные, хотя теперь и презренные рабы. Большие цирковые сражения — модель настоящего боя, где все решает личное мужество и хладнокровие. Это самые важные качества воина. К тому же на арене трус умирает первым — таков закон. Презрение гладиатора к смерти, хоть тот и раб — это истинный образец поведения. Вот двадцатка сарматов делает круг почета по арене: сверкает позолота легкого доспеха, открытые лица спокойны, черные перья султанов едва шевелятся под ветром. Через час от них не останется ничего — только красные лужи на песке, заметаемые обслугой. Совершенные машины смерти. Настоящее наслаждение, по мнению Курция, может подарить лишь зрелище смерти. Многие легионеры на самом деле таковы — ничто их так не заводит, как вид огромной битвы, ничто так не веселит кровь, как острая грань между жизнью и последним выдохом, на которой каждый балансирует в меру своего умения и удачи. Марк Курций ни во что не верит, кроме своей фортуны. Одним из ее незначительных, но приятных подарков он считает тебя.